Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 ноября 2017.:

Разговор о себе и о Времени - деликатный, доверительный и правдивый. Диалог размышление

Я имела удовольствие несколько раз беседовать с ним в качестве корреспондента беларуских газет «Літаратура і мастацтва», «Советская Белоруссия», Звязда» и «Чырвоная змена». По поводу столетия с его рождения, мне хочется поделиться своими воспоминаниями и размышлениями о человеке и писателе, с которого лет десять связывала меня искренняя дружба. Прошедший через «Сибирскую академию» (целых 18 лет, с 1937 по 1955 гг.), этот удивительный человек сумел сохранить в душе искренность детского восприятия мира и такой внутренний духовный заряд, что, попадая в его «поле», нельзя не «зарядится» жизнелюбием. А было ему тогда восемьдесят лет!

* * *

Биография Яна Скрыгана – это биография целой исторической эпохи. Он родился 16 ноября, в переломном 1905 году, когда громовые раскаты Первой русской революции пошатнули мир, и наметив новые перспективы, прокатились по всей стране кровавыми волнами репрессий. Ему исполнилось двенадцать лет, когда свершилась Октябрьская революция. Память писателя сохранила незабываемые мгновения детства, неповторимую радость, когда из букв сложилось первое прочитанное слово, события империалистической войны 1915 года, партизанскую борьбу во времена оккупаций – немецкую и польскую; Гражданскую войну; свершения первых пятилеток, коллективизацию и новостройки молодой Советской державы, годы изгнания и репрессий…
«Биография песни моей и моя – одна»- эти слова Максима Танка, ставшие эпиграфом к главной, итоговой книге Яна Скрыгана «Круги», могли бы стать эпиграфом и ко всей его жизненной и творческой биографии, в которой так много вместилось. Писатель вместе с веком шел по дороги жизни и переживал все его подъемы и переломы, трудности и победы.
Один из зачинателей белоруской позы, чей творческий путь начался в 20-х годах прошлого столетия. Ян Скрыган и современник, и ровесник всех поколений советских писателей нового времени. Он встречал Максима Горького в Негорелом, в Минске и в Москве видел Владимира Маяковского. Помнить «неправильной формы лицо» Бориса пастернака, «нарушенное в пропорциях так, что казалось, будто оно состоит из множества лиц, совсем неподходящих друг к другу». Помнит встречу в Доме правительства с Леонидом Леоновым…
Личное знакомство связывает его с классиками белорусской литературы, с народными поэтами Беларуси Янкам Купалам и Якубом Коласом, со Змитроком Бядулей и Цишком Гартным, с Кузьмой Черным и Михасем Зарецким, с Михасем Лыковым и Петрусем Бровкой.
«Мы говорили друг другу на «ты» - вспоминает он о творческой дружбе «Молодняковцев». – На «вы» мы обращались к кому, К Купале, Коласе, Бядуле, Гартному. И по отчеству никого не называли. Если человек был постарше тебя, или малознакомый, или особо уважаемый, то к имени прибавляли «дядька»: дядька Янка, дядька Колась. Любопытно, что у Купалы и у Гартного «дядька» приставляется к имени, а у Коласа и Бядули – к фамилии. А к остальным обращались просто: Михась, Рыгор, Платон…»
О сердечной дружбе Маладняковцев (литературное объединение молодых писателей и поэтов в 20 -30 г. Прошлого века в Беларуси), о неповторимом воодушевлении созидания рассказывают ранние произведения Яна Скрыгана. Первые стихи, подписанные романтическими псевдонимами Янка Пірат и Янка Відук.
«Теперь я гляжу на свою биографию, как на далекий сон, – пишет он, - Моя биография кажется мне очень долгой. И я удивляюсь. Как много в ней вместилось: я узнал трагизм и отчаяние, узнал цену радости и надежды, был на гране того горького ощущения, когда человек остается без родины – не имеет право на нее, и понял какое это великое и дорогое чувство – отечество».
