Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 ноября 2017.:

Владимир УЛАНОВ. Роман "Бунт"

                   Владимир УЛАНОВ

Роман – дилогия Владимира Уланова «Бунт» является художественным осмыслением исторических событий восстания Степана Разина. Автор, претендуя на историческую достоверность, не только описывает корни яростного крестьянского восстания, его ход и поражение, но и раскрывает особенности личности предводителя бунта и как атамана, и как простого казака, наделенного общечеловеческими качествами. Огромное количество исторических личностей, художественных персонажей, сплетаются в разнообразные сюжетные линии. Динамизм повествованию придает описание масштабных батальных сцен. Произведение доподлинно воссоздает атмосферу того времени: наряду с великими событиями описывается простая жизнь русского народа в X VII веке, его быт, культура, уклад. Использование в книгах историзмов, просторечных оборотов не усложняет восприятие романа, а, наоборот, придает особый колорит, делая его доступным для широкого круга читателей. Роман «Бунт» признан советом экспертов конкурса «Российский сюжет-2004» одним из лучших произведений среди историко-героических сюжетов в номинации «Серебряный квадрат».
 



Уланов Владимир Иванович родился в Алтайском крае 1-го ноября 1946 года. Детство и юность прошли среди чудесных красот сибирской природы. После получения высшего образования работал в г.Новокузнецке научным сотрудником НИИ Академии медицинских наук в лаборатории психогигиены, занимался научной работой. Опубликовал ряд научных статей в центральных журналах. В 1981 г. переехал в город Душанбе. Занимался преподавательской деятельностью. Опубликовал ряд научных статей в центральных журналах. Издал монографию по своей научной проблеме. Постоянно публиковал статьи и фельетоны в газетах «Вечерний Душанбе», «Комсомолец Таджикистана», «Коммунист Таджикистана», «Советская школа». С распадом СССР переехал в Архангельскую область в город Вельск, где работает психологом - психотерапевтом. В Вельске сотрудничает с газетами «Вельск- Инфо»,  «Вельские вести», «Вельская неделя», где публикует свои статьи, юмористические рассказы и стихи. В городе Вельске были написаны исторические романы «Бунт», «Искушение», «Княжеский крест» и сборник стихов «Очищение временем». Роман «Бунт» стал номинантом в конкурсе « Российский сюжет – 2004» в номинации «Серебряный квадрат», а также был представлен на премию им. В.Шукшина и признан экпертами лучшим романом. Владимир Уланов лауреат премии «Золотое Перо Руси», лауреат конкурса «Мой Родной край» и обладатель премии«Золотое Перо Поважья». Член Международной Федерации русско-язычных писателей. Член союза писателей России.

Рецензия на исторический роман «Бунт» Владимира Уланова

Не случайно Владимир Иванович к своему роману о Стеньке Разине дал современный подзаголовок «Исторический боевик». Несмотря на солидный объем произведения в 600 страниц, на обилие забытых слов, требующих специальных сносок, «Бунт» читается легко и непринужденно. Думается, это оттого, что писатель хорошо изучил исторический материал, основательно вжился в саму эпоху, потому даже авторская речь льется плавно, ненавязчиво, убедительно. Вот небольшой пример тому:
«Долгорукий в эту ночь спал плохо, в опочивальне было душно. Боярин несколько раз за ночь вставал, метался по спальне. Открыл створчатое окно, вставленное цветными стеклами. Но на улице даже не чувствовался ветерок: было душно. Тяжело дыша, Юрий Алексеевич кликнул дворецкого. Вскоре тот появился, заспанный, с всклокоченной бородой, широко зевая, спросил:
- Что изволите, батюшка?
- Принеси-ка холодного меда.
Напившись, Долгорукий немного успокоился. Открыл еще одно окно и, сделав сквозняк, облегченно вздохнул. В широкую пуховую постель ложиться не хотелось, там было жарко. Князь постелил на широкую лавку узорчатое покрывало, прилег, закрыл глаза, пытаясь уснуть. Но сон не шел. Холодный мед приятно согревал и кружил голову. Тревожные мысли, обуревавшие князя все это время, отступили. Пришедшее вчера известие могло свести с ума хоть кого. В присланной с гонцом грамоте из Казани говорилось о взятии Разиным Царицына и Астрахани. Князь не знал, как обо всем доложить царю».
Хорошая проза. Конкретный язык. Психологически выверенные детали дают ощущение достоверности происходящего. Дважды употребленное автором словосочетание «было душно» верно передает атмосферу происходящего. У автора есть чутье такта и меры. Трижды употребленное было бы уже перебором. Переход от описания состояния героя к происходящим в романе событиям естественен и ненавязчив. Кинематографичен. Роман населен множеством действующих лиц от исторических до мифических, от русских московитов до русских казаков, от татарских мурз до персидских ханов. И у каждого свой норов, свое лицо. Но главная интрига романа разворачивается между двумя героями: Степаном Разиным, и крестным отцом его Корнилой Яковлевым. Они антогонисты по характеру, по убеждениям, но умны и настойчивы. Автор умело показывает взрывчатый характер сорокалетнего народного вождя, жаждущего дать утесненным волю, умеющего выйти из затруднительного положения, смелой речью зажечь, поднять людей даже на смерть, да не способного на длительную работу ума, подверженного изменившимся обстоятельствам, сладколюбца, разбойника и мечтателя, обуреваемого неуемными амбициями. Ему противостоит в романе атаман войска Донского Корнило Яковлев. Это иной характер, тоже народный: умеющий взвесить события в седеющей головушке, просчитать варианты будущего, вовремя отступить, вовремя настоять, отдать атаманство, но ве держать под своим контролем. Его неторопливости можно позавидовать. И, хотя автор постоянно осуждает атамана, но поведение его, желание стабильности для своих казаков, долгие уговоры Степана подчиниться Москве, вызывают уважение к нему. Но, когда выяснилось, что Разин одержим идеей рассчитаться не только с ворами: князьями, боярами, помещиками, но и покушается на трон, то сомнений в необходимости его ареста у Яковлева не стало. И он прилагает свой недюжинный ум к реализации захвата. Вот, собственно говоря, эпилог их противоборства, исторически оправданный:
«......набросили крепкую веревочную петлю на ноги атамана, туго ее стянули. Яростно отбивался Степан кулаками. Тогда навалились домовитые по четыре человека на каждуюруку, набросили еще один аркан на руки, скрутили атамана. Затих Разин, заскрипел зубами от бессилия и злобы. Лежал теперь распластанный по полу, недавняя гроза князей, воевод и бояр, хозяин Волги. А вокруг стояли, тяжело дыша, домовитые казаки: кто с расквашенным носом, кто с огромным синяком под глазом, кто в разорванном кафтане. Первым опомнился Михаил Самаринин и тяжелым сапогом пнул Разина в живот.
- Не трогать! - крикнул Корнило. - Он мне нужен целый и невредимый. Кто ослушается, того кругом судить будем! Сам государь велел живым доставить в Москву! А сейчас заковать его в кандалы!
Корнило подошел к Степану, постоял над ним, затем сказал:
- Вот и успокоился, добрый молодец! Я же тебе еще вначале говорил, что все это кончится плохо для тебя!».
Конечно, симпатии автора явно на стороне Разина, но последствия, которые намечались уже этим разором, несогласием, противостоянием восставших центральной власти, показаны Владимиром Улановым объективно точно: нападение татарских отрядов на Дон, набеги калмыцких орд на русские селения, неповиновение поволжских земель, попытка вторжения, пока дипломатическая, крымского хана и польского короля на территорию России. Очерчено наступление очередной смуты верно. И хотя московский царь Алексей Михайлович Тишайший обрисован автором с легкой иронией, как и его двор, но государственник в писателе жив и это чувствуется постоянно. Я уверен в том, что автор порадует нас еще не одним талантливо написанным произведением.
 
Анатолий Парпара
член Союза писателей России.

 

 


 

Владимир УЛАНОВ


БУНТ


ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
В ДВУХ КНИГАХ
 


 


 

 С О Д Е Р Ж А Н И Е


КНИГА 1

Часть 1
Вниз по матушке по Волге

Часть 2
Городок Яицкий

Часть 3
В персидские пределы


КНИГА 2

Часть 1
Слава

Часть 2
Волга – река казацкая

Часть 3
Простите, люди!
Краткий пояснительный словарь


                                                    Смелый человек и мироздание встретились надолго и всерьез.
                                                                                                                                                 П. Антокольский

Книга I 

                                                                                                                       Каждый из нас сын своих дел. 
                                                                                                                                                      М. Сервантес
Часть I

ВНИЗ ПО МАТУШКЕ ПО ВОЛГЕ


1

В этом году весна выдалась ранняя. Снег быстро сошел с полей, и земля, прогретая солнцем, была готова к пахоте. Кругом, куда хватал глаз, виднелась пашня помещика Белоногова. Лишь ближе к лесу и болоту жались небольшие участки еще не тронутой сохой земли крестьян деревни Крапивино.
В эту весну помещик взял на службу нового приказчика. Тот лютовал и почти совсем не давал крестьянам работать на своих полях, пока не будет засеяна господская пашня. Тех, кто ослушивался, били нещадно батогами на барской конюшне.
Ефим с тоской посмотрел на свой клочек земли, что была у лесочка: «Эх, приложить бы сейчас силенку на свою земельку. Запоздаем нынче с пахотой. Поздно посеешь – плохой хлеб будет».
В досаде плюнул, прикрикнул на кобылку: «Ну, пошла, милая!» – и легонько нажал на соху. Лошадь с трудом двинулась с места, но, упираясь дрожащими ногами, все-таки пошла вдоль борозды. Пахарь шел за сохой и, сосредоточенно следя за тем, как отваливается пласт земли, срезанный железным наконечником, думал свою невеселую думу.
Кое-как нынче пережили зиму, своего хлеба хватило только до ползимы, а там ели, что попало, лишь бы не умереть с голоду. Лошади своей не дал сдохнуть, поэтому всю зиму ходил в лес, добывал из-под снега сухую траву, сдирал кору с деревьев, зная, что без нее в хозяйстве будет трудно. Хотелось Ефиму, чтобы его лошадка погуляла по лугу, поела вволю травы, набралась сил, но проклятый приказчик Евдокимов заставил пахать господскую землю на собственной лошади, хотя у самого на конюшне стояло без дела немало добрых коней.
Мужик огляделся по сторонам: приказчика на поле нигде не было видно. Вдали маячили белые рубахи крестьян, согнувшихся над сохой. Они вспахивали помещичью землю. Мужик прикрикнул на кобылу, направил ее к своей пашне, думая про себя: «Видно, приказчик прилег отдохнуть после сытного обеда. Дам-ка и я моей кобыле погулять, вволю поесть травки».
У раскидистой толстой березы, в тени, Ефим разнуздал лошаденку. «Если приказчик вдруг появится, скажу, что лошадь поил». Поглядел на тихую речку, которая протекала возле его поля. Прилег в тенечке отдохнуть, а лошадь, тяжело вздыхая, торопливо щипала траву, словно знала, что нужно спешить и времени у них с хозяином в обрез.
Пахарь уже задремал, как вдруг услышал треск сухих сучьев в кустах, что подступали к самой березе, под которой он лежал. Приподнял голову, прислушался, пытаясь увидеть, кто же находится в кустах, и уловил шепот:
– Эй, мужик, а мужик!
Вглядевшись в кусты, Ефим увидел трех человек, одетых почти в лохмотья. Один – темноволосый, похожий на цыгана, другой – рыжий с кудлатой бородой, кривой на один глаз; третий – высокий, горбоносый, с тонкими насмешливыми губами, на которых блуждала ехидная улыбка.
– Что вам, мужики? – спросил с удивлением Ефим, вставая с земли.
– Тут стрелецкой заставы поблизости нет? – спросил темноволосый.
– Нет, но вчера видел, как по нашей деревне проезжали служилые, а куда – не ведаю.
Оглядевшись, мужики осторожно вышли из кустов, сели под березу. Рыжеволосый спросил:
– А есть ли, мужик, у тебя хлебц или еще какая снедь, уже третий день во рту крошки нет, – зеленоватые глаза его зажглись голодным огнем, когда он поглядел на крынку с квасом и котомку с краюхой хлеба, что находились у березы, чуть прикрытые травой.
– Есть у меня квас да хлеб с мякиной; если будете есть, то садитесь, – сказал крестьянин, выставляя на круг свой нехитрый обед.
– Да хоть собаку с шерстью, – ответил черноволосый, торопливо садясь рядом с хозяином скудного сбеда, словно боясь, что он передумает.
Тот, не спеша, развернул холстину, где лежал черный хлеб с крупной солью, поставил крынку с квасом.
Новые его знакомые, как одержимые, накинулись на еду, ломали хлеб грязными, заскорузлыми руками, жадно запивая кислым квасом.
Ефим так и не успел отломить себе кусочек хлеба. Доев последние крошки, мужик с тонкими губами сказал, улыбнувшись:
– Ты уж нас не осуждай, голодны мы. Видно, и тебе, мужик, не сладко у своего помещика живется, коли хлеб с мякиной ешь.
– Несладко, ребята, нынче кое-как зиму пережили, а эта, наверное, еще трудней будет. Не дает помещик работать на нашей пашне, пока у него на поле не управимся. А хлеб не вовремя посеешь да не вовремя уберешь – урожая не жди, – печально ответил Ефим.
– Это верно ты говоришь, – поддакнул рыжий.
– И куда ж вы путь держите, сердешные? – поинтересовался Ефим.
– Бежим от лютых помещиков на Дон за волей. Там, сказывают, атаман Стенька Разин народ для похода собирает. Будто хотят казаки двинуть за море за богатством, – ответил черноволосый.
– Айда с нами, мужик, – обратился к пахарю рыжий, – там на Дону, говорят, нет помещиков и их приказчиков. Воля там! Все решают сообща – кругом.
– Я бы пошел с вами, надоела мне бескормица да работа без просвета на барина. Вот только жалко земельку свою бросать и семью: умрут они без меня с голоду, или помещик продаст их кому-нибудь, а потом где я их сыщу.
– Ну, тогда оставайся. Спасибо тебе за хлеб – за соль. Идти нам надобно, как бы кто не увидел, – сказал черноволосый, и новые знакомые Ефима так же осторожно, как и пришли, нырнули в кусты.
Черноволосый обернулся, крикнул:
– Айда с нами, мужик! Господской работы не переработаешь!
Ефим молча смотрел вслед уходящим: «Носит нелегкая сердешных по белу свету. Нет у них ни поля, ни дома, ни жены, ни детей».
Снова вывел он кобылу на борозду и стал пахать, радуясь небольшой передышке в работе. Но вот невдалеке раздался жалобный крик. Ефим поднял голову и увидел, что приказчик, не слезая с коня, бил кнутом крестьянина. Тот упал на колени и, протянув к нему руки, кричал:
– Прости, господин, мою нерадивость! Буду лучше работать!
Ефим потоптался на месте, не зная, что делать, крик раздражал его, хотелось вступиться, но он знал, что за это забьют на конюшне батогами.
Прикрикнув на свою лошадку, стал пахать и в расстройстве, что нельзя ничем помочь несчастному, так подналег на соху, что его кобыла, вконец отощавшая за зиму, стала идти медленно, с трудом, потом зашаталась и упала в борозду. Ефим подошел к лошади, стал ее поднимать, но она смотрела на него жалобными глазами, а из них от бессилья текли слезы. В это время над головой хозяина лоша -
ди раздался крик:
– Почему не работаешь, лодырь ты проклятый!
Приказчик со злостью стал хлестать кнутом кобылу, оставляя вздувшиеся полосы на хребте у лошади.
Ефим, никогда ранее не возражавший своим хозяевам, крикнул:
– Что же ты делаешь? Она от бессилья упала! Заморенная она!
– Это ты ее заморил, чтобы она не работала на господском поле! - зашелся приказчик и стал еще сильнее хлестать лошадь кнутом. Кое-где на ее хребте стала сочиться кровь.
Не помня себя, Ефим ухватил сильной рукой за кнут и дернул на себя: приказчик вылетел из седла, а он повернулся и пошел прочь с барского поля. Шел медленно. «Натворил я дел, теперь приказчик на мне выспится, теперь житья не будет».
Уже подходя к своей неказистой избушке, Ефим увидел четырех дворовых с барского двора. Приказчик сидел верхом на коне, что-то кричал, давая указания своим помощникам. Из избы вывели упирающуюся жену его, Марию, с детишками – Семеном и Никитой, посадили их на телегу и повезли на господский двор.
Несчастный побежал за телегой, закричал:
– Стойте! Стойте! Куда вы их повезли?
Его ударили чем-то тяжелым по голове; когда он упал, навалились, связали, забросили на телегу и повезли следом. На подворье за руки и за ноги его привязали к столбу, и приказчик яростно и беспощадно стал сечь Ефима кнутом.
От первых обжигающих ударов кнута хотелось кричать, но постепенно боль притупилась, и он потерял сознание. Его окатили холодной водой, и приказчик прокричал ему в лицо:
– Не видать тебе более жены и детей твоих, продали их в соседнее поместье, а ты, сукин сын, будешь теперь на конюшне навоз ворочать! Я дурь из тебя выбью! – и оскалился в злобной усмешке.
Дворовые отвязали несчастного от столба, завели в каморку – тут же в конюшне – и положили на широкую лавку вниз лицом. Остаток дня и ночь Ефим пролежал, скрипя зубами от боли и обиды, жалея жену и детей.
Утром следующего дня дворовый Гришка заварил настой трав, остудил воду и, обмывая спину Ефима, стал приговаривать:
– Меня помещик по молодости еще не так драл. А теперь я умный стал. Господам никогда не перечу, чуть что – падаю на колени и прошу пощадить меня. А ты сдернул приказчика с коня! Напужал его до полусмерти. Так он, бедный, прискакал сюда ни жив, ни мертв, весь белый, трясется, как в лихорадке. Кричит: «Убил! Убил!». А теперь даст он тебе жизни. Покою не жди! Надобно, голубок, либо смириться, либо идти в бега. Да нынче по новому указу будут вести бессрочный сыск над тобой, если убежишь.
– Не дождутся они от меня смирения, – пробасил Ефим, морщась от боли.
К вечеру боль на спине стала спадать, и он уже сидел на лавке, запустив руки в русые кудрявые волосы.
Задумал он бежать на Дон, куда звали его мужики тогда, на пашне. Теперь в Крапивино Ефима ничего не удерживало. Жены и детей у него нет! До них ему вряд ли добраться: поймают – забьют до смерти. Землю – и ту помещик забрал. А здесь, на господском дворе, кроме тяжелой работы, кнута и батогов, его ничего не ждало. Беглеца мучили сомнения, пугала неизвестность. Прожил свои двадцать пять лет в родной деревне, всегда подчиняясь хозяевам, а тут вдруг – бежать неизвестно куда. Но, когда он думал о том, что ждало его здесь, на барском дворе, сомнения все рассеи¬вались.
Ефим решил, уходя с нажитого места, отомстить приказчику за все. Когда наступила полночь, он тихонько вышел из своей каморки, направившись к дому обидчика, который находился в глубине сада барской усадьбы. Осторожно подкрался к высокому крыльцу, прислушался. Кругом была тишина. Стояла глухая, весенняя, ночь. Луна еще не взошла, и яркие звезды, густо усыпав темное небо, светились, помигивая нежным голубоватым светом. Оглядываясь по сторонам, медленно поднялся на крыльцо. Он знал, что приказчик живет один. Решил взломать дверные запоры, надеясь на свою недюжинную силу. Уперся в дверь богатырским плечом. Затрещали доски, но она не поддалась. Еще сильнее поднатужил¬ся. Что-то хрястнуло, дверь со скрежетом распахнулась. Не успел еще Ефим сделать и шага, чтобы войти в дом, как увидел, что навстречу ему бежит полуголый приказчик, что-то держа в руке: то ли это была палка, то ли сабля, не рассмотрел. Ефим ухватил Евдокимова за руку, притянул к себе и увидел бегающие, полные ужаса глаза приказчика, схватил за грудки и ударил об стену, да так крепко, что тот сник и ушел в другой мир. Когда Ефим вновь вышел из дома, кругом было по-прежнему тихо, только где-то в деревне подвывала собака. Быстро спустился с крыльца, пошел в угол сада, перелез через изгородь и прямо через луг направился к лесу. Он шел торопливо, не оглядываясь, шел к новой судьбе - искать волю и справедливость.

2

За ночь Ефим преодолел большое расстояние и к утру, когда начало светать, забрался в заросли ивняка у тихой речушки. Нарвал кучу травы, постелил, устроился поудобнее и заснул чутким, тревожным сном.
Проспал беглец долго и, лишь когда солнце уже опустилось к горизонту, услышал сквозь сон, как кто-то подошел к нему и зашептал:
– Глядите, мужики, никак тот пахарь?!
– И, правда, он! – сказал другой. – Тоже в бегах?
Беглец приоткрыл глаза, скосил их в сторону, откуда доносился тихий разговор, и увидел гостей, которые так быстро расправились с его обедом. Сел, потянулся, зевая со сна, потом спросил у своих знакомых:
– Нет ли, ребята, теперь у вас чего-нибудь поесть?
– То мы у тебя просили, теперь ты у нас. Вот как в жизни бывает, – сказал черноволосый, подсаживаясь к бывшему крестьянину и доставая из котомки кусок сала и хлеба, затем обратился к рыжеволосому:
– А ну-ка, Кузьма, зачерпни водицы с речки в свой оловянник.
Тот быстро принес в оловянном ковшике воды, все уселись в кружок есть. Вскоре Ефим узнал, что его новых попутчиков зовут: черноволосого – Гришка, рыжего мужика – Кузьма, а тонкогубого – Иван.
– Как же ты, Ефим, в бега-то пустился? – спросил Иван.– Ты же говорил, что у тебя есть жена, дети.
– Не от земли и не от жены и детей я в бега пошел, а от помещика да приказчика, – и Ефим рассказал своим новым друзьям о том, что с ним случилось после их ухода. А когда рассказчик закончил свою исповедь, рыжий Кузьма спросил:
– А теперь ты куда?
– С вами к казакам пойду искать атамана Степана Разина.
– Добро, Ефим, ватагой веселей идти, и от лихих людей легче будет отбиться. Главное – не нарваться бы нам на заставу стрельцов.
– Надобно в пути быть с остережением, ночами, а днем отдыхать где-нибудь в лесу, – посоветовал Кузьма.
Иван из-под руки поглядел на солнце, которое уже было над горизонтом: «Еще рано идти. Надо переждать до темноты, а там пойдем с богом».
Мужики расположились в ивняках вздремнуть, а Ефима оставили в дозоре. Тот немного походил вокруг лагеря, затем решил подыскать себе увесистую дубину на случай, если придется за себя постоять. Вскоре он нашел подходящее деревце, взял у спутников топор, ловко подготовил себе оружие. После того как дубина была сделана, дозорный прошелся по берегу речушки и обнаружил, что из небольшого болотца в речку после нереста идет рыба. Быстро из гибких прутьев ивняка соорудил небольшую мордушку, перегородил ручей и поставил свою нехитрую рыбацкую снасть.
Ефим вытряхнул улов, снова поставил снасть, и, когда село солнце, у беглецов была куча рыбы. Вскоре новые его друзья проснулись. Иван быстро разжег костер, и все принялись жарить улов на огне, надев на прут и вращая над языками пламени. Румяное, хрустящее жаркое, мужики солили и с аппетитом ели.
– Ну и Ефим! Ну и молодец! – восхищался Гришка. – Давненько я так сладко не ел!
Ефим молча улыбался, уплетая жареную рыбу. Когда все насытились, остатки подсолили, пересыпали травой, завернули в холстину и положили в отдельную котомку.
Наконец стемнело, и ватага беглецов двинулась дальше, держа путь на Дон, где, как говорили спутники Ефима, Разин собирал народ для похода.

***

Проживший всю жизнь в Крапивино, Ефим впервые увидел неведомые ему края. Проходя по бескрайним просторам России, он узнал, как трудно живется земледельцам, как из них помещики и их приказчики, воеводы выколачивают недоимки. Он видел бедность и бесправность крестьян, большинство которых довольствовалось лишь куском черного хлеба с мякиной да квасом и убогим жилищем, отапливавшимся по-черному.
В опасных местах, там, где стояли стрелецкие заставы, беглецы шли ночью, а когда путь их лежал через леса – днем.
Как-то изголодавшиеся путники, уставшие от долгого пути, подошли к деревеньке. Она была пустынной. Потемневшие избы с упавшими пряслами, кособенясь, стояли вдоль дороги. Не было видно людей, не слышен был даже лай собак. Беглецы с удивлением озирались вокруг, не зная, что и подумать.
– Мор, что ли, тут прошел? – воскликнул Иван.
Наконец, они увидели у землянки седовласого старца, сидевшего на завалинке. Глаза у него были полузакрыты, он вполголоса напевал песню, раскачиваясь из стороны в сторону.
– Дед! А дед! – крикнул Кузьма.
Старец встрепенулся, оглядел путников выцветшими глазами, прошамкал:
– Что вам, странники, надобно?
– Скажи, отец, что у вас в деревне стряслось? Народ-то куда девался? Вымерли, что ли все? – засыпал Гришка старика вопросами.
– Разбежались люди из деревни от господских поборов, от бескормицы.
– И куда ж они подались? – поинтересовался Ефим.
– А кто куда. Кто в леса, кто на Дон. Я бы тоже ушел, да вот они у меня не ходят, – и дед показал высохшей рукой на ноги, обутые в лапти.
– Как же ты, старик, жить-то будешь один в деревне? – с удивлением спросил рыжий Кузьма.
– Не все ушли, кое-кто остался. Сейчас они у помещика на поле работают. Приносят мне поесть, кто что сможет. Так вот и живу. Люди не дадут с голоду помереть.
– А стрелецкой заставы тут, у деревни, нет ли? – осторожно спросил Гришка.
Внимательно посмотрев на путников, старик молвил:
– Знать, в бегах вы, мужики.
– В бегах, отец, в бегах, путь на Дон держим, – ответил Кузьма.
– Тогда, мужики, будьте настороже за речкой. Это недалеко от деревни, как раз она у вас на пути. Сказывают, в лесочке на берегу схоронились стрельцы и всех перехватывают. Многих путников – вроде вас – переловили. Так что поберегитесь, не попадитесь в лапы служилым, да и в деревне не задерживайтесь. Они часто сюда наведываются. Можете с ними встретиться.
– Спасибо, отец, что предупредил! – сказал на прощанье Кузьма, и беглецы поспешили к лесочку, что виднелся на краю деревни.

***

Долго шел Ефим со своими новыми друзьями, сперва по лесам, потом леса сменились полями с перелесками, а затем пошла холмистая степь с глубокими оврагами, заросшими кустами и деревьями, где путники прятались от опасности.
Однажды в полдень вышли к Волге. Ефим впервые увидел могучую реку. День выдался солнечный, на небе не было ни облачка. И насколько хватало глаз, была видна гладь реки. Она в это время полноводная, и воды ее мутны, а быстрое течение несло коряги, ветви от деревьев, лишь вдали виднелись зеленые острова.
Ефим полной грудью вдохнул пахнущий сыростью и рыбой воздух и с восторгом сказал:
– Ох, и красота здесь, ребята! А простор-то какой!
– Вот это река – так река, даже тот берег не поймешь где! – воскликнул Иван и подошел к берегу. Опустил руку в речку: вода была еще холодная.
Кузьма огляделся вокруг, вздрогнул и, словно онемев, уставился на холм, который был невдалеке.
– Вот влипли мы, ребята, так влипли!
Все разом посмотрели туда, куда глядел, как завороженный, Кузьма, и увидели трех верховых стрельцов. Один из них, вероятно, старший, показал на них рукой, и служилые, пустив коней рысцой, стали приближаться к перепуганным путникам.
– Что делать будем? – растерянно произнес Григорий.
– Готовьтесь защищаться! Не дадим себя в обиду! – решительно заявил Ефим и крепко сжал в своих огромных ладонях увесистую дубинку.
Стрельцы быстро приближались. Вот они уже рядом. Один из них, вздыбив коня и наезжая на беглецов, спросил:
– Кто такие? Куда путь держите?
– Работные мы люди, бурлаки, – не растерявшись, ответил Кузьма.
– Врешь, сатана! Какие вы бурлаки! Беглецы вы! Наверно, сбежали от господ своих! Ну-ка, идите вперед, на заставе допросит вас сотник с пристрастием. Сами скажете, кто такие.
Подняв дубинку над головой, Ефим закрутил ею и крикнул:
– Не подходите – поубиваю!
Один из стрельцов вытащил из ножен саблю, замахнулся на Ефима. Тот ловко ударил служилого по руке, сабля выпала, рука повисла, как плеть. Кузьма, Гришка и Иван дружно заработали своими палками. Вскоре оглушенных стрельцов стащили с коней, забрали у них оружие.
– Прощевайте да не серчайте на нас, сами наскочили, – на прощанье крикнул Кузьма растерявшимся стрельцам, когда беглецы уселись на коней.
– Скажите спасибо, что не порешили вас, – добавил Иван.
Стрельцы молчали, понуро опустив головы. Мужики хлестнули лошадей и помчались вдоль берега Волги, стараясь как можно быстрее удалиться от места далеко не дружеской встречи со стрельцами.
Тряхнув русыми кудрями, Ефим запел:

Как за барами житье было привольное,
Сладко попито, поедено, похожено,
Вволю корушки без хлебушка погложено,
Босиком снегу потоптано,
Спинушку кнутом попобито;
Нагишом за плугом спотыкалися,
Допьяна слезами напивалися...

Его друзья с удивлением прислушались, а когда он кончил петь, Кузьма воскликнул:
– Ай да Ефим, ну и красив же голос у тебя, а песня – про жизнь нашу мужицкую, нелегкую.
– Зрите, зрите! Что это там за люди лодки на воду спускают, – воскликнул Иван, показывая рукой вдаль, где виднелась большая заводь.
Путники придержали своих лошадей, остановились в нерешительности.
Кузьма, вглядевшись, крикнул:
– Да ведь это, ребята, казаки! Смотрите: бараньи шапки с красным верхом кое на ком одеты.
Друзья хлестнули лошадей и помчались к казакам. Те заметили всадников, и несколько человек пошло им навстречу.
Чернобородый детина, с черными искрящимися, насмешливыми глазами, весело крикнул:
– Куда это вы, ребята, путь держите?
– К казакам пробираемся, – ответил Ефим.
Чернявый казак улыбнулся, затем, изучающе поглядев на мужиков, спросил:
– А коней стрелецких где раздобыли?
– Тут, недалече, служилые сами на нас напали, вот мы им немного всыпали.
– Ну, таких смелых ребят я беру в свое войско, – и, поглядев на Ефима, добавил:
–Особенно таких молодцов, как этот.
Раздался резкий разбойничий свист, и кто-то прокричал: «Стрельцы!».
К чернобородому подбежал молодой казак и стал быстро рассказывать, показывая рукой в сторону дороги:
– Мы с Митькой в дозоре были. Смотрим: по дороге конные и пешие стрельцы идут, мы незаметно спустились в овраг и, что есть духу, к тебе, батько, помчались. Что делать будем, Степан Тимофеевич?
– Сколько их? – быстро спросил атаман.
– Сотни две, – ответил дозорный.
– Тогда мы так порешим, – сказал атаман собравшимся вокруг него есаулам. – Ты, Черноярец с Леской, берите своих казаков и заходите им сзади, пройдите по той низинке, за лесочком, а мы схоронимся в кустах. А ты, Фрол, продолжай, как ни в чем не бывало спускать лодки на воду. Пусть стрельцы думают, что мы их не ждем.
Прошло совсем немного времени, а казаки уже приготовились встретить стрельцов, как велел атаман. Ефим вместе со своими друзьями находился в засаде.
Вскоре из-за холма на дороге показались стрельцы и, увидев, что их не ждут, сразу же направились к казакам у лодок. Но как только служилые подошли к кустам, из засады залпом выстрелили казаки, а сзади, из оврага, выскочили люди Лески и Черноярца.
Видя, что они окружены со всех сторон, стрельцы побросали оружие и не стали сопротивляться, лишь кое-где произошли схватки со стрелецким начальством.
Атаман приказал забрать у них оружие, порох, а затем, подойдя к толпе стрельцов, спросил:
– Кто ко мне пойдет служить?
Из толпы вышло несколько человек, остальные стояли, боясь взглянуть в лицо атаману.
Разин молча подождал, затем с досадой сказал:
– Ладно, стрельцы. Отпускаю вас. Некогда мне с вами балясы точить! Поговорим в другой раз, – и, повернувшись к казакам, крикнул: – Айда, ребята, по стругам, у нас с вами еще долгий путь!
Вскоре разинцы отплыли, оставив на берегу стрельцов, с удивлением глядевших вслед уплывающим лодкам.

3

Волга весной полноводна и могуча. Не спеша и величаво несет она свои воды, затапливая мелкие острова, намывая новые. Крутятся в водоворотах подмытые водой деревья, снесенные с берегов коряги и всякий мусор. Как будто специально река уносит со своих берегов все ненужное, старое и слабо держащееся за землю.
По большой мутной воде в это время года редко кто пускается в путь по реке. И куда ни кинь взгляд, не увидишь купеческого струга или лодки рыбака. Пустынно здесь. Но вот из-за поворота на стремнину стали выплывать один за другим речные суда, и вскоре они вытянулись в длинную вереницу, уплывая куда-то вниз по Волге.
На головном струге сидел со своими ближними есаулами Степан Разин. Казаки скинули кафтаны и, оставшись в одних рубахах, наслаждались весенним теплом. Щурясь от солнца, Разин улыбался, когда поглядывал на своих развеселившихся есаулов, которые пили вино, разговаривали между собой. Бочка с вином стояла тут же, у борта струга, и, опустошив свои кубки, казаки снова доливали их оловянным ковшом. Около Степана собрались его лучшие друзья, с которыми давно задумал он этот поход. Первый есаул, Иван Черноярец, почти не притрагивается к вину и зорко поглядывает на берег. Фрол Минаев, Якушка Гаврилов и Леско Черкашин горячо о чем-то спорят, того и гляди, схватят друг друга за грудки. Только бывший монах Григорий не участвует в общем разговоре, задумавшись, отрешенно глядит перед собой, поглаживая длинную седую бороду.
Поход начинался хорошо. Степан был доволен. Заставы стрельцов на пути взяли боем с ходу. Все благоприятствовало казакам в походе: и теплые деньки, и большая весенняя вода, и попутный ветер.
Степан Разин сидел в белой рубахе с расстегнутым воротом. Смуглое худощавое мужественное лицо привлекало внимание. Прямой нос чуть с горбинкой, с широкими ноздрями. В переносье пролегали две глубокие складки, придававшие лицу атамана озабоченный вид. На лбу виднелся косой шрам. У Разина были особенные, чуть широко расставленные, черные, жгучие глаза. А когда он гневался, тяжелый взгляд его не каждый человек мог выдержать. Лицо атамана строго и даже надменно, чувствовалось, что он человек с сильным характером, способный и привыкший повелевать. По натуре непоседа. Цыганские кудрявые волосы, чуть тронутые сединой, трепал ветерок. Аккуратная бородка и темные, как воронье крыло, усы с проседью были к лицу атаману. Во всем облике Разина ощущалась неукротимая сила, уверенность, и это притягивало к нему людей. Степан сидел на деревянной лавке, подбоченясь, из-за пояса выглядывал пистолет с искусно изукрашенной серебряной насечкой. На алую катыгу, лежавшую тут же на лавке, небрежно брошены сабля и бунчук.
Глядя на чаек, вьющихся над надутыми парусами лодок, несущихся по Волге, думал Разин, что, наконец-то, осуществилась его давняя мечта, которую задумали они с Иваном Черноярцем, а потом втайне готовили в городках Паншине и Качалинском. Радовался в душе атаман, глядя на множество лодок, гордо плывущих по великой реке. Более двух тысяч разного люда собралось под его знамена. Обиженный и обездоленный, но смелый и бывалый этот народ.
Пристально вглядываясь в лица своих есаулов и казаков, плывущих в стругах, атаман искал ответ на всегда мучивший его вопрос.
Справятся ли они с тем великим делом, на которое ведет он их с горсткой сидящих сейчас рядом с ним есаулов? Уж сколько находилось разных атаманов, собирали они походы, и часто это кончалось или распрей между есаулами и атаманом за первенство, или войско превращалось в неуправляемую толпу грабителей. Только Василий Ус смог больше всего преуспеть. Он повел казацкую голытьбу не на грабеж, а добывать вольную жизнь для бедных людей и служить государю всея Руси. И что удивительно - с горсткой казаков Ус подошел почти к самой Москве. И если бы не князь Ромодановский, который под видом переговоров ловко заманил Василия и посадил под стражу, неизвестно чем бы все это кончилось. Сумел Ус все-таки выкрутиться, убежал из-под стражи, но войско его разогнали. Однако отчаянный атаман собрал где-то в лесу опять множество людей под свои знамена. Надо кого-нибудь из казаков послать к Усу: может, с нами пойдет, – решил про себя Разин. Степан уважал его за непреклонную волю бороться до конца. Бескорыстность Уса и стремление его всё, что есть, отдать обездоленным, нищим и убогим, нравилось Разину, и он старался поступать так же. Собирая свой поход, Степан много за это время передумал, часто советовался со своими ближними есаулами, особенно с Иваном Черноярцем, с которым часами мог спорить и обсуждать детали задуманного дела. Немало было противоречивых мыслей и суждений, споров, но было ясно одно: старшины войска Донского, помогая Разину осуществить задуманный поход, надеялись, что он уведет с каждым днем прибывающую на Дон со всех концов России бедноту, которая заполонила все верховые городки и стала проникать в Черкасск, посматривая жадными и голодными глазами на скопленное годами богатство домовитых казаков. Разин не развеивал надежды верхушки войска Донского, но в душе у него - неотступно и пока еще смутно – зрели другие планы, которых он даже в душе боялся и от которых захватывало дух.
– Добрых казаков мы из них сделаем, – сказал Иван Черноярец, кивнув на разномастный народ в стругах.
– Это верно, – подхватил Фрол Минаев.
– Как научатся рубать сабелькой, вот тогда настоящие казаки будут, – подхватил лихой рубака Леско Черкашин.
– Станут еще из них лихие казаки, – вступил в разговор атаман. – Каждый за троих драться будет, потому что некуда им деваться. Надоела им собачья жизнь, помещичий да боярский сыск. Тут у нас с ними один путь: добыть себе волю в бою или быть вечными холопами.
– Взгляни, атаман, вон на того мужика, что у правого борта гребет, – указал Иван Черноярец, казак рассудительный и умный. Это был стройный, чернявый, с приятными чертами лица человек. Он никогда не повышал на казаков голоса, не заходился, как атаман, в гневе, но словом был тверд, и его слушали беспрекословно. Взгляд острых карих глаз Черноярца заставлял виновных чувствовать себя неуютно. Иван не суетился, вел себя уверенно, казалось, он всегда знал, что ему делать.
Все поглядели в сторону, куда указывал Черноярец. Здоровенный детина с перевязанной головой, раздетый по пояс, играючи, орудовал веслом.
– Я видел его в первом бою со стрельцами, – сказал, усмехаясь, Иван. – Как мы тогда выскочили на берег, чтобы отшибить стрельцов, этот мужик, кажись его Ефимом кличут...
– Точно, Ефимом, – подтвердил Якушка Гаврилов, лучше всех знавший мужиков.
– Выскочил он первым на берег, – продолжал Иван рассказ, – а навстречу ему два стрельца с бердышами. Ефим оторопел, испужался да бежать со всех ног. Один из стрельцов хотел срубить ему голову, но промахнулся и только сбил шапку да царапнул немножко затылок. Вот тут-то Ефим как взвизгнет и, страшно рассвирепев, схватил этих стрельцов, как кутят, стукнул лоб об лоб. Те замертво упали, даже не ворохнулись. Подобрал мужик дубину и давай ею махать. Верите? Нет? По три стрельца зараз сбивал с ног! Я старался подальше от него рубиться, – боялся, что в свирепости и меня дубиной саданёт.
Все захохотали.
Степан попросил подозвать мужика к себе.
Якушка мигом посадил другого казака грести вместо Ефима, а того подвел к атаману. Детина был высок ростом, широк в кости и могуч плечами, с русыми курчавыми волосами и голубыми ласковыми глазами такой синевы, что, казалось, частица неба живет в них. Лицо его было с заметным румянцем, по-особенному русское, умное, доброе и привлекательное. Сильно развитая грудь и мускулистые руки сразу же обращали на себя внимание. Таких мужиков на Руси обычно зовут богатырями. Ефим подошел к атаману.
– Здорово, казак! – сверля мужика взглядом, весело приветствовал его Разин.
– Здорово, батько! – не выдержав атаманова взгляда, потупился мужик.
– Присаживайся, милок, – и, подавая кубок с вином Ефиму, Разин освободил место рядом с собой.
Ефим перекрестился и выпил.
– Откуда ты, братец, как звать тебя и почему к нам пристал? – спросил Степан.
– С Крапивино я, батько. А зовут меня Ефим Туманов. К вам пристал из-за того, что вольно жить хочу. Совсем извел нас в деревне помещик. Вот и подался на вольный Дон.
– А ну-ка, Ваня, плесни Ефиму, сколь его душа желает! – попросил атаман, поняв, что кубок вина для этого мужика слишком мал.
Иван Черноярец зачерпнул расписным ковшом вина и подал Ефиму. Тот, обрадованный, заулыбался, взял в обе руки ковш.
– За казака Ефима! – поднял кубок Разин. Все разом выпили и уставились на мужика.
Чувствуя на себе внимание, он нисколько не смутился, степенно перекрестился:
– За твое здоровье, батько, благодетель ты наш! – с чувством произнес он и медленно до дна осушил ковш. Крякнул. Вытер рукавом губы. Взглянул преданными глазами на атамана.
– Нравишься ты мне, казак! – хлопнув по плечу Ефима, сказал Степан и озорно пошутил: – Будешь при мне... помогать вино пить!
– Можно песню спеть? – попросил разрешения Ефим.
– Да ты закуси, а потом и споешь, – посоветовал есаул Якушка Гаврилов.
– Да разве такую сладость закусывают? – не на шутку удивился мужик.
Сев поудобнее, Ефим развернул могучую грудь и запел. Песнь лилась так ладно и хорошо, что на стругах перестали грести, прислушались.
Степан и его есаулы с изумлением уставились на мужика. Никто из них даже предполагать не мог, что Ефим может так петь:

Ах, туманы, вы мои туманушки,
Вы туманы мои непроглядные,
Как печаль-тоска - ненавистные!
Не подняться вам, туманушки,
Со синя моря долой,
Не отстать тебе, кручинушка,
От ретива сердца прочь!
Ты возмой, возмой, туча грозная,
Ты пролей, пролей, част крупен дождичек.


Песня трогала, бередила душу. Ее грустный мотив растревожил сердца казаков. Опустив кудрявую голову, задумался Степан Разин.
Нахлынули картины воспоминаний. Вспомнилась жена Алена. Их прощание перед походом. Ее тоскливые голубые глаза, полные слез, и шепот побледневших губ:
– Когда увидимся теперь, Степушка?
– Будет глаза мочить, – резко оборвал он ее.
Вздыбил коня и поскакал, не оглядываясь, а потом всю дорогу жалел, что плохо попрощался с женой. Даже в какое-то мгновение хотел вернуться назад, но не мог. Не пристало казаку в чувства впадать, негоже возвращаться, а глаза ее, полные невыплаканных слез, чудились ему потом, снились ночами. Они просили его, и от этого во сне и наяву сердце у Степана сжималось.

Ты размой, размой земляну тюрьму.
Тюремщики-братцы разбежалися,
Во темном лесу собиралися,
Во дубравушке, во зеленой
Ночевали добры молодцы.


Страдание и безысходная тоска слышались в словах и мотиве песни.
Неожиданно вспомнился Степану Разину брат Иван, взятый под стражу для отправки с повинной в Москву. Его суровое, спокойное, без страха лицо. Последний прощальный, по-мужски сухой поцелуй и слова:
– Если не придется вернуться на родимый Дон, знай, что сгинул я за казачью волю! Прощай, Степан! – улыбнулся Иван и весело подмигнул: – Будь здоров!
А через несколько месяцев в станицу из Москвы с нарочным пришло известие, что Иван был с пристрастием допрошен в Разбойном приказе и казнен.
Многие домовитые казаки остались недовольны жестоким поступком Москвы. Великое волнение прошло по станицам.
Думали, что царь простит вину молодому атаману за самовольный отказ продолжать военные действия и уход на Дон, поэтому с такой легкостью отпустили казака.
– А оно вон как обернулось! – Степан заскрежетал зубами, прошептал: – Не прощу вам своего брата Ивана! – и непрошенная слеза скатилась по щеке.
Мог тогда Корнило Яковлев, его крестный отец, не отправлять Ивана в Москву. Отписал бы грамоту, что, мол, строго наказало войско Донское молодого атамана на войсковом круге, и это бывало не раз с провинившимися, и дело с концом. Но выслуживался тогда Корнило перед Москвой, угождал, видно, хотел в доверие войти к боярам да воеводам, укрепить свое, только что принятое атаманство, сыскать поддержку Москвы. Не пожалел Ивана!
А когда Степан высказал все это в лицо Яковлеву, тот, побледнев, молча выслушал его, затем ответил:
– Не мог я знать, Степан, что в Москве с ним так расправятся, поэтому и отправил.
С тех пор в их отношениях наступило отчуждение, хотя раньше Степан любил крестного, так как в молодости многому у него научился, подражал, завидовал его былой, лихой казачьей жизни. А теперь кто они друг другу?..
Певец кончил петь, а Степан все еще сидел, повесив голову, устремив взгляд в одну точку. Потом, тряхнув черными кудрями, велел снова наполнить вином кубки.
– Закручинил, Ефимушка, ты мое сердце. Тоску нагнал на нас. А перед большим делом ни к чему тоска да печаль. Не затем мы в поход пошли, чтобы печалиться, а чтобы волю добыть! – поднимая кубок, сказал Разин.
– За удачный поход пьем, братья! – уже весело крикнул он.
– Любо! Любо! – закричали в атамановом струге.
– Пой, братцы! Давай веселую песню! – крикнул музыкантам атаман. Ударили бубны и барабаны, заиграли сопели, Ефим запел весело, с вызовом:

На реке, на речке,
На быстрой Волге.

Припев сперва подхватили сидящие в головном струге:

Калина моя,
Малина моя.

Тряхнув головой, певец с еще большим озорством запел:

Мыла девка платье,
Мыла вымывала.


Уже на всех стругах подхватили припев:
 
Калина моя,
Малина моя!


Караван стругов и лодок с веселой разудалой песнью на всех парусах несся по Волге к новой судьбе, к большим делам. К старому возврата не было, было только будущее: лихое, неудержимое, где-то бесшабашное в своей удали, но, по-русски великое, могучее, грозное.