Тридцатые годы… Годы небывалого подъема – годы коллективизации и индустриализации страны… Студент литературно-лингвистического отделения педагогического факультета Белорусского университета, член литературного объединения «Молодняк» и «Литературно-художественной коммуны», молодой писатель активно участвует в строительство новой жизни Беларуси. Он изучает на месте напряженные будни, удивительное, почерпнутое – тут же воплощает в очерки, репортажи, книги. Так появляется его очерки: «Новая земля» (1929г.), «Право на энтузиазм» (1932 г.), публицистические сборники «Пламенеет солнце» (1930 г.) и недописанный портрет» (1931 г.). история могилевской шелковой фабрики «На Тишковом пустыре» (1931 г.).
События социальной значимости и драматизма становятся стержневыми темами его художественного творчества и составили пафос содержания книг: «Заводь в бурях» (1929г.), «Катя Ланякова» (1932г.), «Встречи» (1935г.).
Ян Скрыган начинает работу над романом о козырских партизанах.
Тридцатые годы… Годы небывалых перемен…
Роман так и остался незаконченным. Писателю пришлось местожительство и «сменить профессию». А собранные материалы и рукописи погибли во время войны. Целых восемнадцать лет Скрыгановская муза трудилась на хозяйственном фронте. Но где бы он ни был, - а приходилось работать землекопом, тесляром, водовозом, бухгалтером, ревизором, конюхом, строителем… - всегда в нем жил настоящий творец и поэт своего дела.
В работе бухгалтера Яна Скрыгана привлекал «творческий размах», для него бухгалтерия – «тоже творчество». С любовью писатель вспоминает работу на конном дворе. С нежностью он пишет о «животастой Мушке с весело наставленными ушами» и о жеребчике, к которому «хотелось быть поласковее, чтобы не думал, что люди на свете только злые», об особой «известной только им интимности» в отношениях с «темно-гнедой масти, крупным. Породистым Мойоне», о Ласточке и ее Бутоне…
Где бы он ни был, кем бы он ни был, - всегда в душе жила, согревала надежда, Надежда и Вера в справедливость.
Семнадцатого января 1955 года пришло извещение прокуратуры БССР и человек, «считавший себя уже коренным сибиряком», полюбивший «от всей души Сибирь и сибирскую зиму, с ее сухим ясным морозом», почувствовал, что оставаться не может ни одного часа.
То, «великое, дорогое чувство – отечество звало его в путь. В путь обратный и новый.
Биография Яна Скрыгана – это биография целой исторической эпохи. В ней отразились все перемены: достижения и трудности роста молодого советского государства. Писателю, сотруднику редакции газеты «Мастацкая літаратура» пришлось в 1937 году покинуть родину и поселится в далекой Сибири. Такая беда постигла тогда многих. Многим Моладняковцев пришлось испытать страшную горечь изгнания и расставания (а, сколько из них так и не вернулись в родные края!).
Одним из них был и Ян Скрыган, но как спокойно, «эпично, словно о ком-то другом» он пишет о «Сибирской академии» - без гнева, без злости: «Судьба каждого – это своя судьба, но без судьбы народа – нет и своей судьбы».
И если жизнь писателя, его судьба – это его книги, то Ян Скрыган, с полным основанием может утверждать: «Почти что все, сделанное мною, это какая-то частичка самого себя».
В необычно богатой жизненной судьбе писателя отразилась судьба его народа «на том патриотическом пути», который прошел его современник «не изменив ни шага, даже когда было очень трудно». Всю жизнь он собирал «драгоценные крупинки золотой пыли» (К. Паустовский), всю жизнь выковывал свою «Золотую розу». Писал «Сваю повесть». И Повесть Народа», повесть Истории.
В его итоговой книге «Круги» соединились органично и естественно много книг: «Книга Юности» и «Книга Любви», «Книга Терпения» и «Книга Призна-ний», «Книга Утрат» и Книга Обретений».
 