4

К полудню Степан Разин и ближние есаулы собрались на совет в атамановом струге. Первым держал слово атаман. С озабоченностью он коротко сказал:
– Чтобы плыть дальше, ребята, нам нужно добыть хлеба, кое-какого барахлишка, зелья и оружия. Народ к нам пристает ватагами, а запаса еды у нас только на неделю. Что будем делать, атаманы?
– Надо ждать торговые караваны на реке, – предложил Иван Черноярец.
– Неужто будем нападать? Нам же этого Москва никогда не простит! Да и стрельцов там довольно много плывет, вооружены они хорошо, а о пушках и говорить нечего, – предостерегающе напомнил Фрол Минаев, кряжистый казак, с чуть рыжеватыми прямыми волосами. Он отличался рассудительностью и умом. Холодный взгляд открытых глаз есаула чуть исподлобья был колюч. Высокий, упрямый лоб с глубокими складками говорил, что человек этот тверд и непоколебим в своих решениях. Ум и хватку Фрола в разинском войске ценили.
– Фу-у-у, – присвистнул Якушка. – Дивитесь, казаки, – показывая пальцем на Фрола, закричал он, – ты, оказывается, храбрец против ягнят да овец!
Фрол побелел от обиды, сжал рукоять сабли, ощерился на Якушку Гаврилова:
– Ты брось такими словами разбрасываться, я тебе язык живо отсеку.
– А гроза – не всякому грозна! – дерзко ответил Якушка, худощавый казак, по характеру задиристый, смелый до дерзости. Он был неутомимый шутник, заводила и великий спорщик за справедливость. Очень подвижный, ловкий в бою, лихой рубака, есаул умел увлечь казаков на любое дело. Быстрые, серые, озорные глаза есаула всегда искали дело или следующую жертву для шутки. Горбатый нос, тонкие губы, черная непокорная шевелюра придавали его лицу хищное выражение.
Этого уже Фрол вынести не мог. Он вскочил с лавки и кинулся к обидчику.
– Стой! Сядь на место! – крикнул Степан и в ярости так хватил кулаком по бочке с вином, которая заменяла им стол, что выбил днище, вино фонтаном брызнуло в лицо Фрола, залив ему глаза и рот.
– Тьфу ты, черт, тьфу! – плевался в досаде казак.
– Ха-xa-xa-xa! Го-го-го-го! Ха-ха-ха-ха! – дружно смеялись есаулы и атаман.
Отплевавшись и успокоившись, Фрол сел на место.
– Остыл немного? – строго спросил атаман, в упор глядя на друга.
Минаев молчал, опустив глаза. Ему в это время хотелось возразить, бросить в лицо Степана грубое слово, чтобы сорвать злобу, но он не посмел. И так было всегда, даже когда они были босоногими мальчишками. Множество раз Фрол пытался выйти из подчинения у Разина, но не мог. Где-то в душе всегда в нем шла борьба двух характеров. Один - своевольный, властный, дерзкий, а другой - рассудительный, покладистый. Фролу всегда хотелось так же, как и Степану, распоряжаться людьми, когда надо - приказывать, и это у него, пожалуй, получалось, но лишь до тех пор, пока не появлялся Разин. Тогда он незаметно для себя попадал под его влияние. Всей душой противился этому, возражал ему, но только мысленно. Воля, уменье подчинять себе людей всегда отличали Степана Разина от других казаков. Фрол, сам того не желая, обычно молча отступал. Он понимал, что не в силах идти против Разина, а тот, заставляя его выполнять свою волю, лукаво улыбался и иногда даже куражился. В то же время эти противоречивые чувства к Степану не отталкивали Минаева от атамана, а наоборот – он по-своему его любил и уважал, как храброго, умелого воина и преданного друга.
– Бранись, а рукам воли не давай! – уже улыбаясь, сказал Степан. – За ругательство, драки и недостойное поведение буду лишать есаульства, – строго предупредил всех атаман.
– Что же решим? – вновь обратился Разин к казакам.
– Может, взять с налету Царицын? – предложил Леско Черкашин.
– А я думаю, братцы, не податься ли нам за добычей в степь к татарам. Отобьем табун, другой – вот и пропитание! – сказал Якушка Гаврилов.
– Дело говоришь,– поддержал с иронией Степан Разин. – Только хлеб нам нужен и оружие, – напомнил атаман. – Надо, ребята, брать караван. И сейчас самое важное – ждать его в хорошем месте. Выслать дозорных и не давать никому пройти ни вверх, ни вниз по реке. Царицын нам пока не взять, а идти на татар нет доброй конницы.
Речь атамана была убедительна. Никто из есаулов не возражал, да и возражений он не любил, когда в своей правоте и успехе дела не сомневался.
– А теперь по своим стругам! – скомандовал Разин.
Уже через час за крутым поворотом реки он заметил высокий бугор. Атаман прищурился, оценивающе осмотрел цепким взглядом возвышенность, сказал Ивану Черноярцу:
– Вот тут мы и подождем караван.
Сложив руки трубой, Иван закричал:
– Всем причалить!
На головном струге быстро свернули паруса и на веслах подошли к крутому берегу.
Вскоре атаманов струг носом врезался в песок, а за ним одна за другой стали приставать другие лодки.
Вместе с есаулами Степан Разин поднялся на бугор, осмотрел место.
– Доброе местечко будет для встречи с караваном! - весело сказал атаман. – Да и стрельцы неожиданно не нападут. Вон оно, как на ладони всё – зрите! – говорил Разин, показывая на бескрайнюю холмистую степь с перелесками и бесконечной лентой реки.
Обращаясь к есаулам, приказал:
– Укрепить бугор, как в Паншине-городке.
– Для чего, Степан Тимофеевич, так укрепляться?! – с удивлением спросил Леско Черкашин, коренастый мужчина с озорными черными глазами, смуглым лицом, с квадратным подбородком, подвижный и неугомонный по характеру. Это был ловкий воин, в совершенстве владеющий саблей и пистолетом. Леско, несмотря на свой еще сравнительно молодой возраст, был почти весь седой, с рваным шрамом на щеке. Подвижность и неукротимый темперамент не мешали ему быть рассудительным и умным, умеющим в любом деле сплотить вокруг себя людей. Но была у Черкашина одна слабость – женщины, и это стало постоянной темой для насмешек и шуток со стороны казаков.
– Дождемся каравана, возьмем животы, да и айда дальше, а ты, атаман, вроде бы как надолго собрался.
– Надолго я не собрался, но и голову сложить тоже здесь не хочу. Все может быть: и стрельцы неожиданно могут ударить, и татарские или калмыцкие отряды напасть. Береженого – бог бережет, – уже решительно добавил атаман, давая понять есаулам, что разговор окончен и пора приступать к делу.
Закипела работа. Вскоре вокруг бугра выросла насыпь с бойницами.
Вечером, обойдя укрепления, атаман остался доволен работой и, взойдя на вершину бугра, стал задумчиво вглядываться в синюю даль реки, размышляя о своем походе:
– Долго ли придется ждать каравана? Большая вода уже прошла. Должны же купцы плыть к Астрахани. Не выдержат они соблазна, чтобы не сбыть по высокой цене хлеб там. А вдруг на этой неделе не пройдет караван? Что тогда делать? Роптать начнут люди, и войско его распадется, и тогда не будет похода, который так долго готовил он, к которому стремился. А поход ох как нужен, чтобы доказать Корниле и всем старшинам войска Донского, что он, Степан Разин, может дать людям лучшую долю. Доказать, что зря кричали завистники на весь Черкасск, что, мол, ничего не выйдет у Стеньки, что некуда теперь ходить в походы. Главное сейчас - накормить людей, чтобы они в него поверили. От этого зависело - быть или не быть походу. Неужели они, как побитые псы, снова вернутся на Дон – на поклон старшинам. Много он походил по Руси, много видел, знал, как плохо живется простым людям, как выжимают из них последние соки помещики и приказчики. Жаль ему было этот народ, хотелось хоть как-то облегчить его участь. Но как? Как это сделать? – этот вопрос Разин задавал себе сотни раз. Он видел, как множество крестьян стекаются на Дон в верховые городки, надеясь найти здесь волю и сытую жизнь. А на самом деле, они становились бродягами, без жилья и пропитания. И чтобы помочь им, он всякий раз приходил к выводу: надо идти в поход, как делали их отцы и деды, поискать для этих людей лучшую долю. И это лучшее грезилось ему за морем. Но путь туда был труден. Нужно преодолеть множество стрелецких застав, пройти Астрахань. А теперь надвигался голод. Не хотелось Разину идти на грабеж купеческих судов. Знал он, что не будет ему прощения после этого, что сразу же воеводы начнут вести против него сыск, а мимо Астрахани и тем более не пропустят. Степан понимал, что напасть на караван – значит, объявить себе войну. Хотя он уже обдумал свои действия – перехватить лодки с товарами, но где-то в душе его еще шла борьба. Но выхода не было. Нужно было решать – быть походу или не быть.
Иван Черноярец неслышно подошел к Степану и тронул его за рукав. Тот вздрогнул, посмотрел на своего друга затуманенным взглядом. Потом, как бы стряхнув с себя думы, сказал:
– К ночи надо выставить усиленный караул по всему бугру и внизу, на реке, у стругов. Быть на страже! Костров не разжигать.
Слушая Разина, Черноярец размышлял: «Крепко задумался атаман. Видно, нелегко ему решиться на захват каравана. Это палка о двух концах. Если караван не брать, то походу не быть. Если походу быть, знать, надо идти на грабеж. А после этого в Черкасске домовитые, чтобы снять вину с себя, сами же грамоту напишут в Москву на Степана, будто он во всем повинен. А Москва станет требовать выдачи виновных. Вот здесь-то двуличный Корнило, крестный отец Степана, сразу же постарается все это использовать. Если нужно, на кругу крикнет, что Степан Разин – вор и грабитель, и в удобный момент, если ему выгодно, может повязать и отправить виновных в Москву для спроса, чтобы выслужиться».
Черноярец всегда презирал атамана Корнилу и об этом прямо говорил Степану, спорил с ним, ссорился, неоднократно его убеждал, чтобы он особо не верил Яковлеву. Всегда указывал Разину на хитрость его крестного отца. Но Степан продолжал во многих делах советоваться с войсковым атаманом, хотя всегда высмеивал Корнилу за угодничество перед Москвой и тщеславие. Разин постоянно старался что-то доказать Корниле. Это было соперничество двух сильных и властолюбивых людей. Одного - хитрого политика, изворотливого и расчетливого в отношении с казаками, другого - горячего, страстного поклонника равноправия и справедливости между людьми. Тот и другой имели своих приверженцев. За Степаном были голытьба и простые люди. За Корнилой - домовитые и степенные, зажиточные казаки. Степану всегда непременно хотелось, чтобы о его успехах узнал Корнило. Атаман же Яковлев все делал хитро и никогда никого в свои дела и мысли не посвящал.
– Как думаешь, Тимофеевич, долго нам ждать каравана? – задал вопрос Иван.
– А он на подходе, и ждать осталось денек-другой, не более. Ты сам ведаешь, как купчишки торопятся по высокой цене сбыть хлеб в Астрахани. Только нынче хлебом мы будем распоряжаться! – произнес Степан, решительно тряхнув черными кудрями.
– Ну и ладно, – душевно поддержал Черноярец атамана. – Пойду распоряжусь с караулом.
– Слышь, Иван, ты пришли-ка ко мне в шатер Григория. Поговорить мне с ним надо.
– Зачем тебе этот монах? – неприязненно спросил Иван. – И вообще, откуда он взялся? Может, его бояре подослали? Не нравится он мне!
– Иван! Я этого Григория еще с самой Москвы знаю, когда на молебен в Соловецкий монастырь ходил. – Немного помолчав, добавил: – Если хочешь знать, я ему жизнью обязан.
И Степан Разин поведал есаулу давнюю историю.
– Это было, когда я уже второй раз ходил на молебен в Соловецкий монастырь. И собрался уже возвращаться домой после небольшого отдыха в Москве. В тот день я навострился идти на Дон, да вспомнил, что подарков матери с батькой не купил, и решил на базаре поискать что-нибудь подходящее для родителей. Вскоре товар нашелся, и стал я возвращаться на свое подворье, где стояла наша станица. Иду я по улице, не спеша, и радуюсь, что скоро домой. Вдруг слышу крик, да такой, что душу мою всю всколыхнуло. Смотрю: народ собрался, наблюдает в сторонке. Все молчат. Я протиснулся вперед, вижу: боярин на коне крутится вокруг молодого паренька и охаживает его кнутом. Бьет, куда придется, даже все лицо исполосовал в кровь. А тот кричит дурнинушкой. Обратился я к людям: «Как же на такое смотрите, не поможете человеку?..». А мне отвечает один старичок, мол, нельзя: это боярин своего сбежавшего холопа поймал, вот и учит уму - разуму. Не вытерпел я все-таки, подскочил к коню боярина, схватил его под уздцы и говорю: «Что же ты, сукин сын, так человека обижаешь?». А он тогда на меня кнутом замахнулся. Я схватил его за рукав и сдернул с лошади, да видно так крепко ударил боярина оземь, что он глаза под лоб закатил. Тут-то и навалились на меня стрельцы. Раскидал я их да бежать по улице. Подарки все свои растерял. Забежал в какой-то двор, а дальше ходу нет – тупик. Погоня уже рядом. Куда деваться? Тут-то и подвернулся мне этот Григорий. Отодвинул доску у сарая и говорит: «Лезь в сарай и прячься в сено, а я их в другую сторону пошлю». Так и остался жив благодаря этому монаху. Вот так-то, а ты говоришь – бояре подослали.
Черноярец сконфуженно молчал.

***

Когда Григорий вошел в шатер к Степану, тот сидел у стола и поджидал его.
Разбитной казак Еремка, ловко орудуя ножом, резал крупными ломтями пахнущее дымком жареное мясо. На столе вмиг появилась горка пышных лепешек. Соорудив стол, казак молча вышел из шатра.
Степан жестом пригласил Григория к столу.
Бывший монах был сухощав, с длинными седыми волосами почти до плеч. Из-под кустистых черных бровей с проседью поблескивали небольшие, чуть раскосые, умные серые глаза. Прямой нос, продолговатое лицо, слегка поджатые губы придавали Григорию сходство с иконой. Монах был уже в пожилом возрасте, но телом крепок, жилист. Жизнь в монастыре приучила его к неспешному, обдуманному и несуетливому исполнению всех своих дел.
Атаман с разговором не спешил, помолчал, наконец, спросил:
– Скажи, Григорий, как встретил тебя Никон? Был ли ласков или строг? И что он ответил на мое предложение о помощи нам?
– Никон встретил меня как друга. Знакомы мы с тех давних пор, когда был он патриархом, имел силу и власть. Прожили мы в монастыре неделю вольготно, отдыхали, богу служили. Твою просьбу, а вернее, предложение я никак не мог ему передать, не знал, как начать, как подойти к этому делу. Ведь очень опасное дело ты мне в Кагальнецком городке доверил, когда послал споручением в Ферапонтов монастырь. Никон за это дело мог меня с казаками отправить, как смутьянов, в Москву, к Долгорукому. Поэтому я долго примерялся, старался узнать, о чем думает Никон, какое его настроение, обижен ли за свою опалу или смирился. Важно было знать все! На восьмой день он пришел ко мне в келью и сам спросил, зачем я к нему пожаловал. Взял я с него клятву перед богом, что он ничего не предпримет, что бы от нас ни узнал. Никон выслушал молча, не перебивая, и так же молча удалился и дня три вообще ко мне не подходил, видно, обдумывал. Я не боялся, что Никон может поступить с нами плохо, так как знал, что клятва его крепка и слову своему он всегда верен, но было очень любопытно, как поступит опальный патриарх. И вот, однажды вечером он опять пришел ко мне в келью и сказал совсем немного: «Степан Разин, наверно, смелый человек, коли за народ задумал заступиться. Осуждать я его не могу и мешать не буду, но сам в смуту ввязываться не хочу, так как годы мои не те и смысла во всем этом для себя не вижу».
На другой день нас отправили в дорогу. Забоялся Никон доноса от своих же монахов, даже прощаться не вышел, сказался больным.
Выслушав Григория, Степан долго молчал. Чувствовалось, что отказ бывшего патриарха Никона был ему неприятен. Но все-таки, тяжело вздохнув, Разин спросил Григория:
– Что ты сам думаешь о моем походе?
Этот вопрос как бы вырвался из его души, полной сомнения, может, даже неуверенности в себе, хотя он всеми силами это скрывал.
Умудренный опытом жизни, монах понял, что атаман ищет в нем поддержки, чтобы как-то развеять и успокоить свою неуверенность. Поэтому с ответом не спешил и, обдумывая каждое слово, заговорил:
– Если твое войско выйдет к морю, то придешь ты оттуда с богатой добычей и славой. Да только, Тимофеевич, я мыслю, что думка у тебя дальше добычи идет. Догадываюсь я, задумал ты большое дело. Недаром ты меня к Никону за поддержкой посылал. Не такой ты человек, чтобы ради дувана собирать войско.
– Ох, и мудр ты, Григорий! Смолоду ты таков, рассудительный и дальновидный был, – похвалил атаман. – Неужели разгадал мои планы?
– Не знаю, Степан Тимофеевич, я гадать сильно не гадал, но предвижу, тряхнешь ты Pyсь крепко. Только у себя в городках, Паншине и Качалинском, стал собирать народ к походу, а слух о тебе, как о народном защитнике, пошел по всей Руси. Очень трудно живется крестьянам в холопстве, поэтому идут к тебе отовсюду людишки. Если не сгинешь за морем, соберется около тебя много миру.
– А ты, монах, что ли, со мной в поход не идешь?
– Как не иду, Степан Тимофеевич? Я теперь за тобой, как нитка за иголкой. Так уж в разговоре получилось. Не вышло у меня с божьими образами, может, воин за правду и волю получится. Нынешний патриарх всея Руси Иосаф про мои иконы сказывал, что они греховны, похожи на людей во плоти. Но что я могу, Степан, сделать с собой, если я пишу божью мать, а в ее образе вижу свою мать и получается икона, похожая на обыкновенную русскую бабу, испытавшую много горя; если Николай-угодник на моих иконах похож на мужика-пахаря, замученного на барщине. Однажды Иосаф посмотрел на эти иконы и воскликнул: «Не всякий, говорящий мне «Господи», – войдет в царство небесное. Кипеть тебе, монах Григорий, в смоле у самого дьявола в котле за такие иконы!». Перевернулось у меня тогда все в душе! Зло такое взяло. Столько я труда вложил в эти иконы! Даже не помню, как вышло, но ответил я ему тогда очень дерзко по писанию: «Лицемер! Вынь прежде бревно из глаза своего, тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего!». Как разгневался патриарх, затопал нога¬ми, побагровел весь и закричал: «Посадить его на хлеб и воду в подвал». Сидя в монастырском подвале, я хорошо обдумал свою жизнь. Решил уйти из монастыря навсегда. Писать постные лица, святых, не вдыхая в них жизнь, я понял, что не смогу. В удобный момент скрылся из монастыря, пришел в Москву, а оттуда подался на Дон.
– Знать, с монашеской жизнью покончил?
– Покончил, – согласился Григорий с атаманом. – Но запомни, Степан, – нравоучительно молвил монах, – сила бога и царя в народе велика! Подумай, об этом.
– Может, попом будешь в нашем войске? Службу ты знаешь.
– Нет, Степан, оборвалось что-то в душе моей, не смогу я попом! Лучше саблю дай, буду простым воином в войске!
– Ну, монах, и удивил же ты меня. Саблей махать и без тебя много народу найдется. Будешь при казне находиться, бумаги вести, ты ведь порядки на Руси ведаешь.

5

Едва войско Степана Разина вступило на Волгу, а уже слух о том, что он идет с большою силою, распространился вниз по реке до самой Астрахани.
Простой люд с надеждой ждал своего защитника и избавителя. Зато сильно забеспокоились воеводы, стрелецкие начальники, бояре да купцы.
На 19 день мая 7175 от сотворения Мира года астраханский воевода Иван Андреевич Хилков дремал на мягком ковре после сытного обеда. Сквозь дрему он услышал стук копыт по деревянному настилу, смолкший у резного крыльца его дома.
Раздались возбужденные голоса. Кто-то ругался грубым голосом. Затем заговорили у дверей горницы:
– Говорят тебе, что Иван Андреевич отдыхает после обеда. Погодь с часок, сам выйдет.
– Гонец я! Недосуг мне ждать! Срочное дело у меня к воеводе! – убеждал кто - то дворецкого.
Оттолкнув его, в горницу быстро вошел стрелецкий голова Богдан Северов - высокого роста, худощавый, с русой, седеющей бородой и волнистыми светлыми волосами, которые спадали ему низко на лоб, а он часто встряхивал головой, отбрасывая их в сторону. Его внимательные глаза смотрели на мир настороженно, как бы ощупывая все вокруг.
За головой вошел гонец, по всему видно было, что он проделал большой путь, не жалея ни коня, ни себя. Его серое, утомленное лицо и воспаленные глаза красноречиво говорили об этом
– Иван Андреевич! Гонец со срочным известием! – возбужденно доложил голова.
Воевода недовольно нахмурил брови, неуклюже поднял свое грузное тело, подошел к столу, сел на лавку, приготовился слушать. Князь-воевода – полный мужчина, черноволосый. Это был человек умный, многие годы отдавший службе царю. Он обладал спокойным, рассудительным характером, но когда входил в гнев, был неудержим и горяч. Холодный взгляд серых глаз исподлобья вводил подчиненных в трепет.
Гонец поклонился в пояс воеводе и начал сбивчиво рассказывать:
– Вор Стенька Разин со множеством казаков вышел на Волгу. Все заставы стрельцов, выставленные на пути, воровской голытьбой сбиты.
– Откуда ты, кто тебя послал? Расскажи все по порядку и толком, – зевнув, прервал воевода гонца. Он еще не освободился от дремы и ничего не мог понять.
Гонец еще раз поклонился в пояс князю и более спокойно начал:
– Унковский послал меня к вам просить помощи. Вор Стенька Разин вышел на Волгу и движется вниз по реке с большой силою к Царицыну. Он очень просил поспешать с помощью и дать ответ со мной тотчас же.
Гонца качнуло, глаза у него слипались. Иван Индреевич с жалостью посмотрел на него, а затем с досадой сказал:
– Выходит, выпустили вора на Волгу! Теперь не пропустит, злодей, караван к нам. Купчишкам на реке проходу не даст.
От сознания, что он бессилен что-либо предпринять сейчас против Разина, Хилков ударил себя кулаком по колену.
– В городе хлеба почти нет, смута будет! Все на руку вору! Ну, Стенька, воровское стяжение тебе впрок не пойдет! – со злобой сказал воевода. Потом, немного подумав, наказал голове:
– Ты вот что, Богдан, давай собери в приказной палате все стрелецкое начальство: сотников, голову Василия Лопатина, иноземцев-поручиков Кашпара, Герлингера – да и, как там его, прапорщика Завалиху.
Богдан бросился исполнить приказ, но воевода остановил его, давая новые указания:
– Гонца накормить, дать чарку водки, пусть выспится. Пока отпишем грамоту, он будет готов к дороге. Да, еще пошли надежного человека к юртовским татарам, что недалече от города кочуют. У меня с ними давно сговор против казаков. Злы они на них. Пусть к утру их табунный голова с людьми будет здесь.

***

Когда воевода вошел в приказную палату, все были в сборе и возбужденно обсуждали последнюю новость.
Голова Василий Лопатин – коренастый, широкоплечий человек с длинными сильными руками, черноволосый, перекрывая все голоса густым басом, говорил:
– Мало у него домовитых казаков, в основном пришлые людишки, крестьяне да ярыжные работники. Эту толпу разобьем с ходу, да только худо будет, если они разбегутся. Смуту сеять начнут. Лучше захватить их где-нибудь всех сразу – и дело с концом!
– Та, та, вот пыло пы харашо! – поддержал голову поручик Кашпар Икольт, одетый в латы, кольчугу, словно бы уже сейчас идти ему в поход на казаков.
Увидев воеводу, все смолкли. Иван Андреевич кликнул дьяка и велел принести карту Русского государства. Расстелив ее, воевода внимательно посмотрел и, указав ближе к Царицыну, задумчиво проговорил:
– Степан Разин сейчас где-то здесь, а может быть, плывет вниз по Волге или подступил уже к Царицыну. Хотя едва ли он решится брать город. С его толпой – не одолеть. А вот караван на реке грабить - на это у него сил хватит. Людишек у вора, говорят, тысяч до двух; если учесть, что они голодны и озлоблены, то опасность от воров велика. Поэтому, не позже как на 22- й день мая, надобно выступить по реке и сухим путем на поиск взбунтовавшейся черни. Быть ли нынче нам с хлебом, порохом и новой сменой стрельцов, зависит от нас!
Совет затянулся до позднего вечера, за окном сгустились сумерки, и в приказной палате зажгли свечи.
Неожиданно с улицы послышались возбужденные голоса, потом кто-то стал ругаться. С треском вылетели разноцветные стекла из окна палаты, довольно увесистый булыжник грохнулся на стол, где лежала карта Русского государства. Все отпрянули от стола. Свечи замигали и погасли.
Сотники во главе с головой Лопатиным, выхватив кто саблю, кто пистоль, выскочили на улицу. Послышались крики, лязг сабель, прозвучало несколько выстрелов, потом шум стал стихать и удаляться. Наступившую тишину пронзил вопль:
– Подождите, придет Степан Тимофеевич, он за все рассчи-та... – крик оборвался.
Вскоре в палату вернулись сотники и Василий Лопатин. Он резко вложил в ножны саблю.
– Что там случилось? – спросил воевода у Лопатина.
– Посадские взбунтовались. Сына тут у одного работного за долги батогами забили на площади. Вот и пошла кутерьма. Теперь пришли с отцом забитого шуметь. Сотня стрельцов погнала их за ворота города.
– Уже прослышали про вора, пугают нас, почуяли своего ворона, теперь жди от черни всякой дерзости. В городе стрельцов мало остается, вот и крутись тут, того и гляди, учинят беспорядки. Зря ты, Василий, с саблей-то, – в досаде укорил воевода. – Не всегда ею махать надо, ты ведь голова, тебе бы и подумать не грех.
Сконфуженный голова сел в угол и за весь вечер, пока продолжался совет, не проронил ни слова.
Наконец, после споров, разговоров, во время которых были взвешены все за и против, совет пришел к единому мнению.
Устало поднявшись, воевода объявил решение совета:
– Через два дня выступаем в поход на поиск воров. Перед походом всем сотникам проверить рать, готовность к бою. Водным путем на Царицын поплывет стрелецкий голова Богдан Северов, а с ним четыреста стрельцов.
Немного помолчав, добавил:
– Да солдатского строю сто человек под командой Кашпара и прапорщика Вальтера Завалихи. На этом пути идти осторожно, порядок держать строго. Сами знаете: вор идет по Волге. В островах можете попасть в хитроумную ловушку казаков.
– Да что ты, Иван Андреевич, впервой, что ль, в бою-то! Думаешь, не совладеем с вором? Нам бы его только сыскать, - с обидой прервал воеводу Северов.
– Знаю, что ты воин хороший, Богдан, но запомни: Стенька очень хитер, и от него всего можно ждать.
Все зашумели, заговорили враз. Воевода нахмурился, строго взглянул на присутствующих и продолжил:
– Сухим путем по берегу Волги двинется стрелецкий голова Василий Лопатин, а с ним конных стрельцов триста человек, да в придачу даю вам три сотни юртовских татар. Завтра утром они будут уже здесь. Ты, голова Богдан, и ты, голова Василий, – уже по-отечески советовал воевода, – не теряйте друг друга, постоянно сноситесь и, как сыщете вора, действуйте сообща.
Совет закончился. Иван Андреевич отпустил всех, а сам еще остался с Северовым и Лопатиным.
– Как только прибудете в Царицын, сразу же отпишите, – попросил воевода, – Унковский там вам поможет и людьми, и всем необходимым, в чем нуждаться будете. А ты на меня не серчай, Василий, – обратился он к голове, – что немного пожурил тебя за саблю, сам знаешь, что сейчас такое время, не все решишь ею. Ну, мужи, с богом! Готовьте свое войско к походу, проверю, как вы управляетесь, – на прощание молвил князь Иван.
Как только стрелецкое начальство вышло из палаты, Иван Андреевич велел дьяку Игнатию вызвать тайного истца Петра Лазарева.
Когда тот вошел в палату, воевода, задумавшись, сидел над картой Русского государства.
Истец неслышной походкой подошел к столу, кашлянул, поклонился в пояс. Петр Лазарев был стройный мужчина, с приятными тонкими чертами лица. Волнистые русые волосы, вьющаяся бородка делали лицо Лазарева привлекательным и добродушным, что давало ему возможность быстро входить к людям в доверие и успешно выполнять работу тайного истца.
– Пришел? – взглянув исподлобья на Петра, спросил воевода.
– А как же не прийти, коли вы, Иван Андреевич, кличете.
– Я думаю, ты отдохнул добре, а теперь снова за работу. Сразу предупреждаю: дело трудное, но верю, что ты, как всегда, будешь хитер и умен в деле. Сегодня же тайком выедешь к Царицыну, а там разыщешь вора Стеньку Разина, пойдешь к нему служить в казаки. Нужен мне у него человек. Много мы лазутчиков подсылали, но все как сгинули.
Простодушное на вид лицо Петра мило улыбалось, невозмутимые голубые глаза смотрели по-собачьи преданно.
Воевода, поглядев на Лазарева, подумал: «Вот каков дьявол! Хитрец!» – и продолжал разговор далее:
– Постарайся служить в казаках так, чтобы тебе доверяли. Сноситься будешь через стрельца, которого мы пришлем. Он тебя знает и сам отыщет, что надобно знать о воре, узнаешь от него. Надежда на тебя у меня большая. Выезжай немедля в дорогу. Воротный предупрежден, из города выпустят без помех.
Истец даже не пошевелился, чтобы пуститься в путь. С улыбкой смотрел на боярина.
Иван Андреевич в недоумении глянул на Петра:
– Что еще? Ах да, деньги! – и воевода открыл кованый железом сундук, достал кожаный мешочек с серебром, положил на стол.
Лазарев, взяв в руку мешочек, взвесил его на ладони, подбросил и коротко сказал:
– Мало!
– Да ты, что! Побойся бога, Петька! – с укором вскричал князь.
– Мало! – повторил Лазарев.
Иван Андреевич, тяжело вздохнув, снова полез в сундук, достал еще мешочек. Истец быстро спрятал оба мешочка за пазуху, улыбнулся безмятежной детской улыбкой и вышел из палаты.

6

Ночь в своем крепком стане казаки провели спокойно. Вот уже зарозовело небо. По реке потянул ветерок, стало свежо. Запели на разные голоса птицы. На востоке все ярче и ярче разгоралась заря, и вот на землю хлынули потоки щедрого солнечного света. Заискрилась, заиграла вода отблесками могучего светила. Местами по реке стелился белый туман, но под потоками теплых весенних лучей медленно таял. Настал еще один день ожидания каравана. С восходом солнца Степан был уже на ногах. «Скорей бы появились суда», – думал он.
В эту ночь Разин почти не сомкнул глаз. Тревожные мысли неотвратимо навалились на него, не давая покоя и отдыха. Атаман ждал караван, всем существом желал, чтобы он пришел, ибо знал, что в нем спасение его войска. И, в то же время, боялся его прихода, понимая, что после совершенного прощения ему не будет. Разин находился сейчас между двумя огнями: отступиться от планов – походу не быть, выполнить намеченное – развязать войну с воеводами. Степан хорошо понимал, что старшины и атаман войска Донского, в случае чего, от него откажутся, хотя многие из них и были за поход, помогали его осуществлению, снаряжая казаков. Разин и сейчас был уверен, что Корнило Яковлев ведет двойную игру: и ему помогает, и в Москву грамоты шлет - жалуется на него в посольский приказ, да еще помощи просит хлебным и денежным жалованием. То, что Корнило ищет выгоды только для себя, Степан знал, так как долго находился подле него. Еще его отец Разя про Корнилу говаривал, что, мол, Яковлев тогда хорош, когда под его дудку пляшешь, а как перестал, обойдет и про тебя забудет. Но со своими сомнениями Разин оставался один. Никто ему в этом деле не советчик. Все надо решать самому! И, проведя бессонную ночь, атаман окончательно решил напасть на караван, тем самым обеспечить существование своего войска и осуществление похода.
Степан стал обходить казацкий стан, заговорил с дозорными:
– Как дела, атаманы?
– Все спокойно, батько, каравана пока не видать. Ты бы шел, Степан Тимофеевич, отдыхать. Что так рано поднялся? Поспал бы чуток, и так захлопотался, готовясь к походу! – с теплотой сказал казак из дозорных – горбоносый, с серебряной серьгой в ухе.
Степан пристально взглянул на него и спросил:
– Ты не из Черкасска будешь?
– Видно, не признал, Тимофеевич?!
– Признать не признал, но больно уж знакомо мне твое лицо.
– Да ты что, Степан! Ай, взаправду не признаешь! - воскликнул казак. – Да мы с тобой соседями в станице Зимовейской были, вместе без штанов мальцами бегали!
– Вот чертяка! Афанасий! – с удивлением воскликнул атаман, обняв друга детства. – Да тебя и не признаешь! Что же ты ко мне не подходил, поговорили бы за чаркой.
– Думал, что еще успею. Чего зря докучать!
– А говорили, что сгинул ты, как ходили отбивать табуны коней у татар.
– Было такое, Степан Тимофеевич, срезала меня татарская стрела тогда, да не насмерть. Выходили собаки поганые и продали персам в рабство. Много я там горя принял, четыре раза принимался бежать из полона, а на пятый все же сбежал.
– И не надоели тебе эти нехристи? – спросил Степан. – Ведь знаешь, куда поход лажу?
– Надоели, Степан Тимофеевич, но что поделаешь! Гол я, как сокол! А рабом быть у своих не хочу, там нагнул спину, ажно вспомнить страшно. А саблю моя рука еще крепко держит, - и, лихо выдернув ее из ножен, рубанул воздух со свистом.
– Батько, батько! Степан Тимофеевич! Идет! Караван идет! - кричал молодой, запыхавшийся казак, подбегая к Разину.
Степан быстро взбежал на вершину бугра и поглядел на реку.
– Наконец-то! – радостно вырвалось у него, когда увидел вдали белые паруса. – Успеем встретить, - прикинул атаман. Засунул два пальца в рот и резко, по-разбойничьи, свистнул.
– Всем вниз к стругам! – скомандовал Разин.
Весь лагерь поднялся на ноги. Вокруг все завертелось. С первого взгляда казалось, что кругом неразбериха, но на самом деле каждый казак твердо знал свое место в сотне, в десятке, знал, что он должен делать. В какой-то миг стан опустел. Остались только дозорные, с завистью смотревшие вслед товарищам, спешащим к лодкам. Казаки кубарем скатились по крутому берегу, быстро сели в судна и отплыли.
Степан командовал на головном струге. По его знаку часть лодок зашла за остров, надежно скрылась в густой листве ивняка. Другие суда выгребали к середине реки.
Во всех маневрах маленьких лодок, уверенном ходе стругов чувствовался порядок, твердая власть атамана. Команды выполнялись беспрекословно, быстро, четко.
Ничего не подозревавший караван ходко плыл к крутому повороту реки. Все ближе и ближе подходил он к роковому месту. И вот из-за выплыл первый струг, за ним еще и еще выплывали насады, весельные и парусные суда.
Охрана каравана, заметив казаков, засуетилась у медных фальконетов, стараясь навести их на врагов. Стрелецкие сотники и полусотники забегали по палубе, отдавая приказы.
Степан Разин, помолодевший, с непокрытой головой, в легкой котыге красного цвета, с обнаженной саблей стоял на носу струга.
Иван Черноярец, взглянув на своего друга, невольно залюбовался им. Сколько решительности в лице атамана! Орлиный взгляд темных очей горяч, движения быстры, во всей фигуре чувствуется неиссякаемая сила. Красная котыга к лицу Степану и сочетается с его черными кудрями.
Завидев атамана, казаки улыбались, говорили друг другу: «Гляди-ка: батько-то сам в бой идет! Ох, и красив дьявол!». И это приободряло робких, а смелым придавало больше храбрости.
Иван с любовью еще раз оглядел Степана, подошел поближе к нему, чтобы в схватке быть рядом, помочь в трудную минуту. Атаман, резко взмахнув саблей, крикнул:
– Вперед, ребята! Пощекочем боярских людишек!
Стремительно ринулись наперерез каравану разинские струги и лодки. Крутой поворот реки и быстрое, стремительное течение не позволили купеческим судам развернуться боевым порядком, и их выносило прямо в руки нападающих.
Грянул пушечный выстрел, второй, третий, но было уже поздно: лодки тесно обступили насады и струги каравана. Казаки крючьями цеплялись за борта, лезли на палубу. Кое-где завязались жестокие схватки, но сопротивлялось стрелецкое начальство да старые стрельцы-служаки. Остальные же без сопротивления ждали своей участи, поняв, что от такого множества нападающих им не отбиться.
Только на головном струге стрельцы не давали подняться казакам на палубу, пиками сталкивали их в воду, рубили по рукам цепляющихся за борта.
С большим трудом головному стругу все же удалось развернуться и вырваться из кольца лодок. Ударили весла по воде, и струг, а за ним несколько насадов быстро стали уходить. Однако не успели бежавшие поравняться с островом, как из-за ивняка их стремительно атаковали новые, скрытые до поры до времени лодки. Разинцы вмиг окружили убегающих, быстро полезли на палубу. Степан первым вскочил на судно, сверкнув очами, крикнул:
– Бросай оружие! Боярские прихвостни!
Стрельцы побросали оружие, сбились в кучу. Решительный вид атамана нагнал на них неимоверный страх.
Подойдя к рулевому, Разин скомандовал:
– А ну-ка, правь к берегу!

***

Довольные богатой добычей, казаки гоготали, хвалили батьку, хвастались друг перед другом своей удалью в бою, весело балагуря, подводили к берегу тяжело груженные хлебом и разным добром насады и струги.
Всех караванных людей вывели на берег. Были среди них и боярские приказные люди, сопровождавшие караван, и купеческие приказчики, и служилые люди. А с одного из насадов свели колодников. Они, обросшие, бледные и голодные, еще не верили своему нежданному освобождению. Кто плакал. Кто смеялся.
Степан Разин подошел к ним. Глядя с жалостью на несчастных, спросил:
– За что это вас заковали подлые бояре?
Колодники зашумели, заговорили – каждый свое, некоторые протягивали руки к атаману.
– Пойдете ко мне служить? Хотите быть вольными казаками? - спросил атаман.
– Хотим! Хотим, спаситель наш!
Обращаясь к есаулам, Разин распорядился:
– Расковать их побыстрее да накормить досыта, приодеть и распределить по сотням.
В один миг застучали молотки о наковальню, сбивая колодки и ошейники. Окружив освобожденных, казаки потчевали их вином, всякой снедью, накидали кучу одежды, захваченной на караване. Колодники на глазах преображались, одеваясь в дорогие кафтаны, сафьяновые сапоги. Дивились друг на друга, хохотали от радости. Степан Разин подошел к приготовленному ему креслицу, которое стояло на красном рытном ковре и было застлано голубым зарбафом, но не сел, а обратился к простому люду каравана, который толпой окружил его и во все глаза, с восхищением смотрел на необыкновенного атамана:
– Я даю вам всем волю! Отныне вы свободные люди и вольны служить у меня или уйти! А кто со мной пойдет на бояр, воевод да богатых купцов, милости прошу, того не обижу!
– Атаману слава! – разом закричали казаки и освобожденный люд.
Увидев поблизости бочку, Степан не спеша залез на нее и стал ждать, когда казаки успокоятся. Потом, подняв руку, сжал ее в кулак и крикнул:
– Вот что мы сегодня показали нашим кровососам! А почему? А потому что мы все вместе, как один, вдарили по ним! Потому что нас много! А раз, братья мои, нас много, мы сила! Вчера была у них сила, сегодня мы ее в руки взяли, и все это добро, – атаман широким жестом показал на огромную кучу товаров и всякого барахла, – это, ребята, все ваше! Мне ничего не надо! Я вам обещал, что дам вам волю, хлеб, богатый дуван и оружие?!
– Обещал! Обещал, Степан Тимофеевич! – гудела толпа.
– Вот оно обещанное! Дуваньте! Ну, а славу и честь вы добудете сами в ратном деле!
– Любо! Любо! – кричали казаки.
Хотел было Степан спрыгнуть с бочки, как вдруг, круг расступился, пропуская несколько колодников, тащивших какого-то человека.
– А это еще кто? – спросил атаман.
Один из колодников, выступив вперед, заговорил:
– Это Кузьма Кериетов, царский служилый человек. В трюме меж бочек с вином схоронился. Мы хотели винца попить, да этого сыскали! Ох и гад, зверюга! Несколько колодников забил до смерти, пока мы сюда плыли. Он у стражников старшой был. А видать, как зачуял расплату, так и спрятался, – сказал другой колодник, держа служилого за шиворот.
– А, коли он трус... – с недоброй усмешкой сказал Степан. – Ну-ка, братцы, разденьте его донага.
Колодники стали срывать со служилого одежду.
– Григорий, тащи краску, рисовать будешь, – крикнул Разин во всю глотку.
– Сейчас, батько, – ответил казначей и побежал за краской, которую приметил на караванном струге.
Два здоровенных казака навалились на Кузьму, стали снимать с него штаны. Тот тоскливо завизжал.
Прибежал Григорий, неся в черепушке краску и жесткую кисть.
– А ну-ка, Гриша, нарисуй ему на заднем месте что-нибудь посмешнее! – приказал Разин.
Скулящего Кузьму задом подтащили к Григорию. Тот красной краской, под крики казаков нарисовал на белой заднице царского служилого хохочущую рожу.
– А теперь отпустите его, пусть идет к воеводам и рассказывает, как мы будем жаловать всех бояр и ретивых служак! – закончил атаман, слезая с бочки.
Кузьму вытянули плетью по спине, тот с воем и стоном под хохот разгулявшийся толпы побежал вдоль берега.
Начался дуван. Дележ добычи производили есаулы. Добро делили долго, по справедливости, все остались довольны.
Вскоре атаман приказал готовиться к отплытию. С захваченного каравана казаки перетащили на свои струги легкие пушечки, распределили порох и пищали.
Весело уселись разинцы в свои струги, подняли паруса и медленно отчалили от крутого берега. Поплыли вниз по реке.

7

К Царицыну Петр Лазарев подъехал к полудню. Измученная быстрой ездой лошадь спотыкалась, да и сам седок еле сдерживался, чтобы не заснуть в седле. Кафтан у всадника запылился, сапоги были грязны. Въезжая в ворота, Петр уже предвкушал баню, чарку, а потом мягкую постель у вдовы Русаковой, давней его зазнобы, у которой он всегда останавливался, когда бывал по своим тайным делам в Царицыне.
Вдруг один из стрельцов, стоящих у ворот, схватил под уздцы его лошадь. Жеребец с перепугу шарахнулся в сторону, но крепкая рука служилого надежно держала узду. Стрелец строго спросил:
– Кто таков? По какому делу в город?
– Приказчик я купца Молчалина из Астрахани, по торговым делам к вам, – ответил Лазарев, простодушно улыбаясь чернобородому стрельцу.
– Что-то ты не похож на приказчика. Не лазутчик ли ты от вора Стеньки Разина? Мутить народ поди послан?! Слазь с коня!
– Что ты, служилый! Что ты! Никакого Стеньки я не знаю!
– Слазь с коня, тебе говорят! – угрожающе потребовал стрелец, кладя руку на рукоять сабли.
Петр нехотя спрыгнул на землю. Стрельцы живо заломили ему назад руки, выхватили из-за пояса два пистоля и кинжал, потащили в губную избу. Петр не сопротивлялся, знал, что скоро его отпустят.
В губной избе за широким столом сидел голова – Федор Кручинин - высокий, светловолосый человек. Лицом бледен, с голубыми хитроватыми глазами. Полные его губы беззвучно шевелились. Федор то и дело отбрасывал рукой в сторону свисавшие на лоб длинные волосы, которые мешали ему писать. Он долго не отрывался от работы, не обращая внимания на вошедших, потом поднял голову, пристально посмотрел на Лазарева, узнав, заулыбался. Обращаясь к стрельцам, сказал:
– Идите!
Те вопросительно посмотрели на него. Затоптались на месте.
– Так ведь, злодей, а вдруг что?.. - нерешительно спросил один из них.
– Идите, идите. Сам управлюсь.
Стрельцы пошли, оглядываясь.
– Да коня-то его привяжите, здесь, во дворе.
– Привяжем, как велели, Федор Игнатьич, – ответил стрелец, закрывая дверь.
– Все догляд нужен. Пропьют сволочи коня! – сказал голова, с интересом поглядев на Лазарева.
– С чем это воевода Хилков послал тебя к нам?
– По тайному делу.
– Наверное, по делу вора Стеньки Разина? – и, не дождавшись ответа, посыпал вопросы:
– Как там ваши? Вышли ли на помощь?
– Идут водным и сухим путем со множеством стрельцов и юртовскими татарами. Ведут их голова Богдан Северов да голова Василий Лопатин.
– Слава тебе, господи! - перекрестился Кручинин. - Знатным воинам доверили поиск вора. Это начальники добрые, знаю я их обоих. Знать, конец пришел вору! К Унковскому-то пойдешь говорить?
– Нет, Федор Игнатьич, не пойду сегодня. Устал я, еле сижу. Завтра с утра поговорим. Воеводе передай, что подмога идет, пусть не беспокоится. Да и с часу на час гонец ваш будет, все обскажет.
– Вчера с утра изветчики явились, – начал рассказывать голова, – сказывали, что напал злодей на купеческий караван, идущий в Астрахань. Добро все разграбил, людей, которых с собой взял, которых разогнал. А на заставу стрельцов, что у Черного ручья, вышел начальник царских стражников, который сопровождал колодников в караване. Так тот пришел голый и с разрисованной задницей.
– Да, не повезло стрелецкому начальнику, – посочувствовал, улыбаясь, Петр.
– Вот каков ирод антихристов! – продолжал голова. – Сказывают, что плывет по реке сюда. Ждем Разина со дня на день. Вот и тебя сегодня схватили у ворот. Побаиваемся, чтобы его люди в город не проникли да не стали подбивать народ на воровство. Посадские, работные ярыжки да воровские людишки оживились, стращают, что, мол, придет наш атаман!... И откуда взялась на нас такая напасть?
– С Дону, - ответил Лазарев. – С Дону, батюшка! Ладно, Федор Игнатьич, пойду я отдыхать.
– Опять к Ефросиньюшке? – с улыбкой спросил голова.
– А куда ж боле?
– Присушил ты ее чем-то, – сказал голова и с любопытством поглядел на Лазарева. – Многие после смерти ее мужа – стрелецкого сотника Русакова,– к ней подкатывались – да откатились восвояси. Никого к себе не подпускала. И за что тебя любит?
Не ответив на вопрос головы, Петр встал:
– Пошел я, Федор Игнатьич, завтра утром приду в приказную палату.
– Иди, иди, потешь вдову! – с усмешкой проводил Лазарева Кручинин.
Петр, вскочив на коня, поспешил знакомыми улочками к дому Ефросиньюшки.
Вот и небольшой домик Ефросиньи Никитичны Русаковой, стрелецкой вдовы, утопающий в белом яблоневом цвету. В саду монотонно жужжат пчелы, перелетая с цветка на цветок. Пахнет дымком и печеным хлебом. Во дворе залаяла собака.
Соскочив с седла, Петр стукнул в ворота. Собака еще больше залилась визгливым лаем, и послышались легкие шаги хозяйки. Загремел засов, ворота открылись, заскрипев ржавыми навесами. Вышла стройная женщина, лицом белая, светло-русая, с усмешкой на губах. Большие лукавые зеленоватые глаза светились счастливой радостью. Ефросиньюшка улыбалась, обнажив ряд ровных белых зубов. Женщина была уже немолода - лет за тридцать, но здоровьем и красотой наделена природой изрядно.
– Петро, Петенька приехал! – запел мягкий голос Ефросиньюшки. – Только сейчас думала о тебе. Что-то моего ненаглядного нет. А ты и явился! Проходи, проходи, голубь, иди в сенцы, раздевайся, приляг на лавку, там у меня тулуп постелен. А я коня твоего поставлю, покормлю, баньку истоплю. Есть-то хочешь? Там у меня в сенцах молоко и каравай хлеба, закуси пока. Ну, иди, иди, родной!
Лазарев в полудреме кое-как снял с ног сапоги, скинул кафтан. Не отрываясь, выпил целый кувшин молока, повалился на мягкий тулуп.
«Как Ефросиньюшка похорошела», - подумал, засыпая, Петр. Снилось Лазареву, что сидят они со Стенькой Разиным в шатре, вино пьют. У него чаша в руках, а тот, зверского обличия казак, из ведра пьет и говорит:
– Знаю я, что ты тайный истец воеводы Хилкова, но не убью тебя, если ты это вино выпьешь! – и поставил перед ним ведро.
Петр обхватил его руками, заглянул внутрь, и страх его объял. В ведре было не вино, а кровь. Ведро вдруг начало расти, расти и стало с бочку.
– Что не пьешь, тайный истец? - спросил грозно Разин и страшно захохотал. – Ха-ха-ха, ха-ха! Пей! Это кровь народная, всех замученных и обездоленных боярами да воеводами ни в чем неповинных людей! Пей!
– Не могу я кровь пить, – весь трясясь от страха, ответил Лазарев.
– Можешь! Ты ее за деньги каждый день пьешь!
– Нет! Нет, не могу! – закричал тайный истец.
– Не можешь! – страшно закричал Разин, и, выхватив саблю, рубанул Лазарева сверкающим клинком.
– А...а...а...а...а! - закричал Петр и соскочил с лавки. Рядом стояла Ефросиньюшка.
– Ты что? Что с тобой, Петя? – с изумлением спросила женщина. - Часом не заболел ли ты?
– Фу-у-у, – выдохнул Лазарев, вытирая рукавом рубахи выступивший холодный пот. – Дурной сон снился. И приблажится же такое! – со вздохом сказал Петр, вставая.
– Я баньку истопила, иди, Петенька, в первый жар попарься хорошо – все как рукой снимет. Это у тебя от дальней дороги, видно, умаялся ты знатно, – ласково сказала Ефросинья.
Раздевшись в предбаннике, где пахло вениками и вольным жаром, Лазарев зашел в баню. После долгой дороги, пыли и грязи хотелось попариться.
Налил из бочки холодной воды в деревянный ушат. Зачерпнул полный ковш квасу, плеснул на каменку. Раскаленные камни зашипели, затрещали; терпкий, душистый, пахнущий хлебом и мятой пар, повалил вверх. Взяв уже распаренный Ефросиньюшкой веник, залез на полок, лег и, задрав ноги к потолку низкой баньки с прокопченными до черноты стенами, стал отчаянно хлестать свое тело, кряхтя от удовольствия. Петр зачерпнул еще ковш квасу, вновь плеснул на каменку. От жара трудно стало дышать, зажгло уши, накалились ногти на руках. Вылив следующий ковш квасу на себя, энергично стал растираться веником. Затем снова взялся париться, громко кряхтя, постанывая и восклицая: «Ох, хорошо! Хорошо-то как, господи!». Соскочив с полка, облился холодной водой из ушата, плеснул еще ковшичек на камни, залез обратно, лег, притих, млея от тепла, приятного запаха хлеба и мяты.

***

Стол вдова накрыла в просторной горнице, где было прохладно: горели восковые свечи, распространяя запах меда и еще чего-то духмяного.
За окном опустился голубой вечер. Гость выпил первую чарку водки, запивая холодным медом.
– Смотри, Петя, с медом быстро захмелеешь, – предупредила Ефросиньюшка, лукаво улыбаясь и, пригубив свою чарку, закусила зернистой икрой.
Лазарев уплетал за обе щеки, стараясь попробовать все блюда, расхваливая женщину за вкусно приготовленные яства. Насытившись, Петр предложил выпить за Ефросиньюшку – та согласилась и осушила чарку до дна.
Так сидели они весь вечер вдвоем, пили вино, меды и разговаривали.
Наступила ночь. Свечи догорали, сильно оплавившись. Кувшины с медом и водкой изрядно опустели. В голове у Лазарева затуманилось. Ефросиньюшка виделась ему сказочно красивой. Она сняла с головы рефить. Волосы ее крупными золотыми прядями разметались по спине, волнами легли на грудь.
Петр потянулся к вдове, поцеловал ее в губы и попросил:
– Спой, любушка, что-нибудь.
Вдова поставила в подсвечник новые свечи, достала из резного шкафа домбру, провела рукой по струнам. Полилась грустная мелодия. Ефросиньюшка, глядя на любимого, нежным голосом запела:

Ах, уж ты, душенька, красна девица,
Чернобровая, радость черноглазая,
Круглолицая, радость белолицая,
Сотонка ли ты, ростом высокая!
Зла присуха молодецкая,
Присушила ли меня, добра молодца:
Не травой сушит, не кореньицем,
Не лазоревыми цветочками, –
Ты своей сушишь девичьей красотой,
Девичьей красотой, грудью белою.


Лазарев слушал с наслаждением, глядя во все глаза на женщину, откровенно любуясь ею. Как хороша-то, господи! Век был бы около нее. Что его ждет завтра: удача, как всегда, веревочная петля или острый клинок казацкой сабли? Сумеет ли попасть к Разину? Он уже многое слышал об атамане и в душе им восхищался, образ врага с ним не вязался. Часто, непроизвольно для себя, он думал о нем как о добром молодце из сказки, вставшем на защиту простых людей. Хоть и была у него работа в угоду астраханского воеводы, хоть и кормила даже неплохо, но в душе все это его тяготило, а куда податься, к кому голову приклонить – не знал, только и радость была одна - Ефросинья, самый близкий ему человек. Но и она не ведала об его истинном занятии, а узнав, может, и отвернулась бы от него. Поэтому с ней о своих делах он никогда не говорил, да и для всех был приказчиком купца Молчалина. Знали о его настоящем деле лишь несколько человек. И теперь он должен снова лицемерить, обманывать, изворачиваться, глядя в глаза людям, которые по своей наивности всегда верили ему. Верили, потому что он умел угодить, вовремя сказать ласковое слово, польстить. А ведь всего этого ему не хотелось. В глубине души теплилась надежда, что он сможет прийти однажды к Ефросинье и никогда отсюда не уходить; заняться каким-нибудь ремеслом, хотя бы завести свою кузницу или начать плотничать - пойти на берег и строить лодки и амбары под товары. Да где там! Сколько раз он просил воеводу Хилкова отпустить его, но тот об этом и слушать не хотел. Может, оно и к лучшему, что такая заваруха началась, гляди, и для него какие изменения выйдут? Идти к казакам с его делом не просто. Говорят, атаман человек умный, и в доверие к нему войти трудно будет, да и поверит ли он ему? К чему же этот сон ему такой приснился, как его разгадать, наверно, это какое-то знамение, а может, еще что?.. Вспомнив свой сон, Петр содрогнулся.
Ефросиньюшка, кончив петь, спросила:
– Что это с тобой? Что ты, Петенька, чернее тучи?
– Устал я, Ефросиньюшка. Дорога-то, чай, не близкая.
Женщина поцеловала любимого в губы и прошептала:
– Унеси меня, милый, в кровать.
Лазарев подхватил Ефросинью на руки, осторожно положил ее в мягкую постель, задул свечи, разделся, лег к ней. Там его ждали горячие объятия истосковавшейся по нему женщины.