На мой вопрос: что можно сказать сегодня, отдалившись от книги о принципах и о сути ее своеобразного построения, двадцать лет назад, писатель ответил:
 
- С годами, особенно после того, как была написана «Своя повесть», (позднее названная «Кругами»), у меня зрело такое ощущение, что все написан-ное мною до того времени – это по существу, одна вещь, в ней проходила одна человеческая судьба. Становилась ясным, что повесть и рассказы связанны между собой, они дополняли друг друга. И я начал искать способ, как графически передать это в книге. Здесь впервые была выработана схема, которая с каждой новой публикацией повести уточнялась.
 
- С каждым новым изданием, - поделилась я с писателем свом наблюдением, - в «Кругах» что- то изменяется. Вы продолжаете обдумывать, вносите стилистические правки, меняете названия. Чем мотивирован этот непрестанный процесс создания и совершенствования книги?
 
- В каждом новом издании «Кругов», как правильно заметили, есть изменения. Делается это для большей соответственности, если можно так сказать, содержания и формы. Правки всплывают и созревают постоянно. Давно заботила меня и само определение жанра: «Повесть с отступлениями». Все казалось, что это не совсем точно. И вот, кажется, нашел: «Повесть с досказами».

* * *

За долгие годы работы над книгой своей жизни, писатель обогащал ее новыми главами, дополнял новыми событиями и персонажами, подсвечивая их с различных сторон. Не изменился, а лишь четче прорисовывался, вызревал ее замысел. В Его «Кругах» – судьба человека и судьба эпохи.
В книге четыре раздела – четыре круга: «Пороги» - «тревожная тайна букв» и романтическое открытие мира; «Рассветы» - вдохновенное созидание и восторг обновление; «Тревоги» - боль отчаяния и горечь разлуки; «Постижения» - радость надежды и счастье встречи. А за «кругами» жизни писателя, за кругами его творческой биографии следуют «Прикосновения» - своеобразные созвучия человеческих взаимоотношений.
В русском издании книги (Круги. - Москва: Советский писатель, 1984), Ян Скрыган, в разделе «Прикосновения»), включает один из наших разговоров под названием «Созвучие» (с. 377 – 381).
 
- Ян Алексеевич, в альманахе «Слуцкія песняры» за 1929 год появились стихи, подписанные необычным псевдонимом – Янка Пират. Это были первые, если не ошибаюсь, ваши публикованные произведения. Из истории известно, что на Припяти в далекие времена действительно были пираты, довольно-таки своеобразный, веселый и дерзкий народ. Может быть, молодой поэт почувствовал себя их потомком?
 
- Как и многие прозаики. Сначала классически строгих. Потому что первыми поэтами, которых я читал были Пушкин, Лермонтов и Байрон. Потом это увлечение заменилось свежими веяниями времени – «маладняковским» раскованным стихом, которого требовала новая тематика.
Псевдоним Пират не был отголоском далекой истории Беларуси. В обозри-мом прошлом не было морей в Беларуси, за то у нас текли могучие реки, как Припять: думаю, что на них также своевольничал «веселый и дерзкий народ», но назывался он, скорее всего иначе, по-местному – разбойниками или расколами. К сожалению, «Толковый словарь беларуского языка» слово «раскол» в смысле «разбой» не фиксирует. Так же как и не фиксирует и многие другие слова, без которых трудно почувствовать и наш быт, и совсем недалекое прошлое. Причина моего «пиратства» - в восприятии современности. Молодая советская литература не скрывала свои цели: все старое разрушить, строить новое.
По натуре я был романтик. Байроновский бунт духа импонировал мне. Наивно? Безусловно. К тому же большое значение имела традиция выступать в литературе под псевдонимом – Матей Бурачок, Ядвигин Ш. , - потому что для государственных и просветительных дел беларуский язык был запрещен. Позднее псевдонимы перешли к нашим классикам – Янка Купала, Якуб Колас… Потом к их смене, но уже в качестве моды, - Михась Чарот, Михась Зарецкий, Кузьма Чорный, Язеп Пуща, Алесь Дудар – это все псевдонимы.
 