***

Придя утром в приказную палату, Петр Лазарев заметил необыкновенную суету стрелецкого начальства.
Воевода Андрей Унковский – боярин средних лет, с хмурым лицом, одетый в колонтарь с саблей на боку, с двумя пистолями за поясом, стоял в окружении стрелецких сотников и полусотников и возбужденно говорил. Завидев Лазарева, он что-то сказал голове Кручинину, отошел в сторону к окну и подозвал тайного истца.
Кручинин, со стрелецким начальством, вышел из приказной палаты.
Лазарев низко поклонился воеводе, подошел поближе. Унковский, глядя с пренебрежением на истца, спросил:
– С каким делом послал тебя воевода Хилков?
– Проникнуть к Разину в войско.
– Хорошее дело задумал астраханский воевода! Лазутчик у Стеньки нам очень нужен. Недавно изветчики вернулись с сообщением, что злодей недалеко. Так что скоро тебе будет возможность послужить атаману. А нам придется постоять на стенах города – ваши-то не подоспели, опередил их антихрист. Говорить мне долго с тобой недосуг, ты присматривайся и беги к нему, как сумеешь.
Воевода повернулся спиной к Петру и пошел, торопясь, к выходу.
Лазарев с ненавистью посмотрел в спину Унковскому, подумал: «Сволочи, понадобился им свой человек у Стеньки, а сами смотрят на меня, как на предателя. Платить не разбегутся, все норовят свой карман набить».
– Ну, что ж, будем проникать к грозному атаману! – уже вслух сказал тайный истец.

8

Разинцы плыли к Царицыну. Длинная вереница лодок, стругов, насадов, подгоняемая попутным ветром, быстро неслась вниз по Волге.
Казаки были довольны большой добычей и первой победой, весело гоготали, горланили разудалые песни, подшучивали друг над другом.
Есаулы угодливо заглядывали в глаза атаману, стараясь предугадать его желание. Но Разин был хмур. Уединился на носу струга, размышляя: «Теперь о разграблении каравана скоро узнают в Москве. Царь, конечно, не простит ему такую дерзость, самое лучшее, что его ждет, это плаха. Пускай еще возьмут! Сейчас голыми руками меня не сцапаешь, – успокоил себя атаман и обвел гордым взгля¬дом множество лодок. – А пока на Волге нет никого. Гуляй, казак! Хилков и Унковский сидят в своих крепостях. Я их еще попытаю. Эх, поднять бы весь Дон, да так тряхнуть бояр и воевод, чтобы всем чертям стало тошно! Только сволочи эти, домовитые, норовят в сторону. Москве в рот смотрят. Корнило тут всему голова. Эх, Корнило, Корнило, люб ты был мне когда-то! Многому я у тебя научился.
Когда же все-таки их пути разошлись? Наверно, с тех пор, как Яковлев был избран войсковым атаманом: когда стал кланяться в ножки Москве, думать не о войске, а о своей лишь выгоде. Гребет Корнило денежки и от Москвы, и от домовитых казаков – ничем не брезгует. И куда человеку столько денег? Жадность! – пришел к выводу Степан. – Скольких эта жадность сгубила и бедных, и богатых?! А раздать все поровну, на всех бы хватило добра»!
Вспомнились слова Корнилы Яковлева, однажды сказанные ему: «Ты, Стенька, ежели был бы не дурак и не раскидывался добром, быть бы тебе самым богатым в войске Донском, и атаманство после меня взял бы – я ведь не вечен. А то добро, которое ты людям делаешь, им зло не изведешь. Нет, крестный отец! Из меня такой, как ты, не получится! Сорок лет уже прожил, а сволочью не стал, тянуть на себя не научился! Не обижу людишек голодных и обездоленных, – размышлял атаман. – Наверное, я рожден для того, чтобы победить зло!».
Кто-то положил Разину руку на плечо. Он медленно повернул голову и увидел Григория – бывшего монаха, а ныне казначея его войска.
– Зачем лезешь? - в досаде огрызнулся атаман. – Аль не знаешь страха? – глаза Разина зажглись гневными огоньками.
– Ты почему, Тимофеич, бормочешь тут один? Вон есаулы без тебя скучают.
– А... – только и вымолвил атаман, махнув рукой, потом крикнул: – Ефим, черт! Где ты запропастился?
– Здесь я, батько. – Ефим стоял в новом кафтане с саблей на боку, за поясом поблескивал пистоль.
– Ну и ну! – подивился Степан. – Вот это казак! Ребята, взгляните-ка на мужика! – обратился Разин к есаулам.
Все зашумели, стали хвалить наряд Ефима. Подходили, щупали кафтан, пробовали остроту сабли.
– Спой песню! – попросил Разин.
Ефим сел рядом, озорно взглянув на атамана, спросил:
– Хочешь песню про тебя спою, что недавно надумал?
– Пой, братец! Пой! Да так, чтобы душу всколыхнуло!
Все затихли. Тряхнув русыми кудрями, Ефим запел сильным голосом:

У нас, братцы, было на Дону,
Во Черкасском городу:
Народился молодец -
Стенька Разин - удалец.
Народился молодец -
Стенька Разин - удалец,


Степан молча слушал, чему-то улыбался.

Во казачий круг Степанушка не хаживал,
Во казачий круг Степанушка не хаживал,
Ох, с большими господами
Дум не думывал,
Ой, ходил - гулял Степанушка
Во царев кабак...


Все слушали песню с пристальным вниманием. Кое-кто из есаулов пытался подпевать, но, не зная слов, замолкал.
Когда Ефим кончил петь, Разин привлек певца сильной рукой к себе и, расцеловав в губы, сказал:
– Спасибо тебе, казак, за песню! Люб ты мне! Еремка! Давай нам с Ефимом вина!
Еремка мигом поставил чарки перед певцом и атаманом.
– Батько! Пьем за победу! – воскликнул Иван Черноярец. Степан раскурил трубку и, пуская клубы сизого дыма, весело крикнул:
– Гей, музыканты, плясовую!
Заиграла музыка, застучали резвый бубен и накры.
На палубу чертом выскочил Еремка и повел плясовую. Замелькали в танце руки и ноги, вихрем носился молодой казак, выделывая замысловатые коленца.
На круг вышло еще несколько удалых есаулов, закружившись в быстрой, огневой пляске. Палуба трещала и стонала под ударами резвых ног.
У Степана в глазах заиграли веселые огоньки. Он закричал, подбадривая музыкантов:
– А ну, поддай! Чаще! Чаще!
Музыканты заиграли еще быстрее. Разин легко вскочил, пронесся вприсядку по палубе. Он неистово вертелся волчком, выделывая невообразимые кренделя, вкладывая в пляску всего себя, свою душу.
Вся горечь, вся внутренняя борьба его страстей, все наболевшее выплеснулось в этом бешеном танце.
Но вдруг атаман сел на место, залпом выпил приготовленную ему чарку вина. Глаза его потухли, лицо окаменело, брови лишились грозной хмури: казалось, он задремал.
– Братцы, – крикнул Еремка, – батько спать будет!
Есаулы, стараясь не шуметь, ушли, Еремка заботливо набросил на плечи атамана бобровую шубу.

***

Разинское войско подплыло к Царицыну в ночь на 25 мая.
Атаман приказал как можно тише и незаметнее подгрести к самому городу.
Царицынские крепостные стены черной громадой возникли перед казаками, пугая своей неприступностью. В это время город должен был спать, но по всему было видно, что разинцев здесь ждут: на валу и на крепостных стенах маячили стрельцы, у пушек горели наготове зажженные фитили.
Раздался резкий свист атамана – условный знак к приступу города, и казаки ринулись на вал.
Сам атаман с саблей в руке бежал первым. В темноте было плохо видно, и казаки, спотыкаясь о камни и коряги, злобно ругались. Наступающие лавиной неслись к крепостному валу, откуда уже ударили пушки. Запахло порохом, едкий дым застилал глаза. В первых рядах казаков появились убитые и тяжело раненные. Разинцы остановились, некоторые попятились, кое-кто в страхе упал наземь, боясь пушек.
По приказу атамана есаулы быстро перестроились, подтянули фальконеты и обстреляли вал и крепостные стены.
Царицынские стрельцы в ответ беспрерывно палили из пушек и пищалей, нанося ощутимый урон разинскому войску.
Степан собрал есаулов на совет, чтобы решить, что делать дальше.
– Что, братцы, понюхали царицынского пороха? Ишь, какими калачами воевода Унковский нас встречает! – с усмешкой обратился атаман к есаулам.
– Уж куда лучше! - ответил Фрол Минаев. – У меня уже десять матерых казаков убили; еще раз, два сходим на вал – и всех перебьют.
– Бояться смерти, так и победителем не быть! – ответил Фролу Якушка Гаврилов с глубокой царапиной на щеке, из которой сочилась кровь. – Ты что же, хочешь брать город, и чтобы ни один человек не пал?
– Что толку, если мы здесь сложим свои головы! Разве лучше будет? – сердито заговорил Черноярец.
Степан на минуту задумался, затем сказал:
– Чую, что Царицын нам не одолеть, а так уйти – жалко. Давайте начнем с ними переговоры.
– А что – неплохо бы и поговорить! Можно попытаться, – поддержал атамана Иван Черноярец. – Сам я и начну.
– Может, жребий бросите? – посоветовал Разин, жалея друга.
– Нет, нет, нет, – запротестовал есаул. – Я пойду и скажу, что надо. А пока я с ними балясы точу, вы продвигайтесь ближе к валу, а то стрельцы бьют беспрестанно из пушек, встать не дают.
– Тогда начнем! - сказал Степан и отошел с Черноярцем в сторону, где они быстро обсудили, что есаул будет говорить.
Стрельба с обеих сторон на некоторое время прекратилась. Царицынцы настороженно ждали, вглядываясь в ночную темь. Вдруг раздался необыкновенно зычный голос атамана.
– Эй, на валу! Эй, на стенах, не стреляйте! К воеводе для переговоров идет войсковой есаул Иван Черноярец.
Стрельцы зажгли множество факелов, стараясь осветить как можно лучше подступы перед валом.
Из тьмы, со стороны разинцев, обозначилась высокая фигура есаула в сопровождении двух человек, которые встали чуть поодаль от него.
Иван Черноярец с достоинством, не торопясь, начал плести хитроумную речь, дабы отвлечь внимание царицынцев. Но вот чуткое ухо Ивана уловило легкий свист - условный сигнал.
«Пора уходить. Ребята уже, наверное, подобрались под вал», - подумал Черноярец и растворился во тьме, хотя воевода еще что-то кричал, грозился.
Разинцы, подошедшие почти вплотную к валу, разом ударили из фальконетов и пищалей, с криком бросились на приступ.
Дико орущая толпа казаков, махая саблями, бердышами, пиками, топорами или просто заостренными кольями, мчалась на вал. Кое-кто из стрельцов от неожиданности растерялся и стремглав помчался под защиту стен крепости. В некоторых местах казаки уже заскочили на вал, дрались врукопашную со стрельцами.
Ефим, с огромной дубиной в руках, старался быть невдалеке от атамана. Ловко владея необычным оружием, он сбивал за один взмах по несколько человек. Ничто не могло устоять против могучего воина: ломались сабли, в щепки разлетались древки пик и бердышей. Вот зоркий взгляд казака уловил, что один из стрельцов норовит сзади срубить Разина.
– Поберегись, батько! – заорал во всю глотку Ефим. Страшный удар дубины вогнал голову стрельца в плечи, тот без звука осел на землю.

***

Унковский вместе с головой Кручининым забегали по рядам стрельцов. Воевода ругался, кричал, материл служилых на чем свет стоит, угрожал страшными карами за трусость.
Наконец, царицынцы оправились от страха, вступили в схватку с казаками, стали спихивать их с вала, беспрестанно палить вниз из пищалей и пушек.
Воевода заставил пушкарей развернуть орудия и стрелять прямо по валу, где в схватке смешались стрельцы и казаки. Постепенно разинцы были сбиты с вала. Они вынужденно отступили и откатились во тьму.
Воевода и голова перевели дух, еще не совсем веря в успех. Трясущимися руками Унковский вытер вспотевшее лицо.
– Чуть было не прорвались, – испуганно озираясь, сказал голова. Из тьмы, со стороны разинцев хлопнуло несколько выстрелов. Кручинин как-то странно подпрыгнул, схватившись за голову руками, и навзничь упал на землю. Унковский в страхе уставился на безжизненное тело головы. Казацкая пуля угодила Кручинину прямо в глаз, пробив затылок.
Воевода перекрестился:
– Господи! Господи, за что на нас такие напасти! – потом приказал унести погибшего в крепость.
После случившегося Унковский заперся в крепости и больше на вал не появлялся.
До рассвета казаки ходили на приступ еще несколько раз, но царицынцы сильным огнем из орудий отбивали натиск разинцев.

9

Петр Лазарев проснулся ночью от страшного шума и грохота. Со стороны крепостных стен и вала слышались крики, глухие выстрелы из пищалей и пушек.
Высвободившись из объятий Ефросиньи, которая от страха сжалась в комок и бормотала молитвы, Лазарев встал, быстро оделся в заранее припасенную одежду, сунул за пояс два кремневых пистоля, пристегнул саблю.
Ефросиньюшка уцепилась за любимого, не отпускала его, причитала, как бы чувствуя, что видит его в последний раз.
– Ой, не ходи, Петенька, убьют тебя эти злодеи! Ой, не ходи, родненький!
Лазарев, нежно поцеловав ее в губы, усадил на кровать.
– Что ты, Ефросиньюшка! Да я только взгляну одним глазком и назад быстрехонько. Иди, запри за мной ворота получше и никого не пускай. Бог даст, скоро вернусь.
Вдова зарыдала, уткнувшись в подушку.
По дороге к валу Лазарев решил, что если удастся, сразу же перейдет к Разину для свершения своих тайных дел.
Одет он был в синий кафтан, на голове баранья казацкая шапка, на ногах телячьи сапоги. За поясом поблескивали кинжал и два пистоля, которыми он владел в совершенстве.
Когда тайный истец пробрался на вал, там кипела ожесточенная схватка. Не успел Петр понять, где казаки, а где царицынцы, как на него навалился стрелец, спутав его с разинцем. Здоровенный детина подмял его под себя, ухватил за горло. Задыхаясь, Лазарев с трудом вытащил из-за пояса кинжал и, напрягаясь из последних сил, ударил снизу дюжего мужика. Тот дернулся и выпустил его горло. Петр с жадностью стал вдыхать пахнущий пороховой гарью воздух. С трудом сбросив с себя тяжелое, безжизненное тело служилого, он вскочил на ноги, но тут же на него вновь набросилось несколько стрельцов. Тайный истец метко сразил двоих в голову выстрелами из пистолей, а третьего зарубил могучий чернобородый казак. Сверкнув на Петра горящими черными глазищами, крикнул:
– Держись, браток!
Казак ловко орудовал саблей налево и направо, её удар был смертелен для врага.
Петр Лазарев сразу же почувствовал силу этого человека. Бок о бок с чернобородым тайный истец продолжал рубиться, успешно отражая нападения стрельцов.
Стрельба из пушек усилилась, скоро их огонь перенесся на дерущиеся кучки противников на валу. Разинцы стали медленно отходить с вала к своим стругам.
Лазарев заметил, что около чернобородого детины всегда поблизости находится несколько здоровенных казаков, которые оберегали его от любой опасности. Особенно привлекал внимание мужик богатырского телосложения с огромной дубиной. И, как только около чернобородого скапливались стрельцы, мощный удар дубины либо разбрасывал их в стороны, либо оставлял лежать мертвыми.
Начало светать, когда штурмующие безуспешно, в последний раз сходив на приступ, отошли к берегу Волги к своим судам.
К чернобородому подбежал человек и возбужденно спросил:
– Что делать будем, Степан Тимофеич?
– Всем на струги – и плыть вон туда, – ответил Разин, показывая рукой в сторону Сарпинского острова.
Лазарев догадался, что судьба свела его с самим атаманом, и, вспомнив свой сон, заулыбался.
– Чего улыбаешься? – вдруг спросил атаман, пристально вглядываясь в лицо Лазарева. Взгляд атаманских глаз обжег его и, казалось, пронзил насквозь, от чего Петр даже поежился, и ему стало не по себе от внезапно появившегося ощущения, будто Разину все известно про него.
– Откуда ты взялся? – спросил атаман, все также сверля Лазарева глазами. – Что-то я раньше тебя не видел у нас.
– С Царицына, я – приказчик астраханского купца Молчалина. Промотал в кабаке с бабами все его деньжонки и решил податься к тебе.
– А стрелять где так знатно выучился? – с усмешкой спросил Степан.
– Так мне же часто в пути бывать приходилось, а от лихих людишек самая надежная защита – пистоль да сабля.
– Как звать-то тебя?
– Петр Лазарев.
– Тот струг видишь? – и Разин показал на струг, стоящий невдалеке. – Будь там и жди меня, потом еще поговорим.
В это время к Степану подошли есаулы, чтобы узнать, как быть дальше.
– Давайте, ребята, по стругам и плывите , – показал Разин на чернеющий посреди реки островок.
Есаулы поспешили к своим судам.
Казаки усталые, изможденные, поддерживая раненых, садились в лодки. Матерно ругаясь, грозили кулаками в сторону Царицына.
Наконец, разинские суда, один за другим, стали медленно выгребать по направлению Сарпинского острова.
Когда казацкие лодки подошли к цели и причалили, разинцы разбрелись по острову и, найдя подходящее место, падали от усталости, тут же засыпая. А те, у кого были еще силы, шли к воде, чтобы смыть грязь, кровь, пороховую копоть, перевязывали раны.
Несколько казаков быстро поставили на бугре атаманов шатер.
Подозвав Ивана Черноярца, Разин спросил:
– Дозор выставили?
– Выставили, Тимофеич, со всех сторон острова и у стругов.
– Дозор бы надо почаще сменять, пусть ребята отдохнут, – озабоченно попросил атаман.
– Тут из Царицына к нам приказчик сбег. Ты еще к нему не приглядывался? – спросил Разин.
– Видел.
– Ну и что?
– Вроде бы на лазутчика не похож, но присмотр за ним установлен будет. Скажу ребятам, пусть доглядят.
– В бою опытен. Бок о бок со мной стоял на валу.
– Куда его определить? – спросил Иван.
– Парень он грамотный и к бою годен, пусть с Григорием бумажными делами пока ведает, а где надобно, за казну постоит. Народ-то у нас всякий собрался – за казной догляд нужен.
Атаман зевнул и устало сказал:
– Пойду, маленько сосну. Но сначала пришли ко мне в шатер этого приказчика, я с ним еще поговорю.
Устало ступая отяжелевшими ногами, Степан вошел в шатер. Сел к небольшому столику, на котором была приготовлена еда. Залпом, не отрываясь, выпил прямо из яндовой сыто. Сильной рукой взъерошил черные кудри. Стал обдумывать причины неудачи взятия города, размышлять про себя: «Да, город нам не взять. Слабо наше войско. Не привыкли еще ребята к казацкому делу. Многие совсем недавно вместо сабли и пищали в руках держали соху или занимались своим ремеслом. Ничего, привыкнут. Казаками не сразу становятся. Поучить бы их бою, да нет времени. Завтра нужно уходить дальше вниз по реке, как можно скорей пробиваться к морю, пока воеводы не собрали силу. А с утра надобно созвать круг и согласно казацкому обычаю обсудить, что делать дальше», – решил атаман.
Лазарев неслышно вошел в шатер к Разину и остановился, настороженно глядя на атамана.
Казалось, что Степан не видел вошедшего, но тут же заговорил, не глядя на него.
– Садись, чего стоишь? Я ж тебе не боярин.
Лазарев робко сел к столу.
– Бабенки-то хоть хорошие были? – вдруг спросил атаман, хитро улыбаясь.
– Какие бабенки?
– А эти, с которыми ты купцовы деньги пропил.
– Ах бабенки-то... – вспомнил свой рассказ Лазарев, – не¬плохие!..
– Ты вот что, давай-ка без хитрости, расскажи лучше сам, кто тебя послал ко мне и зачем? Мне таких, как ты, воеводы много подсылали, некоторые у меня служат, а иные рыб в реке кормят. Если сегодня не расскажешь, завтра сам дознаюсь, тогда пощады не жди. Да знай, что за каждым твоим шагом ребята следить будут. Как худое заметят, сразу саблей срубят, вот мой указ.
Такого поворота Лазарев никак не ожидал. Он считал, что, сражаясь с Разиным на валу, заслужил у него полное доверие. А тут, на тебе!
– Неужто я чем тебя обидел, Степан Тимофеич, раз так мне не доверяешь?
Степан пристально посмотрел на него, спросил:
– Тебя ко мне кто прислал, Унковский или Хилков?
Тайный истец растерялся не на шутку от уверенности атамана в том, что перед ним лазутчик.
– Чего молчишь, сказывай! Али звать казаков, чтобы посадили тебя в воду?
– Еремка! – крикнул Степан.
В шатер забежал заспанный молодой казак. – Что, батько?
Лазарев сжался в комок, не зная, что предпринять, потому как почувствовал на себе тяжелый взгляд атамана.
– Раздобудь-ка нам, Еремка, чего-нибудь солененького, надоела уж эта баранина.
Еремка исчез.
Разин, улыбаясь, сказал Лазареву:
– Что, голубок, напугался? – и, как бы заглянув в самую душу Петра, молвил: – Не знаю, кто ты, но чувствую, что-то неладное у тебя на душе, ты мне сказывай – легче будет.
– Да что сказывать-то! – глядя невинными глазами, ответил Лазарев. - Я же тебе все рассказал. А что на душе грех у меня, это ты верно, атаман, сказал, разорил ведь я купчишку, и не будет мне от него прощения.
Разин захохотал.
Появился Еремка, поставил на стол полную глиняную чашку соленого чебака и кувшин с сытом.
– Вот это добрая еда! – обрадовался Разин, наливая сыта из кувшина. - Ладно, Петр, что не сказал, потом скажешь.
– Григорий! – крикнул во всю глотку атаман.
– Что, Тимофеич? – раздалось из другой половины шатра.
- Иди сюда, подожди спать!
Через некоторое время появился заспанный худощавый казак с тонкими чертами лица, длинными седыми волосами и окладистой седеющей бородой. Даже казацкая одежда не могла скрыть в нем бывшего монаха.
– Что расшумелся-то? Поспал бы, а утром все бы обговорили, – ворчал Григорий.
– Да ты лучше погляди, кого я тебе в помощники сыскал! Давно просишь у меня найти грамотного человека. Он бою обучен, ну а если что, и за казну постоит. – И, обратившись к Петру, пояснил: - Отныне будешь у Григория при казне и бумагах служить. А там поглядим.
– Ложился бы ты спать, атаман, хоть часок соснул бы, а то завтра дела опять на тебя навалятся, – посоветовал Григорий.
– Твоя правда. Надо бы поспать, – зевая, поддержал старика атаман.
А как только Григорий с Лазаревым ушли, Разин, не раздеваясь, повалился на широкую лавку, застланную рытным ковром, и громко с присвистом захрапел, что-то бормоча во сне.

10

Чтобы никто не подслушал разговоры и не видел тайного собрания, особенно, голутвенные казаки, войсковой атаман Корнило Яковлев собрал нужных ему старшин у себя дома, в светлой горнице, под видом гулянки.
По этому случаю хозяйка дома накрыла на стол, где со всякими прочими закусками красовались посреди стола дорогие кувшины и яндовы с вином и хмельным медом.
Тайный совет был сколочен самим атаманом из самых влиятельных домовитых казаков. Все они уже давно в походы не ходили, жили в зажиточных домах, занимались хозяйством. Дуван брали у загулявших станичников вернувшихся с похода, скупая за бесценок догорие вещи.
Сам Корнило, в прошлом лихой казак, но с годами остепенившийся, был очень хитрым, мудрым и властолюбивым атаманом. Высокий ростом, он еще не утратил с возрастом былую силу, мог ловко рубиться саблей в бою. Был смугл лицом, с мясистым носом, из-под широких седых бровей поблескивали умные карие глаза. Упрямый тяжелый подбородок и широкое лицо со стальными холодными глазами говорили о настойчивом характере этого человека.
Когда все уселись за стол, Яковлев поднял чарку, провозгласил тост:
– За царя-батюшку Алексея Михайловича выпьем, братцы! За нашу надежду, за кормильца нашего!
– За царя! За батюшку! За Алексея Михайловича! – вразнобой поддержали казаки, но выпили дружно и стали закусывать рыбой и сладостями
Зная, что атаман собрал их по делу, казаки пить не спешили, усердно закусывали.
Утерев губы после жирного куска баранины, атаман, наконец, сказал:
– Я вас собрал, казаки, сегодня не бражничать. А сообщить вам плохую новость. Нынче утром вернулся изветчик и сообщил, что крестник мой ушел из Качалинска и Паншина, вышел из своего воровского логова на Волгу и уже разграбил шедший по Волге торговый караван.
– Он осатанел, что ли?! – с удивлением воскликнул Никита Подкорытов, тучный казак с проседью в волосах. – Теперь Стеньку, окромя плахи, ничего не ждет! Атаман, едрена вошь! В грабеж ударился вместо похода за море!
– Помолчи ты! – зашикали на него домовитые.
– Сами знаете, казаки, – продолжал Корнило, – царь и так на нас последнее время серчал за то, что голытьбу принимаем, что смута часто от нас идет. Один только Василий Ус сколько греха натворил и все еще воду мутит. Царь за то хлебное жалование сколько раз нам задерживал. А теперь и вовсе!..
– Причем тут войско Донское? – заговорил, горячась, худощавый чернобородый казак Афанасий Мельников. – При чем тут мы? Мало ли их бежит с России сюда, взяли заостренный кол или рогатину и называют себя казаками. А войско Донское в ответе. Надо отписать царю, что мы тут ни при чем! Пусть знает!
– В том-то и беда, ребята! Напишем мы так, а царь тогда скажет: на что мне такие атаманы на Дону, если они не знают, что творится в войске Донском! Почему не доглядели? А от Стеньки и других казаков мы не откажемся? Тут надо похитрее, казаки, придумать! Вот и собрал я вас к себе поговорить об этом. Думайте, думайте, у вас умные головы! – сказал с усмешкой атаман.
– Может, нам Стеньку как-нибудь извести? - предложил казак с реденькой бороденкой, с хитрыми голубыми глазами, с блуждающей ехидной полуулыбкой. А потом отпишем царю, мол, так и так, из¬вели злодея.
– Легко сказать извести, – сказал Корнило, – это и здесь в Черкасске сделать было бы нелегко, а сейчас пойди найди его!
– Надо человека подослать, – посоветовал Никита Подкорытов.
– Все не то вы мне говорите. Сейчас меня беспокоит другое: как мы будем отвечать царю? Надо теперь ждать из Москвы послов, которые потребуют ответа за содеянное Стенькой. Вот что обсудить надо. Сейчас в Черкасске не нужно говорить казакам о Стеньке, а если сами узнают что, сказывать, мол, вранье. Худо будет, если казаки перестанут нас слушаться и подадутся к Разину.
– А знаете, что я придумал! – вдруг заговорил Игнатий Сидельников, до этого не подававший голоса. - Если приедут посыльные дьяки из Москвы, надо приготовить им хорошие посулы, дать пображничать, чтобы мало о чем помнили, подготовить справных немужних женок. Это московиты любят! Шибко охочи они до женок! А потом отписать с дьяками, что, мол, Стенька-вор набрал голутвенных людишек, сбежавших с верховых городков Руси, и чинит разбой не по нашей воле, и что войско Донское занималось поиском Разина, что мы-де хотели взять приступом его воровские городки, но атаман успел уйти на Русь. А мы, соблюдая договор с Россией, не можем на землях государя Алексея Михайловича войском чинить поиск вора и государевых людей. Поэтому воеводы и все начальные люди при поимке разбойника могут поступить с ним так, как будут считать нужным.
– Вот голова! - воскликнул Корнило. – Этот ответ мне по душе! И овцы целы, и волки сыты! Ты, Игнатий, отпиши, а я дам переписать своему писцу Ивашке, он исполнит, как надо, и никому не скажет. А теперь, братцы, давайте постучим яндовой!
Все стали пить хмельное, громко разговаривая.
– Надо бы снарядить к Стеньке в войско кого-то из наших. Нужно знать, что там у него делается. Человека желательно подыскать с умом, чтобы раздор мог в войске его сотворить, чтобы не любил Разина, а тот ему доверял, – предложил Подкорытов.
– Тут, казаки, зараз нашу думку не решишь, – вступил в разговор Яковлев. – Ждать надо, приглядываться! Как еще дело у него повернется. Может, не сегодня – завтра воеводы его прищучат.
– Так и оставим его в покое?! – возмутился Игнатий Сидельников.
– Пошто оставим? – возразил Корнило. – Пошлем казаков к Степану с посулами, будто от Алены. Пусть разведают. А с Аленой я сам говорить буду, мол, зови Степана домой, пусть одумается, пока не поздно.
– Да разве он ее послушает? Это дьявол, а не человек! Чтоб его там лихоманка хватила! Этому злодею ничего не делается, – с возмущением сказал Сидельников.
– А нам шибко и не надо, чтобы он ее послушал. У меня тут думка одна есть. Если бы за нее уцепиться, пошло бы дело у нас знатно. Вы же все знаете, что за Аленой по молодости ухаживал и Фрол Минаев, за что был бит Стенькой неоднократно.
– Так он же у него в дружках ходит, – перебил Яковлева Сидельников.
– А давай я тебе раза два морду побью да еще женку от тебя уведу! Будешь ты мне тогда дружком али нет? – с ехидцей спросил Яковлев.
– Конечно, нет, – насупился Сидельников.
– То-то и оно! А Фролке каково! Силой он его взял в дружки! Да и слухи до меня доходили, якобы трепал в кабаке Фрол по пьяному делу, мол, все равно со Стенькой сочтусь. Вот это, казаки, надо взять в первую голову.
– Ох, и хитер ты, Корнило! Язви тя! – восторженно похвалил атамана Игнатий Сидельников.

***

Подперев рукой щеку, сидела у раскрытого окна Алена Разина – статная женщина с глубокими, как родник, глазами. Тяжелая золотистая коса аккуратно уложена на голове. Алена была уже немолодая, но в самом расцвете сил, когда женщина находится в прекрасной поре особой привлекательности – в своем материнском величии и женственности. На белом лице со здоровым румянцем ярко выделялись красивые чувственные губы. Глаза, обрамленные длинными золотистыми ресницами, полные печали, смотрели задумчиво на цветущий сад. Алена пела своим мелодичным, мягким голосом, в котором чувствовалась грусть, душевная тоска.

Ты, рябинушка,
Да ты кудрявая,
Ах, ты кудрявая,
Да ты моложавая.
Ты да моложавая!
Ах, ты когда взошла
Да когда взросла,
Да по зорям цвела,
Да в полдень вызрела.


Не допев песню, задумалась: «Где же ты, Степушка, сейчас? Может, в лихой битве, может, уже татарская стрела сразила тебя?».
Последнее время всякие слухи доходили до нее. То болтали подгулявшие Степановы завистники, будто сгинул в степи атаман, то вдруг говорили, что напал он с казаками на купеческий караван и разграбил его, и ждет его теперь плаха.
Наслушавшись всяких разговоров, приходила домой Алена, падала в постель и долго навзрыд плакала.
– Ох, что будет-то, что будет?! – горько вздохнула она, и непрошеная слеза покатилась по щеке. Смахнув слезу, она прислушалась: в саду бегали дети – Афанасий и Алексей. Ребята играли в казаков, дрались деревянными саблями, скакали на воображаемых конях – суковатых палках.
Многие дни своего замужества Алена прожила одна. Беспокойный по своему характеру, Степан почти не жил дома. То подолгу находился со станицей в Москве, то ходил посланником к калмыцким тайшам – для улаживания дел войска Донского. А если не бы¬ло никаких дел, просто бродил по верховым городкам и станицам, где собирался голый люд, бежавший из России от жестоких бояр и помещиков. Пробовала Алена прибрать Степана к рукам, чтобы жил, как все. Хозяйством обзавелся, курень, как следует, построил, был степенным и богатым, как все домовитые казаки. Да где там! И слушать о такой жизни он не хотел. Первое время плакала, ругалась, корила мужа своего за беспутность, ссорилась, даже уходила от него, но Степан, возвращаясь из своих скитаний, веселый, по-прежнему неукротимый, уговаривал ее вернуться в их покосившийся курень, клялся ей, что больше никуда не двинется из дома. Брался со всем своим жаром и страстью за домашнее хозяйство, в доме и на подворье наводил порядок, но потом снова впадал в грусть. Подолгу сидел у окна, о чем-то думая, или начинал метаться по двору, ища занятия. Часами мог слушать старых казаков о былых походах и славных битвах с крымскими татарами и турками. Тогда он был весь во внимании, слушал с загоревшимися глазами, лишь изредка встревая в повествование рассказчика, чтобы сделать замечание о неверных действиях казаков в их военных делах.
В конце концов, махнула рукой Алена на все дела Степана, стала жить заботами по дому, ждала вечно странствующего мужа, растила детей. Зато с ней он был необыкновенно ласков, терпелив, никогда не обижал, любил страстно, самозабвенно, а для казачки, что еще надо, а то, что гуляет по своим делам, так все они, казаки, такие. Может, под старость лет и образумится, решила про себя Алена и больше к Степану с разговорами о домовитости не приставала. Да и правда, не держаться же за ее юбку, тем более такому сильному и смелому казаку, которого все люди уважают и прислушиваются к его совету. Недаром, как только Степан появлялся в городке, так сразу же в их дом являлись станичники. Шли к Разину за советом и просто поговорить, узнать, что делается в войске Донском, а порой и попросить заступиться перед атаманом или старшинами.
Однажды, случайно подслушав разговор мужа с Иваном Черноярцем в саду, когда те, не опасаясь, что их кто-нибудь услышит, вели речь о своих делах, вдруг поняла, что ее Степан не просто шатается от безделья по городкам, а затевает со своими товарищами большое дело. Что хочет он помочь людям обездоленным, голым. Тогда-то и посмотрела она на своего мужа совсем другими глазами. Оказывается, не знала она, что у Степана в душе творится, считала его шалопаем и чудаком. А тут, вот какие серьезные дела муж делает. Глядела она на него удивленными глазами и думала: а может, ему сам бог предначертал все это. Видела, как слушаются его казаки, как ему верят, как норовят угодить ему, и поняла, что ее Степан совсем не простой человек.
Сзади послышались шаги. Обернувшись, Алена с удивлением увидела крестного отца Степана атамана Корнилу. Она уже забыла, когда бывал у них Яковлев в последний раз.
– Грустишь, хозяйка? – спросил, улыбаясь, атаман.
«К чему бы это?» – подумала женщина, боясь плохих вестей. Грустно ответила:
– Загорюешь тут: ребята растут, а отца редко видят! Да и трудно одной-то по хозяйству! Хотя я и привычна ко всякой работе, а все равно тяжело!
– Это ты правильно сказала, Аленушка! Возьми вот ребятам твоим гостинец, – и выложил на стол расшитый мешочек со сладостями. – Женка для них сама стряпала.
Алена позвала детей. Они прибежали: чумазые, вихрастые, веселые. Увидев незнакомого человека, потупились, боясь подойти к столу.
– Идите сюда ребята! – позвал, ласково улыбаясь, атаман, взял два пряника и сунул им в руки. – Бегите, детки, играйте, – сказал Корнило, погладив мальчишек по голове. Дети убежали снова в сад.
– А Фролка-то хоть помогает тебе?
– А что Фролка?! – вздохнув, ответила Алена. – Дело его холостяцкое: либо с девками тешится, либо в кабаке бражничает.
– Трудно ты живешь, Алена, – посочувствовал атаман. – Я ведь как думаю: а не образумить ли нам Стеньку? Я ведь вам не чужой!
«Что-то Корнило сегодня в родственнички к нам набивается? Видно, Степушкины дела не так уж плохи», – подумала казачка.
– Я бы перед Москвой похлопотал о прощении. Надо бы, Алена, отговорить его от воровских дел!
– Ты же знаешь, Корнило, я уже все глаза выплакала: как с ним ни билась – и лаской, и руганью, а он все равно – свое! Жаль ему людишек сирых и обездоленных. Всех бы пригрел! Не послушает он меня! Даже и говорить об этом не стоит.
– Вот дьявол крестничка послал! – с сожалением молвил атаман. – А может, вместе бы подумали, может, что и надумали?
– А что тут думать, бесполезно все это, только еще осерчает. Не любит он, когда в его дела вмешиваются.
– Все же, Алена, давай попробуем послать казаков от тебя и войска Донского с посулами. Казаки поговорят с ним от тебя и от меня. Может, образумится? Жалко мне его! С малых лет с ним возился. Обещал я покойному другу своему Разе помочь поставить его ребят на ноги. Ивана вот не уберег. Может, Стеньку образумим.
Атаман вытащил из кармана красивое узорочье, положил на руки Алены, заглянул в ее голубые глаза.
– Ох, и глаза у тя, Алена!
Женщина, зардевшись, ответила:
– Что ты, Корнило, зачем мне узорочье?!
– Бери, бери, Алена, это от моей женки, она просила передать. Я-то стар уже женкам подарки делать.
Алена засмеялась, сказав:
– Говори, Корнило, женка-то твоя со мной ровесница! Видать, не больно ты стар, коли молодку около себя держишь!
Корнило от этих слов приободрился, расправил усы и оценивающе глянул на Алену, отметив про себя: «А жена у Степана красива: и полногруда, и статна, а волосы, точно золото, а глаза, как небо! Хороша, да не моя!». И легонько привлек ее, ухватив горячей рукой за бедро.
Алена вспыхнула и с обидой сказала атаману:
– Ты, Корнило, закинь думать, что я к тебе приникну по бабьему делу! Как бы лихо ни было, от Степана не откажусь, что бы он ни делал! Люб он мне! До самой смерти любить его буду! Он настоящий казак! Только он и может сирому и убогому помочь в беде. А такие, как ты, только шаровары носят, пристегнув саблю, все хитрят и выжидают. Может, за его добрую душу, прямоту и смелость люб мне мой Степушка.
– Да ты что, Алена, я ведь не хотел тебя обидеть! Так получилось. Уж больно ты красива! Моей женке-то далеко до тебя! Вот и взыграла кровь! Ты уж прости меня, старого дурня! А вот насчет посулов с казаками подумай, - на прощание сказал атаман и не спеша вышел из дома.
«Ой, что-то задумал старый хитрец», – тихо сказала Алена, в оцепенении садясь на лавку.

11

Солнце стояло уже высоко, когда на острове Сарпинском, в лагере разинцев, началось оживление. Люди просыпались от тяжелого сна. У многих болели и кровоточили раны, ныли ссадины от ночной схватки.
Запылали костры. Казаки ставили на огонь походные котлы, готовя еду. Люди подходили к реке, чтобы смыть грязь, обмыть раны, одежду.
Разин проснулся раньше всех. Свежий, бодрый, одетый в алый кунтуш, отделанный бобровым мехом, стоял он в окружении есаулов, давая указания:
– Сегодня накормить всех до отвала, выдать по доброй чарке водки! А потом всем на круг. Будем решать, что делать дальше. А сейчас посылайте казаков выкатить со струга бочки с водкой.
– Пошли, ребята! Надо нам немного здоровье подправить! – весело сказал Якушка Гаврилов, подмигивая есаулам.
– Эй, Микита,– крикнул Леско Черкашин рыжему казаку, который хотел прошмыгнуть мимо есаулов. – Зови ребят! Бочки с водкой надо скатить со струга!
– Я мигом! – радостно крикнул тот и рысцой побежал к разинцам, сидящим у костров.
Вскоре у лодки собралась изрядная толпа. По мосткам скатывали бочки с водкой.
– Эй, Митрий, смотри не разлей, а то не хватит всем! – кричал рыжий Никита, обращаясь к седоусому казаку, осторожно скатывающему бочку.
Толпа казаков захохотала. А седоусый на то ответил:
– Я-то не разолью, не боись.
– Митрий, налей выпить чарку! – кричит казак, без рубахи и штанов, по колено стоящий в воде, стирая свои портки.
– В воде по горло, а пить просит, – с усмешкой ответил седоусый, ставя бочку и ловко выбивая пробку рукоятью сабли. Прозрачная струя брызнула в подставленную казаком шапку.
Подбежал есаул Якушка Гаврилов, закричал:
– Ты что, Митрий, тут устроил бражничество? – перевернул бочку набок отверстием вверх. – Забейте новую пробку, – потребовал есаул.
Казаки мигом срубили небольшое деревцо и выстругали что-то наподобие пробки. Якушка камнем забил её в отверстие и велел катить бочку к костру, где расположились его люди.
Затем стал стыдить седоусого:
– Эх ты, Митрий, Митрий, я-то на тебя надеялся, а ты не успел снять бочку – и давай хлебать водку!
А казак, уже изрядно выпить из шапки, захмелел и бессмысленно широко улыбался.
– Тьфу! – в досаде плюнул Яков, поняв, что говорить с ним бесполезно. – Не получишь более, ты уже свое выпил!
– А мне ужо хватит, – ответил казак, икнув.
У костров, куда подкатили бочки с водкой, в котлах дымилось готовое варево: у кого уха из только что наловленной рыбы, у кого вареная баранина или похлебка из птицы.
Сотники поставили виночерпиев, строго наказав: более чарки не давать. Водку разливали кому во что придется, а кто совсем не имел ничего, сразу же принимал вовнутрь. Прежде, чем принять свою порцию, казаки широко крестились, и, опрокидывая чарку, довольно крякали. Потом шли к костру, где хлебали варево, весело переговариваясь.
– Эй, ты, куда лезешь, собачьи твои глаза! – кричит виночерпий. – Только что выпил и опять подставил. Да хоть бы кружку, а то ковш!..
– Что ты, браток! Я еще почти и не пил! – ответил здоровенный казак. – Принял я твою чарку, а она даже не согрела. Что пил, что не пил! Воду ты, что ли, разливаешь?
– Когда потчуют, и воду пей! – ехидно ответил виночерпий.
– Налей еще, браток! Мало, сам видишь!
– Добавь, а то батько осерчает. Он ему велел наливать в ковш! – зашумели у костра казаки.
– Ладно, давай посудину, – сдался виночерпий.
Казак подал ковш. Виночерпий, ворча, налил в посудину. Ефим широко перекрестился, выпил, вытерев рукавом губы, молвил:
– Вот это другое дело. Хоть зажгло, – и пошел к костру, где дружки уже приготовили ему полбарана.
Насытившись до отвала, одни казаки убирались в тень, дремали под кусточками, а другие, собравшись в группы, судили, спорили, гадая, что ж предпримет батько, третьи же сушили свою выстиранную одежду.
Вдруг застучали барабаны, и все услышали, как кто-то закричал:
– Казаки! Все на круг!
На бугорок у атаманова шатра поставили несколько бочек, воткнули длинное древко с атамановым бунчуком.
Казаки не спеша потянулись на круг. Многие выпили по две, а самые бойкие и по три чарки. Были они навеселе и подшучивали друг над другом.
– Глянь - ко, Илья, Алекся-то штаны потерял, без штанов вокруг куста бегает, – заметил седоусый Дмитрий.
– Придется бесштанным на круг идти, – хохоча, ответил виновник шутки Илья.
– Алекся, штаны-то на другом кусту висят, – подсказал, сжалившись над казаком, Дмитрий.
Обнаружив заплатанные портки, Алексей под хохот казаков на ходу надел их и помчался на круг.
Когда все собрались, на бочку влез Иван Черноярец и заговорил:
– Надо решать, что нам делать – брать Царицын или отплывать дальше вниз.
Из круга выступил молодой казак в лихо заломленной на затылок бараньей шапке и крикнул:
– Что говорить, братцы! Айда на приступ! Вчера чуть было не взяли город. Еще маленько – и наш был бы. Идем немедля на приступ!
– Ты бы еще чарки четыре выпил, так не на Царицын, а на Москву двинул бы! Смотри только оттуда с полными штанами не приди! - перебил крикуна старый казак Лаврентий и, махнув рукой на молодого, сердито сказал:
– Замолчи! Чего зря языком мелешь? Дай сказать есаулу!
Дождавшись, когда казаки замолчали, Черноярец продолжал:
– Может, мы город и возьмем, положив на это много сил, но что толку? Запремся там и будем сидеть на царицынских животах, ждать, когда воеводы нас обложат и в осаду возьмут. Тогда бежать куда? В степь, что ли?
– А струги-то для чего? – выкрикнул кто-то из круга.
– Так тебе воеводы и приготовили лодочки! Плыви, мол, казачок, во сине море! Да они их сразу же подожгут, а тебя поджарят на дыбе! Что говорить, казаки! – заскочив на бочку и отчаянно жестикулируя, запальчиво заговорил Фрол Минаев. – Вы поймите, ребята! Мы тут им и нужны! Не надо нас даже ловить! Сами в клетку сядем! Только захлопни – и все! Готово!
Молодые разинцы на кругу засвистели, закричали, горячась:
– Как это идти?! Тогда зря, что ли, наши ребята головы под Царицыном сложили! – кричит молодой казак с перевязанной головой.
– Брать надобно Царицын! Да сегодня мы их разнесем! – кричала молодежь из круга, горя местью и желанием схватиться в бою с врагом.
– Ладно вам горло драть! Брехать – не цепом махать: спина не болит! – прикрикнул на молодежь Ефим, а одного из них – самого шумливого – захватил могучей рукой, притянул к себе, сердито рыкнул:
– Замолчь! – и, погладив по голове огромной ладонью, поставил рядом с собой, как провинившегося ребенка.
Все покатились со смеху. Бросали шутки в адрес молодого крикуна:
– Успокоил мальца! – смеялись разинцы.
– Не хвались идучи на рать, а хвались идучи с нее, – наставительно сказал в адрес молодежи по пояс голый казак, держа в руке выстиранный кафтан.
На бочку заскочил Леско Черкашин и, горячась, закричал:
– Зачем зря время терять? Айда на струги и вдарим по Царицыну! Возьмем животы и поплывем дальше!
– Ага, заставишь тебя, бабника, плыть дальше, ты с женками свяжешься, тебя потом не вытащишь оттуда. Знаем мы тебя! Поплывешь ты сразу! Жди! Всех царицынских баб пока не перецелуешь, не поплывешь! – крикнул в ответ на запальчивую речь Черкашина Якушка Гаврилов.
Круг покатился со смеху.
– У всякого свое желание! Подшучивай сам над собой: здоровей ржать будешь! – ответил Леско, слезая с бочки.
Все это время Разин стоял в стороне, молча слушал, не встревая в спор, ожидая своего часа.
И вот весь круг закричал:
– Пусть скажет атаман! Пусть скажет батько, куда идти! Степан твердой походкой подошел к бочке. Уперевшись о край, легко вскочил. Казаки притихли, с любовью и уважением глядя на ладно сбитую фигуру атамана. Темные очи Разина заиграли огоньками, лицо стало мужественным, брови грозно сошлись в переносье.
– Да, ребята! Жаль уходить от Царицына ни с чем, не рассчитавшись с воеводой и стрелецким начальством за загубленных под валом наших казаков.
Мощный голос атамана был напорист. Слова будто чеканились, входя в душу каждого казака. Все, боясь шелохнуться, слушали его.
– Любо мне было слушать, что многие из вас рвутся в бой мстить народным кровопийцам! По душе мне ваша храбрость! Но храбрость после боя и гроша не стоит! Сколько раз ночью ходили на приступ?
– Много раз, батько! – крикнули из круга.
– В том - то и дело, что много, а даже вала не могли взять! А как же мы крепость будем брать? Взять Царицын – значит объявить войну боярам и воеводам. Они сразу же нас обложат со всех сторон. Сможем ли мы, казаки, сейчас воевать с воеводами?
– Нет, батько! – загудел круг.
– Вот то-то и оно! Загубим мы свой поход за море!
– Чего нам бояться! – выкрикнул из круга Леско Черкашин.
– Увязнем у города, а в это время ударят воеводы, – ответил ему на это Фрол Минаев. – Правильно батько говорит: нам надо поспешать к морю и нечего тут топтаться!
– Жалко так просто уходить, – пробасил Ефим,– может, чего у них потребуем? Все же мы их крепко пужнули! Воевода поди уже пятые штаны меняет. Если бы наши ребята чуток были свычны к бою, шибанули бы мы их хорошо.
– Я вот о чем мыслю, – перебивая Ефима, в круг выступил могучий детина, кузнец Алексей. – Потребовать бы с воеводы, ладом пригрозив ему, кузнечную снасть, а то ведь клинок поковать нечем или пику заострить.
– Давайте, ребята, – сказал атаман, – на том и порешим! Кого пошлем говорить с воеводой?
– Ивана Черноярца, он привычен с воеводами разговоры вести, – закричал весь круг.
– Быть по-вашему! А сейчас всем готовиться к отплытию. Как только вернется Иван, сразу же отправляемся вниз, – сказал Степан, слезая с бочки, и в сопровождении есаулов пошел к шатру, чтобы обсудить подробности переговоров с воеводой Унковским.