- В «пиратах» Вы ходили немного, но романтическое начало, стремление заглянуть в глубины человеческой натуры, разгадывать тайны невидимых движений души остались, и посей день в вашем творчестве. Янка Пират превратился в Янку Видука. Как теперь Вы можете объяснить причину и суть этой метаморфозы? Что нового принес Янка Видук?
 
- Очень скоро понял, что символ моего псевдонима ошибочен. Не только потому, что он был искусственно перенесен из чужой почвы, а по своей сути: дело не в разрушении, а в созидании, Особенно остро я чувствовал несостоятельность псевдонима, когда вспомнил. Как в нашем селе Трухановичи вдруг появилось много бумаги. Разной: вырванные из книг страницы и целые тома, некоторые в старых, но в роскошных переплетах, некоторые уже без переплетов. Плотная бумага шла на домашние нужды: ею растаптывали печи, заворачивали продукты; тонкие страницы шли на самокрутки. Было даже особое щегольство в том, чтобы в компании или на улице достать из кармана брюк или из-за пазухи целую пачку вырванных из книги страниц, не спеша оторвать краешек, помять его в пальцах, согнуть в де желобка, насыпать туда махорки… Зачастую в хозяйственном обиходе появлялись бумаги, похожие на рукописи, написанные крупными буквами, даже помнится темно-синей оттенок их. И книги, и бумага были из библиотеки недалекой панской усадьбы.
Почти такое же я видел и в Слуцке, на Тойчанах. В бывшем монастыре ютился сельскохозяйственный техникум. Однажды утром мы шли на занятия мимо церкви, двери которой были широко раскрыты внутрь; на церковном погосте валялись растерзанные фолианты, большие и малые печатные и рукописные листы бумаги, их гонял ветер.
Часто вспоминались мне эти картины. Разрушать легко. А вдруг среди тех бумаг погибли какие-то дорогие знаки нашей истории?
Какое же слово найти, чтобы вложить в него новый символ?
В нашем огороде, в траве возле забора, каждый год само собой вырастало незамысловатое растеньице. На высоком тоненьком стебельке небольшая продолговатая серая головка с дырочками у самой шапочке. Когда маковка созревала, ее раскачивал и пригибал к земле ветер, и крохотные семена через дырочки высыпались. Дикий мак. Этот мак-самосейка имеет народное название видук. Меня привлекла заложенная в нем идея самосохранения вида, чтобы использовать ее в качестве нового псевдонима. Вот так и появился Видук.
Молодые люди теперь даже слова такого не знают. Особенно легко забывает народные слова сельская молодежь, которую не научили любить землю, и она бежит в город. Правда, связи с селом остаются, но чаще всего только в силу меркантильных соображений: из села в город легко плывут «дары природы», а иногда и помощь на «Жигули». В 1970 году вышел в свет справочник «Писатели Советской Беларуси», в нем был указан и мой псевдоним. Но то ли редактор, то ли корректор (предполагаю, что из села) решил, что в слове допущена ошибка, и исправил ее: написал «Виадук».
Но натурфилософская сущность моего нового псевдонима, который символизировал бесконечность жизни, не долго служила делу. Основание было самое простое: зачем убегать от самого себя?
 
- Итак, свой творческий пут Вы начали со стихов. Почему часто происходить так, что из «царства поэзии» многие переходят к прозе?

- Это тоже связано с романтикой первых лет установления новой жизни. Молодая литература четко делилась на два способа изображения действительности: поэзия выражала чувства и настроения, она воспевала, звала; проза – рассказывала о буднях и героических делах, показывала их. Я начал со стихотворений, но постоянно преследовало меня чувство, что стихом могу передать только настроение – обиду, гнев. Умиление. Пожалуй, сделать зарисовку пейзажа, а хотелось запечатлеть движение, событие. Пускай детскими глазами, но кое-что я уже видел: империалистическую и гражданскую войну, революцию, немецкую и польскую оккупацию. И все это жило во мне и робко просилось в слово.