12

Унковский и все стрелецкое начальство сидели в приказной палате, решая, как лучше оборонять город от врагов. Тут вбежал дьяк Василий и возбужденно сказал:
– Разинские струги отвалили от острова и плывут опять к Царицыну!
Все, кто сидел в палате, вскочили и поспешили на крепостные стены. К берегу уже причаливало несколько стругов, окруженных множеством лодок.
«Непохоже, чтобы сегодня казаки пошли на приступ. Или хитрость опять какую-нибудь придумали», – решил воевода.
Со струга сошли казаки во главе с высоким есаулом, одетым очень богато. На нем ладно сидел кафтан, расшитый позументами, на голове горлатная шапка, у пояса дорогая сабля поблескивала золотой отделкой, на ногах красовались малиновые сафьяновые сапоги.
Когда пушки направили на город, есаул в сопровождении нескольких казаков подошел ближе к валу, чтобы его было слышно, и крикнул:
– Эй, честной народ! Стрельцы! Где воевода? Атаман Степан Тимофеич приказал мне передать ему решение нашего войска.
С большой неохотой и опасением вышел на стену Унковский, злобно спросил:
– Что еще там придумал ваш атаман – вор и изменник? Ждет вас всех великая казнь за измену дела государева!
– Это ты, что ли, воевода Унковский? – с усмешкой бросил в ответ Черноярец. – Выйди поближе, да не прячься за стрельцами. Выдь на край стены, чтобы видней тебя было, не бойся. На штурм крепости пока не пойдем, а если договоримся полюбовно, то и вовсе, может, уйдем.
Опасливо озираясь, воевода подошел к краю стены:
– Говори, что там велел передать ваш воровской атаман!
– Не смей, воевода, называть нашего атамана вором и изменником! Он, наоборот, хочет постоять за дело государево! Это вы, воеводы, бояре, дворяне и купчины, давно предали государя великого Алексея Михайловича и без зазрения совести издеваетесь над простыми людьми, заставляете работать на себя с утра до вечера, не давая им взамен ничего. Это вы, кровососы, воры и изменники! И наш атаман решил вывести вас, злодеев, всех до единого перед государем нашим!
От такой речи воевода Унковский чуть было не задохнулся от злобы. Он стоял с выпученными глазами, бледный, ловя ртом воздух. Наконец, выдавил из себя что-то наподобие визга, затопал ногами:
– Молчать! Воры и изменники! Сейчас же прикажу всех вас схватить за такие речи!
– Мы ждем тебя, воевода, вместе с твоей стражей! – усмехаясь, ответил Черноярец. – Иди схвати, если сможешь! – с издевкой добавил есаул!
Видя бесполезность своих слов, Унковский более спокойно ответил:
– Хватит пустое молоть! Говорите, зачем пожаловали?
– Вот, это другой разговор, воевода, с этого и надо было начинать. А то затеял одно: воры да изменники! Так вот! Наш атаман Степан Тимофеевич не желает проливать зря кровь простых стрельцов, решил он более на приступ города не ходить, но за это просит выдать его казацкому войску всю кузнечную снасть!
Воевода потоптался на месте, в гневе побагровел от дерзости казаков, но смолчал. Боясь нового штурма крепости, больше грозиться не стал и ответил:
– Дам я вам, казаки, кузнечную снасть, только, получив ее, уходите от города.
С удивлением слушали этот разговор простые стрельцы и горожане.
– Ловко есаул осадил нашего воеводу! – услышал из толпы горожан Унковский. – Знатно напугался наш боярин! – послышался в ответ другой голос.
Воевода резко развернулся, чтобы увидеть, кто же это говорит такие речи. Да где там: разве найдешь смутьяна?
– Благодари нашего атамана, воевода, что милостив он пока к вам и нет у него времени с вашей крепостью возиться. Не мешкай, боярин, недосуг нам, - крикнул напоследок Иван Черноярец.
Изрядно напуганный ночным штурмом, князь слушал молча, а когда есаул кончил говорить, распорядился выдать все, что просят казаки, и ушел с вала.
Шел Унковский в приказную палату в большой злобе на то, что пришлось уступить разинцам.
Вдруг дорогу ему заступила женщина. Нахмурил брови воевода, гневно спросил:
– Что тебе нужно?
– Батюшка ты наш! Я уже все обегала, но до сих пор не могу найти приказчика, Петра Лазарева! Ты не знаешь, где он? Может, за делом ратным куда послал его?
Вгляделся Унковский в женщину и узнал Ефросиньюшку Русакову. Волосы ее выбились из-под платка, глаза заплаканы, было видно, что вдова давно бегает по городу в поисках потерявшегося любимого. «Наверное, Лазарев уже у Разина», - отметил про себя воевода, а женщину спросил, хотя давно знал об их отношениях:
– Кем же тебе доводится этот вор и изменник?
– Да ты что, батюшка! Он же хороший человек!
– Для тебя, может, и хороший, – и похотливо улыбнулся, – а для нас – вор и изменник! Вчера твой разлюбезный к вору Стеньке Разину подался! Сам видел!
– Не может этого быть! – закричала Ефросинья и зарыдала.
– Наверное, может! Раз сбег! А тебя мы попытаем, о чем говорил с тобой этот вор и злодей.
Вокруг стала собираться толпа любопытных. Воевода подозвал двух стрельцов и приказал им, чтобы они отвели женщину к нему в дом и дворецкий закрыл ее накрепко на замок до его прихода. Служилые схватили упирающуюся Ефросинью и поволокли к дому воеводы.
– Ишь, кобель, к себе распорядился отвести! – крикнул кто-то из баб, стоящих в толпе.
– Не боись, что он ей сделает, окромя добра, – громко ответили из толпы в ответ бабе. Стрельцы захохотали.
Унковский было направился опять к приказной палате, но его догнал сотник Алексей Ведерников и радостно сообщил, что разинские струги уплывают вниз по реке.
Воевода поспешил на крепостную стену, чтобы воочию убедиться в том, что казаки уходят. Когда он поднялся, лодки уже скрылись за поворотом реки.
Воевода широко перекрестился со словами:
– Господи! Господи! Наконец-то, услышал наши молитвы! Ушел дьявол от города! – и обратился к рядом стоящему отцу Михаилу: – Отслужить сейчас же молебен господу богу за его доброту к нам! Звоните в колокола, как в воскресенье!
– Сотворим, боярин, все как надо! – ответил поп и не спеша пошел к церкви.
Вскоре зазвонили колокола, собирая народ.
Когда служили молебен, Унковский стоял у алтаря и неистово молился, бил поклоны господу богу за его милость и освобождение от вора.
Домой он вернулся уже поздно под хмельком, так как после молебна воеводу и стрелецкое начальство пригласил к себе в дом пображничать стольник Лев Плещеев.
Унковский до конца гулянки не остался и пошел домой: уж больно ему хотелось побыстрее встретиться наедине с Ефросиньюшкой.
Воевода нежданно-негаданно овдовел, а случилось это два года назад. Вдруг занемогла его боярыня, слегла и через три дня преставилась. Оставшись холостяком, Унковский приметил красивую вдову и неоднократно домогался ее, но женщина об этом и слышать не хотела, смеялась, а как-то очень резко сказала:
– И думать, боярин, об этом не моги! В женки ты меня все равно не возьмешь, а блудить с тобой не хочу!
– Так ты же с приказчиком блудишь, – сердито напомнил Унковский.
На то ответила ему вдова:
– Может, и блужу, так он мне ровня, и молод, и не богат! Ищи, воевода, себе боярыню.
Жениться Унковскому больше не хотелось, а для забавы хватало среди прислуги женщин и девок, которых он подбирал со вкусом. Но непокорность вдовы задела его до глубины души. Хоть оставил он Ефросиньюшку в покое, но из виду не упускал. «А сегодня подходящий случай. Уж отведу я душеньку!» – думал воевода, идя домой.
Не успел он войти в дом, как дворецкий подошел к нему и сообщил:
– Эту бабенку я закрыл, как ты велел. Кричит, воет, даже страшно! Раза два заходил к ней посмотреть, когда она замолкала. Боялся, кабы над собой чего не сотворила. Так, сволочь, тяпнула за палец, – и дворецкий показал палец, перевязанный тряпицей.
Унковский, сердито посмотрев на него, сказал:
– Наверно, лез к ней, вот и цапнула! Приготовь мою опочивальню, принеси туда снеди, вина, а как решу дела с дьяком, приведешь ко мне Ефросиньюшку.
– Понял, батюшка! Понял, благодетель! Исполню, как велишь!
– Да не лезь к ней, не домогайся! Не зли бабу, а то я те! – и сунул волосатый кулак под нос дворецкому.
Тот подобострастно заулыбался, облобызал кулак воеводы и затрусил исполнять волю хозяина, повторяя:
– Что ты, что ты, батюшка!
А воевода прошел в горницу, сел за стол, выпил приготовленное вино из серебряного кубка, задумался, барабаня пальцами по столу.
Скрипнула боковая дверь, зашаркали ноги дьяка Василия. Он подошел к Унковскому и поклонился в пояс.
– Надо, Василий, отписать грамоту в Москву Юрию Алексеевичу Долгорукому в приказ Казанского дворца. Сегодня же пошлешь с ней надежного гонца.
– Что отписать-то? – спросил дьяк, еще ниже поклонившись воеводе.
– Отпиши, что вор Стенька Разин вышел из своего воровского логова на Волгу, разграбил караван, идущий на Астрахань, разогнал государевых людей и приступил с боем к Царицыну. Несколько раз ходил он на приступ города, и скопилось у него много беглого люда, вооруженного пушками, пищалями. Но устоял наш город. Вор Стенька Разин с большой силой ушел вниз по Волге. Мы на его поиски не пошли, потому что так и не дождались подмоги от астраханского воеводы Хилкова. Слезно просим о помощи ратными людьми. Отпиши, что боярин, видно, сговорился со злодеями, коли не пришел на помощь, – и добавил наставительно: – Да отпиши складно.
– Будь покоен, боярин, отпишу, как надо! – дьяк попятился и, еще раз поклонившись, вышел в боковую дверь.
Воевода устало вытянул ноги, потянулся до хруста в суставах, затем встал и пошел в опочивальню.
Взгляд боярина сразу же упал на Ефросиньюшку. Она была бледна, сидела на лавке, обитой пурпурным аксамитом, безразлично уставившись в одну точку.
Улыбаясь, Унковский обратился к вдове:
– Стоит ли так убиваться об этом изменнике? Выбрось ты его из головы!
– Давай, пытай, веди спрос! – злобно перебила она боярина, сверкнув глазами. – Скажу, все скажу, что он мне говорил! Да окромя любовных речей ничего он не сказывал!
– А если на дыбе спрос вести будем? Все скажешь, да еще прикажу дать тебе батогов! Так все вспомнишь!
– Не наговаривай зря на меня, воевода! – сказала в ответ женщина и заплакала.
Унковский подошел вплотную к вдове и взял ее за подбородок, заглянул в глаза. Перестав всхлипывать, женщина с тоской молвила:
– Что, все-таки добился своего! Не добром, так силой берешь! - и, отскочив в сторону, легко метнула свое гибкое тело к ковру, где висело дорогое оружие. Схватила кривой кинжал, попятилась в угол, с угрозой прошептала:
– Не подходи! Тебя решу и сама решусь!
Боярин спокойно присел на лавку, налил два кубка вина и сказал:
– Не дури, баба! Убить ты меня не убьешь! Если захочу, кнутом достану и опозорю: разденут тебя стрельцы донага, прогонят по площади и батогов дадут по заднице! Выбирай одно из двух: или честь – быть со мной сегодня, или бесчестье – на площади.
Ефросиньюшка в досаде отбросила в сторону кривой кинжал со словами:
– И сволочь же ты, боярин!
Унковский захохотал, потом примирительно сказал:
– Иди, пей вино. Поди, такого еще и не пивала!
Ефросиньюшка смело подошла, залпом выпила кубок вина, еще налила, выпила, не закусывая, снова налила, выпила. Делала она это молча, злобно. Следующий кубок воевода ей пить не дал, ухватившись за кувшин, поставил его на стол, произнес:
– Хватит! Сядь! Посиди и послушай, что я тебе скажу.
– А что говорить! Давай уж приступай к тому, что задумал, – заплетающимся языком тихо сказала вдова. – Все равно ты так меня отсюда не выпустишь!
– Вот это – другой разговор, – улыбаясь, сказал воевода, силой усадив рядом Ефросиньюшку.
Та взяла кувшин, сама налила вина и выпила.
От вина ей стало легче, горе ушло куда-то в сторону, в голове все затуманилось, тело стало бесчувственным, ей все было безразлично.
Руки воеводы уже поглаживали ее бедра, жадно хватали за грудь, снимали с нее летник.
Боярин что-то страстно шептал ей на ухо, целовал ее.
Ефросиньюшка молча повиновалась, не отвечая на ласки своего страстного насильника.
Взяв в охапку женщину, воевода положил ее на свою широкую мягкую кровать, спешно сорвал с нее последние одежды, задул свечи.

***

Утром в опочивальню вошел дворецкий, зашептал что-то на ухо уже полуодетому воеводе, кося наглые глаза на лежащую вдову.
– Сейчас выйду. Пусть ждет, – резко сказал Унковский и сделал знак дворецкому, чтоб тот вышел. А сам подошел к Ефросиньюшке, положил перед ней на постель богатое украшение со словами:
– Иди домой. Да возьми узорочье-то. Может, вечером как-нибудь загляну.
Улыбаясь, довольный собой, вышел из опочивальни.
Ефросинья мигом оделась, стараясь быть незаметной, пошла к выходу из воеводского дома.
Выйдя на крыльцо, увидела дворецкого, нескольких стрельцов и еще каких-то людей. Завидев ее, все заулыбались, а дворецкий со смехом сказал:
– Глядите, ребята! Даже похудела! Видно хорошо воевода ночью потешился с бабенкой!
Все громко захохотали.
Ефросиньюшка бросилась прочь с боярского двора. Увидев в руках подаренное Унковским узорочье, в злобной досаде с силой швырнула его в грязь.

13

Уже наступил вечер, солнце клонилось к закату, его нежаркие лучи ласкали и не были так знойны, как днем.
На деревьях тихо шелестела листва, пахло цветами. Ровное жужжание пчел настраивало на дрему.
Василий Ус, лежа на изумрудно-зеленой мягкой молодой траве, вдыхал аромат леса и трав, наслаждаясь покоем. Но, услышав стук копыт и голоса своих есаулов, которые направлялись к лесной поляне, где он находился, приоткрыл глаза, скосил в сторону, откуда предполагал появление людей, и увидел белку. Та шустро соскочила с дерева, оглядела черными бусинками глаз полянку и, не обнаружив ничего подозрительного, стала шнырять вокруг пенька, ища что-то. Затем вдруг привстала на задние лапки, прислушалась к топоту копыт и голосам людей, быстро взобралась по стволу дерева и юркнула в дупло.
Из-за кустов орешника сперва показалась лошадиная морда, а затем вышли люди. Один из них, незнакомый бородатый казак, держал под уздцы гнедого жеребца.
«От Степана Тимофеича, наверно», – подумал с радостью Василий. Потянулся и резко сел, внимательно глядя на подходящих к нему людей.
Как только они подошли вплотную, Ус, жестом показав рядом с собой, сказал:
– Садитесь, казаки, на рытный ковер.
Ефим Серебряков и Иван Хороший, хохотнув, присели рядом с атаманом, ожидая казака. Тот по-хозяйски привязал лошадь к кусту орешника и, сев рядом со всеми, снял баранью шапку, вытер рукавом пот со лба. Взглянув на голубоглазого, с худощавым лицом атамана Уса, широкого в кости, по всей вероятности, обладающего большой физической силой и волей, на что указывали мужественная складка в переносье и упрямый подбородок, произнес:
– Вот ты каков, Василий Ус!
Василий заулыбался, и его голубые глаза стали добрыми и искристыми. И, в свою очередь, спросил у казака:
– А что – не похож? – и захохотал.
Тот внимательно посмотрел на него, как бы пытаясь запомнить навсегда. Загадочно улыбнувшись, заговорил:
– Я к тебе, атаман, с большим делом от Степана Тимофеича.
– Догадываюсь, – серьезно ответил Василий Ус, и от этого его лицо стало строгим, а глаза внимательными и холодными. – Что же просил передать мне твой атаман? – требовательно и жестко спросил Василий, теребя свои пушистые русые усы.
Казак помолчал, как бы собираясь с мыслями, поскреб затылок, начал говорить не торопясь, стараясь обстоятельно передать наказ Степана Разина.
– Вы уж, наверно, прослышали, что мы покинули городки Паншин и Качалинский?
– Доходили до нас такие вести, – ответил есаул Иван Хороший. – Да только слух о вас как в воду канул. А вот только вчера прослышали мы от одного пришлого ярыжки, который пристал к нашему войску, якобы разорили вы торговый караван, шедший по Волге. Верно ли это? – спросил Василий, и все вопросительно посмотрели на казака.
– Да, братцы, правда все это. Сшиблись мы с караваном и забрали все животы.
– Это да! – восхищенно воскликнул Ус. Он вскочил на ноги, стал ходить взад и вперед по небольшой полянке, восторженно приговаривая:
– Вот это атаман! А мы тут сидим, спрятались в лес, как кроты, и ждем! Чего ждем?!
Василий Ус остановился среди поляны, расставив широко ноги, и затем, выпрямившись во весь свой высокий рост, в досаде хлопнул себя по бедру:
– Да если бы не просил меня Разин подсобить собрать народишку, я бы от него не отстал, тоже был бы там!
Потом вдруг резко обернулся и обратился к Фролу с вопросом:
– А дальше-то что было?
– А потом подступили под Царицын с боем, но вскоре батько меня к тебе послал. Не знаю, что вышло там у них.
– Может, уж город взяли! – воскликнул Василий и опять заходил по поляне, восклицая:
– А я тут сижу! Да сколько можно сидеть без дела?
– Вот затем я к тебе и послан, чтобы ты не сидел, – улыбаясь, молвил разинец.
– Ты не шутишь? – воскликнул Василий и, подскочив к нему, стиснул его сильными руками за плечи. Казак поморщился от боли и взмолился:
– Отпусти, чертяка!
– Тьфу, – в досаде плюнул Ус, затем, притянув к себе посланца, спросил: – Как звать-то тебя? Кем служишь у Разина?
– Меня-то? – недоуменно спросил казак.
– Тебя, кого же боле?
– Есаул Фрол Минаев, – ответил он, заморгав глазами.
– Ну, спасибо тебе, Фрол! Удружил ты мне, есаул! Так давай же скорей выкладывай: что еще велел тебе сказать атаман?
Но Фрол, как бы не слыша нетерпеливого вопроса Уса, спросил:
– Сколько у тебя людишек собралось?
– С тыщу, наверно, будет.
– А как вооружены?
– Да кто как, в основном вилы, топоры, косы. Пищаль у кого редко, а пушек вообще нет.
– Небогато, – раздумчиво сказал казак.
– Но зато ребята у меня все отчаянные и к бою рвутся. А раз так, то и оружие раздобудем, – решительно сказал Василий Ус.
– Так-то оно так, но против стрельцов да рейтар без оружия стоять трудно. Батько просил передать тебе, Василий, чтобы ты немедля со всеми своими людьми пробивался на Терки для соединения с нами и готовился в поход за море.
Василий снова заходил по поляне, заговорил, размахивая руками:
– И что заладил он со своим походом за море. Сколько раз я говорил Разину: надо поднимать мужиков на Русь и двинуть сообща на Москву, а там весь народ нам поможет в правом деле.
Фрол Минаев сперва слушал Уса внимательно, а потом вдруг перебил:
– На то батько тебе велел передать, что ныне не можем мы идти на бояр, воевод да князей, на Русь, не пришло еще время. Да и чтобы вооружить войско, надо много денег. Вот и мыслит наш атаман взять все это за морем.
– Эх, нет тут Разина! – в досаде воскликнул Ус. – Я бы ему подсказал, куда надо идти походом, я ведь в прошлом году дошел почти до самой Москвы, да и войска у меня было тыщи три. Если бы не эта дьявольская лиса, князь Юрий Борятынский, послужили бы мы верой и правдой государю. Верно я говорю? - обратился Ус к своему есаулу Ивану Хорошему.
– Что правда, то правда, атаман, – с грустью сказал есаул. – Заманил нас этот хитрец в ловушку сладкими речами да посулами. Позвал нас однажды князь для переговоров и посадил под стражу. Ночью Василий придушил стражника, бежали мы, а то быть бы нам на дыбе и войско бы наше порушили. А мы, вишь, все же своих людей сохранили.
Фрол Минаев встал, встали и остальные. Глядя в лицо атамана, посыльный настойчиво произнес наказ Степана Разина.
– Батько велел пробиваться к Теркам на соединение и собирать по пути народ.
– Раз так, тому и быть, – вздохнув, ответил Ус и молча зашагал в стан своего войска.
Смеркалось, когда они, пройдя хитрыми тропами, преодолевая завалы и засеки, вошли в расположение казацкого лагеря. Казаки уже варили в котлах еду. Окружив костры небольшими группами, шутили, смеялись, слушали сказки да бывальщину.
Василий Ус и его спутники вошли в землянку. Там было сухо и чисто; на дощатом столе в небольшом котле дымилась уха.
– Рыбки-то где взяли? – с удивлением спросил Минаев.
– Тут у нас недалеко лесное озеро, там ее хоть руками лови, – ответил Иван Хороший.
Василий Ус пригласил всех к столу и, показывая на широкие лавки вдоль него, сказал:
– Садитесь хлебать уху.
Казаки уселись за стол, а Ус прошел к шкафчику, достал из него деревянные ложки, чашки, кружки и небольшой бочоночек, который поставил посреди стола. Сам налил каждому в деревянную кружку хмельного меду. Затем черпаком осторожно стал разливать в большие деревянные чашки жирную уху, приговаривая:
– Хлебайте, казачки, хлебайте наше варево, здоровее будете!
Положил перед каждым ломти душистого хлеба, затем поднял свою кружку со словами:
– За новый поход, казаки!
Есаулы переглянулись и, улыбаясь, подняли свои кружки.
Ус много пить не любил, поэтому хмельного более не предлагалось. Подливая ухи, Ус приговаривал: «Кушайте, кушайте, ребятки!».
А когда все насытились, в землянку вошли два казака, внесли котел душистого чая, заваренного лесной травой, и большую деревянную чашку меда в сотах.
За чаем Василий Ус сказал:
– Соберем круг – будем говорить о походе со Степаном Разиным и решать, что делать.
После чая казаки раскурили свои длинные чубуки, вышли на завалинку отдохнуть. Только некурящий Ус скрылся в темноте, хлопоча о проведении круга.
Посреди казачьего стана развели огромный костер. У широкого пня выставили атаманов бунчук.
Мужик высокого роста, сухощавый, подойдя ближе к бунчуку, застучал в барабан.
Лагерь притих, смолкли говор и песни, все прислушались. Потом снова ожили, заговорили, и усовцы поспешили к костру, где у широкого пня стояли атаман Ус, его есаулы: Ефим Серебряков, Иван Хороший и посланец Степана Разина Фрол Минаев.
Когда все были в сборе, Василий Ус встал на пень:
– Казаки! Сегодня будем решать, куда идти нам походом. Надоело здесь сидеть и хочется горячего дела! Все вы горите желанием пошарпать князей, бояр, воевод да купчишек. Жаждете расплаты с ними за высосанную кровь, за разорение и издевательства над вами!
– Правду говоришь, батько! Пора нам идти в поход! – выкрикнули из круга.
Казаки заговорили все враз. Василий Ус поднял руку, требуя тишины. Наконец, все стихли, и атаман заговорил снова:
– Сегодня к нам прибыл посланец Степана Разина, – и указал на Фрола Минаева.
Из круга закричали:
– Пусть слово скажет!
Минаев степенно поднялся на широкий пень, погладил бороду и спокойно заговорил:
– Наш атаман Степан Тимофеич просил вас, чтобы вы без промедления шли к нему, потому что ладит он поход за море и обещает всем вам богатый дуван.
У многих казаков загорелись глаза, и круг снова загомонил. Фрол Минаев продолжал:
– Доподлинно сообщаю вам, ребята. Зовет вас батько с собой за богатыми животами. Хватит вам здесь прохлаждаться, пора идти в большой поход!
В круг выскочил небольшого ростика мужичок в холщовой заплатанной одежде, с рыжей бороденкой, всклокоченными волосами и торопливо заговорил:
– Казаки! Зачем нам идти за море? Айда на наших помещиков, бояр да купцов! Мы и дуван возьмем, и рассчитаемся со злыднями!
Мужики, недавно убежавшие из деревень от своих жестоких господ, зашумели, стали кричать:
– Правильно Семен говорит! Что нам делать за морем?
Разинский есаул в досаде сдвинул баранью шапку на затылок и, набрав полные легкие воздуха, гаркнул во весь голос:
– Мужики! Казаки! Придет еще время, пойдем мы на ваших злых господ, но пока надо идти за море, чтобы добыть всякого барахла, оружия и денег для снаряжения войска! Вы же с вилами да с кольями не навоюете! Стрельцы разгонят вас, как баранов, дадут вам как следует батогов и отошлют к вашим хозяевам.
– Правильно говорит посланец Разина! – выкрикнул кто-то из усовцев.
Круг опять зашумел, заспорил, самые отчаянные уже ухватили друг друга за грудки. Возможно, спор решился бы потасовкой, но на пень вновь влез Василий Ус и сурово сказал:
– Замолчь, казаки!
Круг затих, атаман продолжал:
– Обещал я, ребята, подмогнуть Степану Тимофеичу и верен буду своему слову. Может быть, мне тоже хочется двинуться на Русь, но поверьте мне, как вы уже знаете, ходил я на Москву. И понял, что малою силою идти на воевод нельзя. Это значит – идти на погибель. Нужно подымать народ, и сообща ударить по воеводам и всем государевым предателям, поэтому должны мы быть вместе, и только так мы можем победить. Моя думка такая: надо идти к Разину.
– Любо! – закричало большинство из круга. Но и немало стояло молча, еще не решив, что делать. Далекий поход пугал нерешительных.
– А кто не желает идти за море, того не неволю. Живите здесь, собирайте народ, ждите нашего возвращения, но если превратитесь в разбойников, пощады от меня не ждите! – немного помолчав, Василий окинул пристальным взором круг, как бы стараясь определить, кто же с ним, крикнул:
– Завтра выступаем в поход!