- Как поется в песне «ничто не проходит бесследно». И поэзия юношеских лет не оставляет мудрой зрелости писателя. Она присутствует не только в интонационно-музыкальной фразе, в предельно сжатом стиле. В красочности языка, но и во всей идейно-образной системе. Что такое в Вашем понятии «поэзия в прозе»?
 
- Гм… Кажется, вы сами и ответили на этот вопрос. Во-первых – очень резонно! – «ничто не проходит бесследно». Меня и теперь волнует поэзия, где бы она ни была: и в стихах, и в прозе. Ну да, и в стихах, потому что не в каждом стихотворении присутствует поэзия. Писать стихи может научиться каждый, но не приведи господи читать такие стихи, которые не трогают душу, никуда не зовут, не пробуждают никаких желаний. Любых: страдать, любить, ненавидеть, идти на подвиг, радоваться, грустить. Во-вторых, вы сами называете эти элементы, которые дают ощущение поэзии: интонационно-музыкальная фраза, предельная сжатость стиля (это значит – присутствует только необходимое), язык. В основе, разумеется, прежде всего, язык. Сила художественного произведения в тайне слов, в мере их эстетической умеренности во фразе.
Говоря все это, я, прежде всего, имею виду рассказ. Мои требования к нему часто менялись, все более ужесточаясь. Первое, он должен быть о чем-то важ-ном, социально волнующем, глубоко человечном. Затем, он должен быть коротким, эталон для меня – 7- 9 машинописных страниц. И еще: главным элементом художественного исследования должен быть внутренней мир человека.
 
- Все известно, что с такими высокими критериями, вы подходите и к творчеству молодых прозаиков. Скажите, пожалуйста, кто из них больше всего импонирует и чем радует Вас молодая беларуская проза?
 
- Лично я, признаюсь, от каждого нового талантливого прозаика ожидаю, что он станет гордостью нашей литературы, что через него в мире буду познавать Беларусь. Это так же, как я сам целые народы познавал через художественную литературу. Какие произведения молодой литературы считаю наиболее удачными – говорить боюсь. Может быт, я не все и не достаточно вдумчиво прочитал, и таким образом могу ошибиться. А, высказываясь, могу и навредить. Скажу одно – есть талантливая молодежь.

- А если среди молодых, Ваших учеников, в том высоком и так много обязывающем значении слова, вообще, можно ли говорить о школах у современной беларуской литературе, и особенности, о Вашей школе? Как Вы работаете с молодыми авторами. В чем заключается Ваше творческое наставничество?

- Никогда не думал об этом и не вижу, как в нашей литературе были бы школы того или иного писателя. Некоторое творческое участие в первых пробах того или иного молодого писателя бывает, но это совсем иное дело. Со вниманием к моим рекомендациям относится Мария Филимонова, и я рад, что первая ее книга получила хороший отзвук в печати. Она медицинский работник, знает хорошо свой типаж, умет замечать детали, делать психологические зарисовки. Беда у нее одна, но не маленькая, бедный языковой запас. У меня много ее рукописей, и я видел, как трудно пишется ей, и как нужен хороший редактор.
Самая большая моя радость и надежда – это Христина Лялко. Могу сказать, что это по правде моя ученица. Причем она, очень трудолюбивая, вдумчивая, надаренная художественным вкусом и таким счастливым богатством, как язык. Только язык имеет то чародейство, что написанному ты видишь и веришь ему.
 
- Ян Алексеевич, а когда Вы по-настоящему почувствовали себя писате-лем: когда вышла в свет Ваша первая книга или потом, когда пришло читательское признание? Когда и как поняли, что литература – Ваше призвание?
 
- Никогда. Ни после первой, ни после последней книги. Часто, когда у меня в работе не все ладится, я думаю, что писателем стал случайно, что было бы куда больше толку, если бы стал, допустим, инженером. Или строителем, конструктором, исследователем. По своим наклонностям я пошел в отца: он очень любил строить. Мог поставить дом, но вдруг передумать, решив, что он не той стороной обращен к солнцу, тут же разобрать его и строить заново. Страсть к переделкам не дает и мне покоя. Утешаю себя тем, что в писательском ремесле так и надо, что спокойным быть нельзя.

- Кто из беларуских писателей наиболее способствовал формированию вас как писателя?
 
- После того как мне открылось, что существует беларуская литература, - Янка Купала, Якуб Колас, Максим Богданович, Змитряк Бядуля. Причем Купала формировал мои гражданские чувства, а Богданович – культуру формы.

- Где-то читала, что для Вас Бунин «самый великий чародей». И чары его – в созвучии. Что Вам дала, чему научила проза Бунина?
 
- Склонность, увлечение, вкусы диктует нам возраст. В свои далекие годы я был равнодушен к Толстому, а Достоевского читал взахлеб. Потом настало время грандиозности Толстого и боязни Достоевского. Долго был безразличен к Чехову исключительно из-за его философской умеренности, а теперь всякий раз душой тянусь к его книгам.
А Бунин был одинаково близким всегда. Читаю его медленно, останавливаюсь, чтобы подумать. Хорошо, когда над книгой хочется подумать. В этом и есть созвучие. Наше волнение, вызванное художественным произведением, - разве это не созвучие?
В его рассказы входишь, словно в храм. Он всегда меня гипнотизировал. Не знаю даже чем, - возможно, властным умением делать читателя соучастником близкой ему тревоги. Бунинский домысел работает преимущественно на то, чтобы обойти все ненужное. Я не знаю другого писателя с такой предельной нагрузкой на текст.
Мне кажется, что и учится у Бунина нельзя, можно только каждый раз удивляется – как это он может? Такое впечатление, что самое главное для Бунина – уметь обходиться без лишнего текста. И, вероятно, у каждого писателя должен быть свой почерк.

- А что такое иметь свой почерк!

- Имею в виду вот что. Скажем, вы развернули книгу и очень легко, с первой сторонки, можете сказать: это Пушкин, Лермонтов, Тютчев – в поэзии; это Лев Толстой, Достоевский, Чехов, Леонов, Паустовский – в русской прозе. Вы скажете это, не глядя на обложке книги, где исписано имя автора. Каждый яркий характер – это личность. Он ни на кого не похожий и в письме. Говорят, что каждый солдат хочет быть генералом. Это относится и про всех остальных, и про писателей.

* * *

У каждого человека есть потребность раскрываться перед другими, - го-ворить, един из героев Яна Скрыгана. – Без этого нет человека…».
Именно эта «потребность раскрываться перед другими» и есть, пожалуй, его первый, изначальный импульс к творчеству. Для писателя «не существует человеческая радость для себя: она мыслима только тогда, когда ты несешь ее другим». Всем своим творчеством приглашает он к сопереживанию: делает нас сопричастными ко всему, что ему дорого.
Главная книга Яна Скрыгана для меня – лирическая исповедь с эпическим наполнением, пронзительно-откровенный разговор о себе и о Времени. Разговор, в котором воплотилась идейные и нравственные, этические и эстетические импульсы Истории. Разговор – деликатный, доверительный и правдивый.
Только настоящий мастер художественного слова в состояние удержать читателя в «магнитном поле» своего творчества и заставить искать новые встречи с ним. Яну Скрыгану это удавалось и продолжает удаваться. Его проза – размышление над тем, как жить, каким быть, это стремление открыть самое лучшее в человеке, задушевный и правдивый разговор с читателем, ко-торый будет длиться до тех пор, пока есть на земле люди, сопричастные к художественному слову.
Сама жизнь продолжает, дописывает, и «досказывать» его Книгу и так появляется ее пятый «круг», Круг - «Вечности».


Роза Станкевич

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).