14

Кончился май, отцвели сады. Наступило знойное лето. Днем стояла нестерпимая жара. Даже на реке не было прохлады. Часто меняя гребцов, почти не делая остановок, разинцы спешили вниз по Волге, старались как можно быстрее выйти к морю.
На 31 день мая, в три часа дня, на головном струге заметили город Черный Яр. Разин и его ближние есаулы обсуждали, что им делать: пройти мимо городка или брать его боем.
Прибежал Еремка Рябинин, молодой казак из Черкасска: стройный, со светло-русыми кудрявыми волосами и аккуратной короткой бородкой. Голубые глаза у Еремки искрились веселым задорным огоньком. За веселый нрав, шутки и прибаутки держал его атаман около себя. Казак крикнул:
– Степан Тимофеич! Черный Яр впереди!
– Добре! – ответил Степан, продолжая неоконченный разговор с есаулами. – Как только струги подойдут к берегу, сразу же идем на приступ. Ты, Леско, со своими казаками заходи к главным воротам, тебе, Яков, быть пока у стругов на всякий случай, а остальные – сходу на приступ городка.
– Я думаю, что стрельцы не будут с нами даже в бой вступать, – сказал Иван Черноярец.
– Это ты правильно, Иван, говоришь, мы им не враги. Если захотят, у нас служить будут, а не захотят, пусть идут сами по себе.
– Не удалось Царицын взять, может, этот городишко возьмем, – сказал Леско Черкашин, горя нетерпением схватиться со стрельцами.
Город приближался. Уже ясно были видны крепостные стены, различались главные ворота.
Степан Разин и есаулы пошли на нос струга и стали пристально вглядываться в берег, но какого-либо движения не заметили: на крепостных стенах не маячили даже стрельцы. Было тихо.
– Они здесь вымерли, что ли? – с недоумением спросил Иван Черноярец.
– Наверно, с перепугу заперлись и сидят, – ответил Якушка Гаврилов.
– Не нравится мне, братцы, эта тишина, – с беспокойством заметил Разин. – Уж больно тихо! Поглядите еще, ребята, получше, нет ли где засады.
Все стали пристально осматривать берег, но ничего подозрительного не заметили.
Разинские струги почти поравнялись с городом. Атаман внимательно оглядел берег и, увидев подходящее место, куда легко можно пристать, повелел есаулам:
– Скажите, пусть правят к песчаной косе,– и, выдернув из ножен саблю, потрогал лезвие, остался доволен, проверил пистолеты.
Толчок. Нос струга врезался в песок. Не дожидаясь, когда спустят мостки, казаки прыгали в воду, с шутками и смехом, мокрые выходили на берег.
Вскоре все разинские лодки причалили. Есаулы быстро расставили своих людей, ждали сигнала атамана.
Разин, выдернув из ножен саблю, крикнул:
– Вперед, ребята! – и первый побежал к крепостному валу. Казаки молча ринулись за атаманом на приступ. Но еще не пробежали они и половину пути, как со стен городка ударили крепостные пушки. Городские ворота медленно отворились. Галопом пошла стрелецкая конница, серебряными молниями засверкали сабли служилых. Она быстро охватывала казаков с флангов. Стройными рядами двинулись в наступление солдатские полки. Треснули залпы пищалей - один, второй, засвистели пули над головами шткрмующих. С визгом выскочила татарская конница из расположенного рядом с городом лесочка, помчалась во весь опор на казаков.
Удивленные разинцы остановились, прекратив свой решительный штурм города.
Разин лихорадочно думал: «Откуда это такая сила? Наверно, астраханский воевода Хилков позаботился?».
Атаман поднял руку. Останавливая казаков, крикнул:
– Все назад, к стругам! Быстро!
Разинцы помчались к лодкам, не жалея сил. Но спешили они напрасно. Защитники Черного Яра, как только увидели, что казаки побежали к лодкам, вернулись в город, боясь пушек, которые на них направили разинцы.
Ворота накрепко закрылись, и защитники города устремились на стены, откуда стали пристально наблюдать за действиями разинцев.
Разин же отплывать не спешил, видя, что воевода боится открытого боя.
Вновь собрались есаулы на головном струге, чтобы решить, что им делать.
– Вот это да! – сказал Якушка Гаврилов, когда все собрались.
– Что, да?! – злобно спросил Леско Черкашин.
– А то, что неплохо подготовился к встрече воевода Алексашка Жердинский! Вроде бы было все так тихо, а тут – на тебе!
– Это еще хорошо, что у них ума не хватило нас ближе подпустить да засаду устроить, а то влипли бы мы крепко, – озабоченно молвил Разин. Затем задал есаулам вопрос:
– Что теперь, атаманы, делать будем?
– Брать город надо! – ответил за всех Якушка Гаврилов. – Чего еще ждать-то? Надо брать быка за рога.
– Нет, казаки, так не пойдет, – сказал Разин. – Сегодня мы на приступ не пойдем.
– А когда? Завтра, что ли? – спросил недоуменно Якушка Гаврилов.
– А мы вообще на приступ Черного Яра не пойдем, поплывем далее вниз, пока воеводы не очухались. Чует мое сердце, что начали они нас обкладывать. И крепко начали! – с тревогой сказал Разин. Потом, немного подумав, решительно распорядился:
– Теперь, атаманы, по стругам, да отплывем потихоньку, – помолчав добавил: – Не дождутся от меня воеводы, чтобы я своих товарищей под огнем сгубил!
– Давай, Иван, распорядись к отплытию, – приказал Степан, а сам, тяжело ступая, пошел к себе в небольшой, прогретый солнцем шатер, поставленный прямо на палубе струга.
Зайдя в него, Разин устало лег на широкую лавку, застланную бараньим тулупом, прикрыл глаза. Казалось, он задремал, но между тем беспокойные мысли одолевали его: «Караван мы взяли легко, и за эту легкую добычу прощения ему не будет. Коли уж один раз согрешил, можно грешить и дальше: одной виной перед Москвой больше, одной меньше». С этими мыслями он и уступил настойчивым просьбам своих есаулов идти штурмом на Царицын, а теперь и на Черный Яр. Хотя знал, что крепости ему со своим войском не взять. Решил, пусть потешатся, собьют спесь. Да и у самого в душе тлела надежда, а вдруг удастся взять город, но тут же брал все под сомнение.
Почему воевода Жердинский и астраханцы не пошли боем на него? Побоялись! Видно, сила, которую он собрал, пугает воевод. А могли бы они его под Черным Яром разбить, если бы пораскинули мозгами. При подходе к городку есть овраг, заросший кустами, там можно было бы спрятать засаду. И если бы они отрезали путь к стругам и ударили бы основной силой, его походу наступил бы конец. Не сообразили воеводы. Или побоялись. И он хорош, не узнав ничего, сразу же ринулся брать крепость. Надо быть осторожнее.
Тем временем струг дрогнул и легко закачался на волнах, стал круто разворачиваться вниз по течению. Смутное тревожное чувство вдруг овладело Степаном. Он больше не мог лежать, медленно встал, вышел из шатра, решил поглядеть, как пойдут остальные лодки.
Вскоре берег против Черного Яра опустел, а разинские струги, насады и маленькие лодчонки, вытянувшись в длинную вереницу, ходко пошли вниз по Волге.
Подул попутный ветерок, надув обвисшие паруса.
Разин решил уже снова отправиться к себе в шатер, чтобы поесть. Хотел было кликнуть для компании Григория и Ивана Черноярца, но есаул сам спешил к нему, а подойдя ближе, с тревогой показал на крутой берег со словами:
– Смотри-ка атаман!
Разин увидел группу всадников, скачущих по берегу. Верховые стрельцы что-то кричали, размахивая руками.
Атаман нахмурился, подумал: «Что бы это могло быть? Чего они хотят? Может, что-то важное сообщат?».
Обращаясь к Ивану, сказал:
– Ход стругов замедлить, послать лодку к берегу. Узнать, чего им надо.
Вскоре спустили на воду легкую лодку, и несколько отчаянных казаков, дружно гребя, поплыли к всадникам.
Как только лодка пристала, всадники спешились, сели в челн к разинцам, бросив своих коней на берегу.
Головной струг еще более замедлил ход, поджидая лодку.
Атаман в нетерпении похаживал по палубе, хмурил густые брови, терялся в догадках.
Наконец, лодка пристала к борту головного струга. Людей быстро подняли на палубу.
Разин к этому времени сел на лавку, подбоченился, ожидая, когда приведут стрельцов.
Через некоторое время Иван Черноярец подвел служилых. Их было шестеро.
Атаман пристально посмотрел на них, обжигая проницательным взглядом. Стрельцы, опустив глаза, стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Взгляд Степана их парализовал, первое время никто из них не знал, что и сказать. Но вот один из стрельцов, коренастый, белобрысый, со светлыми глазами, выступил вперед, поклонился в пояс и сказал:
– Прими, атаман, нас в свое войско. Просим все тебя, батько, – показал рукой на своих товарищей. Те тоже поклонились низко и сказали, дружно выдохнув:
– Просим тебя, батько! Прими нас в свое войско!
Разин, довольный, улыбнулся, гордо приосанился, в глазах заиграли веселые огоньки.
– Чего же вы передо мной, как перед воеводой, спину гнете? Садитесь рядком – поговорим ладком, – ласково сказал атаман.
Стрельцы продолжали стоять, не смея сесть.
– Садитесь, садитесь, ребята, – приветливо пригласил Степан служилых. Наконец, те расселись по лавкам.
– Рассказывайте, как там в Черном Яре и откуда у воеводы такая сила собралась? – задал первый вопрос Степан.
Стрельцы наперебой заговорили, стараясь сообщить все, что они знают.
Степан нахмурился, недовольный неразберихой в рассказе прибывших. И, указав на одного из них, что показался ему посмышленее и мудрее, спросил:
– Как тебя кличут?
– Иваном Копытовым, – смущенно ответил служилый.
– Давай-ка, ты, Иван, расскажи все по порядку, а чего не доскажешь, другие добавят, – и, обратившись к остальным, сказал: – Только враз не галдите, а то ничего не пойму.
Иван Копытов посидел молча некоторое время, как бы собираясь с мыслями, потом начал:
– Мы, Степан Тимофеич, к тебе подались, потому что надоела нам такая жизнь. Воевода Жердинский совсем измучил стрельцов. Чуть что, в морду норовит. А меня за то, что не успел вовремя поклониться ему, батогами угостил. Вот мы, обиженные, и ушли от издевательств стрелецкого начальства и воеводы.
– Как же вы ушли-то из города? – задал вопрос атаман.
– А мы в него и не возвращались: как вышла конница из ворот, мы сразу же в бега. Заранее сговор у нас был. А воевода догонять нас не стал, видать, не до этого было.
– Откуда у вас в городе столько ратного люда? – с удивле¬нием спросил Степан.
– А это воевода Хилков из Астрахани на подмогу Царицыну послал стрельцов, рейтар и юртовских татар во главе с Богданом Северовым, Василием Лопатиным и иноземцем Кашпаром. К Царицыну-то они не успели и, узнав, что воевода Унковский от вас отбился, стали ждать вас здесь.
– Вот оно что! - задумчиво произнес Степан. – Вот откуда в городе сила такая.
Иван Копытов, торопясь, снова заговорил:
– Что хочу тебе сказать, батько. Случайно пришлось мне услышать разговор воеводы Жердинского с головой Лопатиным. Будто ждут тебя на подходе к Астрахани стрельцы, пройти тебе там не будет возможности, хотят извести твое войско.
Атаман усмехнулся, затем поблагодарил стрельцов:
– Ну, спасибо, служилые, за то, что упредили! – и, подозвав Ивана Черноярца, сказал:
– Распределить их по сотням, пусть служат мне верой и правдой, коли хотят.
Стрельцы опять поклонились в пояс атаману, а Иван Копытов поблагодарил за всех:
– Спасибо тебе, батько!
– Служите, ребята, а я вас не обижу! – ласково ответил Степан.
Служилые пошли в сопровождении Черноярца, то и дело оглядываясь на задумчиво сидящего Разина.
А Степан, ликуя в душе, рассуждал: «Все же поверили воеводы, что иду я к Астрахани, а не на Яик. Видно, Федор Сукнин со своими товарищами крепко держит в тайне наш сговор». Когда Разин стоял в городке Паншине, договорились они, что придет он на Яик перед походом в Персию – пошарпать богатых людишек, домовитых казаков, умножить свое войско людьми. Не сомневался атаман, что голытьба и простые казаки его поддержат.
Вглядываясь в розовый закат, который отражался в могучей реке, думал: «Пусть воевода Хилков ждет в Астрахани. Только дождется ли?».
Разин загадочно улыбнулся.

15

Предутренняя тяжелая дрема одолевала стрельца Ивана Красулина. Досталось ему стоять на страже у главных астраханских ворот в самые сложные утренние часы.
Глаза слипались, голова то и дело клонилась на грудь. Чтобы хоть как-нибудь стряхнуть с себя сон, Иван стал прохаживаться вдоль стены от башни к башне, вглядываясь в светлеющий восток, где бледнели и гасли звезды.
С моря потянул теплый ветерок, пахнущий влагой и чем-то неведомым, видно, пришли эти запахи из далеких персидских краев, и от этого на душе Красулина стало беспокойно и тоскливо.
Вспомнился ему рассказ ярыжки на базарной площади. Рассказывал странник астраханцам об удивительном атамане Степане Разине. Будто идет он с большою силою в кызылбашские пределы за богатыми зипунами, и что придут оттуда казаки, отяжелевшие от добычи, и прибирает к себе в войско атаман всех, кто по¬желает, и особенно добр он к бедным людишкам, но чтит этот атаман и стрельцов, берет их с охотой к себе на службу.
Многое еще хотелось узнать Красулину у этого человека, но набежали истцы воеводы Хилкова, схватили ярыжку, повязали да поволокли в губную избу, щедро давая тычки в спину.
С тех пор часто ловил себя служилый на думах об атамане Стеньке Разине и его походе за море. Гнал стрелец от себя эти мысли, ведь твердили ему сотник Ефим Еремеев, воевода Хилков, попы в церквах, что казацкий атаман - вор и государев изменник, колдун он и знается с дьяволом. Да только все равно неведомая сила тянула стрельца к слухам об атамане. Жадно вслушивался Иван в разговоры, ходившие по городу, про войско Стеньки Разина.
Давно тяготила служба Красулина, но некуда было ему податься. Видел он, как тяжко живется другим, но продолжал сам прилежно служить, дабы быть в чести.
Был этот молодой стрелец двадцати лет от роду, с озорными глазами, ростом высок, строен. Лицом светел, брови черные, густые, волнистые темно-русые волосы. Небольшая вьющаяся бородка делала его чуть старше. Да и силой он обделен не был: широкие плечи, налитые крепкие руки.
Увлекшись думами о неведомом атамане, не заметил стрелец, как взошло солнце, и очнулся он от мыслей, когда поток золотистых лучей уже переливался в волнах матушки-Волги. Река искрилась, играя всеми цветами радуги: гребни волн то золотились, то отдавали яркой голубизной, то серебрились на ясном солнце.
Ветерок разгулялся, будоражил реку, пучил волны, но был теплый и ласковый.
Иван залюбовался рекой и не заметил, как пришла смена. Пожилой стрелец, окликнув его раза три, с удивлением подошел к нему вплотную, тряхнув за плечи, сказал:
– Чего стоишь, как истукан? – и, поглядев на Ивана с любопытством, спросил:
– Не случилось ли с тобой чего? Не заболел ли?
– Здоров я, Тимофей, – и, поглядев с тоской на речной простор, добавил:
– Сколько простору и воли на реке! А красотища какая! Скольких людишек она, матушка, кормит и скольким силу дает! А все равно, тесно им на этом просторе, обижают друг друга.
– Опять ты, Иван, за свое, – зашептал Тимофей и, в страхе озираясь, произнес:
– Ты брось такие речи, не кончится это добром! Донесут на тебя воеводе, попадешь в губную избу, узнаешь, почем лихо!
– Так ведь ты же не донесешь, а что говорю правду – сам ведаешь.
– То-то и оно, Иван, что всякая сорока от своего языка погибает.
Иван Красулин хохотнул, потом положил на плечо бердыш и зашагал, не оглядываясь, к себе домой.
Не успел стрелец дойти, как догнал его сослуживец по сотне Михаил Лотохин. Запыхавшись от бега, крикнул:
– Погодь, Иван. Сотник велел тебе передать, чтобы завтра с утра пришел для службы в губную избу.
– Так я же у главных ворот стою, – недовольно ответил Иван.
- А мне почем знать? – огрызнулся Лотохин, – сказано, будто людей не хватает, так что завтра не забудь, куда тебе идти.
– Ладно, приду, – буркнул Иван, недовольный тем, что опять придется слышать крики обезумевших от пыток людей, видеть холодные бегающие глаза дьяка Игнатия, который со спокойной жестокостью приказывал палачу пытать людей.

***

Воевода Хилков в это утро получил известие от Богдана Северова и Василия Лопатина.
Прочитав грамоту и расспросив гонца, Хилков зашелся в ярости. Обычно спокойный, воевода неистовствовал. В злобе бросил на пол грамоту, топтал ее, кричал:
- Сукины дети! Похвалялись тут, что враз разобьют вора, а на деле что? Каков промысел – такова и добыча!
В бешенстве грохнул лавку об пол. Гонец выскочил на крыльцо приказной палаты с расквашенным носом.
Дьяки, писари, сотники и стрельцы, бывшие в это время в приказной палате, притихли, опустили головы, боялись взглянуть в глаза друг другу.
Наконец, воевода утих. Все в страхе смотрели на дубовую дверь, за которой находился Хилков. Но вот из-за двери послышался уже спокойный голос Ивана Андреевича:
– Зовите дьяка Игнатия. Да пусть поспешает.
К счастью, тот оказался здесь же и, трясясь от страха, медленно открыл дверь к воеводе, поклонился до самого пола и юркнул в палату. Все с облегчением вздохнули, думая о том, как хорошо, что не ему первому пришлось идти к Хилкову в этот недобрый час.
Когда Игнатий вошел, тучный воевода сидел за столом, тяжело дыша. Борода его была всклокочена, руки судорожно сжимали грамоту, взгляд злобно блуждал.
Дьяк прилип к двери, дрожал, как осиновый лист, даже зубы его выбивали мелкую дробь. Игнатий был небольшого роста, сухощавый, юркий, трусливый человек; с реденькой рыжей бороденкой, длинными сальными, прямыми волосами; холодными, беспокойно бегающими глазами. С подчиненными был до жестокости строг, а с начальством угодлив и в делах исполнителен.
Наконец, воевода, как бы очнувшись, взглянул на Игнатия:
– Сядь-ка напротив и слушай, что я тебе скажу. Сегодня отпишешь Богдану Северову: сильно я недоволен тем, что не могли перенять казаков под Черным Яром. Пуще всего разгневан я за то, что упустили вора: и бою Стеньке не дали, и за ним для поиску не ходили. Теперь пусть идут и ищут злодея.
Хилков смолк, скомкал грамоту от Северова и, бросив ее с досадой в угол палаты, озабоченно произнес:
– С грамотой отправь гонца сразу же, как напишешь, и еще... пошлешь надежных стрельцов в Яицкий городок – к стрелецкому го¬лове Ивану Яцыну, да в Терский городок воеводе Режевскому с наказом, чтобы берегли они свои вотчины и были наготове, потому что идут казаки с большою силою к морю.
Замолчал воевода, прикрыл глаза ладонью, покряхтел, потом с трудом заговорил снова:
– И еще, отпиши Юрию Алексеевичу Долгорукому в Москву, в приказ Казанского дворца. Отпиши ему обо всех злодеяниях вора Стеньки Разина, да сказывай, что не переняли мы вора-то, что он идет к морю, но тешим себя надеждой, что все же с ним скоро покончим.
Хилков вытащил платок, устало вытер пот, махнул рукой, давая понять, что разговор закончен.
Дьяк Игнатий встал, поклонился до самого пола, попятился, открыл задом дубовую дверь и исчез.
Воевода задумчиво перебирал полы своего кафтана, замысловато расшитые канителью, и думал: «Видно, отвоеводил ты, Иван. Царь уж неоднократно высказывал недовольство твоей службой, и в грамотах его проскальзывало, и верные люди сообщали. А тут вовсе сместит тебя Алексей Михайлович! Сместит! Ну, да до этого еще дожить надо!».
Мысль воеводы перескочила на его заветного лазутчика Петра Лазарева: «Где он, почему молчит? Богдан Северов пишет, что давно послали к нему людей, а ответа все нет и нет. Неужто и этого сгубили воры проклятые?» – со злостью подумал Хилков.

16

Разин лежал на лавке в своем шатре. Жара стояла нестерпимая, казаки отлеживались в тенечке под деревьями и кустами. Вели они нескончаемые разговоры о далекой Персии и богатых заморских странах. Степан сперва прислушивался к голосам, преодолевая дрему, но потом все слилось в единое гудение и потерялось вовсе. Атаман заснул.
Пола шатра откинулась, вошел брат его Иван. Улыбнулся, присел рядом с Разиным на лавку, спросил:
– Спишь, атаман? – и тронул Степана за плечо.
– Нет, брат, думаю, что же мне делать дальше, куда народ вести.
– А чего тебе думать, Степка. Правильный ты путь выбрал, иди на Яик, перезимуешь там, а весной уйдешь в море.
– Рассудителен ты, мне тебя всегда не хватает, – и, взгля¬нув в улыбающееся лицо брата, спросил:
– Иван, тебя же казнили?!
– Правду ты говоришь, Степан, казнили, но я с тобой всегда буду и в походе, и в бою, – перестав улыбаться, серьезно сказал: – Спешить мне надо, ждут меня там, – и показал рукой куда-то в сторону.
Разину было жалко расставаться с братом, он стал его умолять:
– Постой, не уходи! Постой!
Но Иван уже откинул полу шатра и вышел.
Степан закричал ему вслед:
– Иван! Иван, не уходи! – и соскочил с лавки.
Перед ним стоял Иван Черноярец. Разин смотрел на него, широко открыв глаза, крупная слеза катилась по щеке. Подойдя к атаману, есаул в тревоге спросил:
– Что с тобой, Степан?
Разин уже пришел в себя и, поняв, что ему все приснилось, сказал:
– Брат мне приснился, как наяву! Разговаривал со мной, веселый такой, советовал идти на Яик… Ты почему пришел-то?
– Казаки вожа привели.
– Кто он?
– Местный зверолов, рыбак. Говорит, что хорошо знает эти места.
– Веди его сюда.
Черноярец вышел из шатра.
Все еще находясь под властью сна, Степан Разин думал: «Как сейчас мне не хватает старшего брата, разумного советчика. Правильно говорил Иван во сне: надо идти на Яик. Через Астрахань не пропустит меня Хилков. Переймет мое войско, не даст выйти к морю, а тут подоспеет Богдан Северов: зажмут в клещи и разобьют. Выскользнуть мне надо из воеводской ловушки и уйти к Яику. Да и с походом не управиться, наверное, в это лето. Не поспеть до зимы, да и людей мало. Пойдут дожди, начнутся ветры и бури. Какой там поход! Надо спешить на Яик», – твердо решил атаман.
В шатер вошли Черноярец и вож.
– Этот, – сказал Иван, показывая на мужика.
Тот смело подошел к атаману, с любопытством разглядывая его, пробасил:
– Здравствуй, батько! Наконец-то дождались мы тебя, избавитель наш! – и поклонился в пояс.
– Как кличут-то тебя? – ласково спросил атаман.
– Михаилом.
Разин тем временем налил из бочонка полную кружку вина и подал вожу.
Тот, радуясь чарке, принял со словами:
– Дай господь, атаман, тебе здоровья и побед в лихих походах!
Выпив, долго сидел, причмокивая языком, и, обсосав усы, сказал:
– Ох, винцо, атаман, у тебя и сладкое, и душу веселит! Еще ни разу в жизни такого не пивал!
Разин захохотал и, хлопнув по плечу Михаила, воскликнул:
– Пойдешь ко мне в войско служить, каждый день пить такое будешь!
Мужик сразу же стал упрашивать атамана:
– Принимай, Степан Тимофеич, меня в свое войско! Принимай!
Улыбнувшись, атаман сказал:
– Считай, что мы уже тебя приняли. Только ответь, Михаил, сможешь ли ты меня вывести побыстрее к морю в сторону Яика, да так, чтобы мне и войску моему не нарваться на заставы стрельцов.
– Смогу, батько. Хоть сейчас пойдем.
– Ты видал мои суда? – снова задал вопрос атаман.
– Видал, батько.
– Как ты думаешь, пройдут они по твоему пути?
– Пройдут!
– Ну что ж, Михаил, проведешь нас скоро к морю подальше от Астрахани, дорого тебе заплачу.
– Что ты! Что ты, батько! Да самая лучшая плата для меня, если примешь в свое войско.

***

Сморенный жарой Лазарев лежал в кустах, потягивая винцо из сулейки. От жары и вина в голове туманилось, наползали разные мысли, которых истец пугался. Жило в нем сейчас два человека: истец и казак. Первый был хитрый, изворотливый, а второй - простой и свободный. Казацкая жизнь Петру нравилась. Здесь не надо было играть, трепетать, кланяться и униженно улыбаться. Достаточно было быть самим собой. В разинском войске Лазарев вдруг почувствовал себя человеком.
В хмельной голове сверлила неотступная мысль: «Если не придут люди от воеводы, останусь у Разина». Придя к такому решению, истец расслабился, но почувствовал, что кто-то тряхнул его за плечо.
Лазарев повернул голову и увидел стрельца, что перешел к Разину под Черным Яром.
– Чего тебе? – зло спросил истец. - Не мешай, дай подремать.
– Я от Богдана Северова, – прошептал стрелец.
Петр встрепенулся, вытаращил глаза, еще не веря, что этот человек от головы.
– Чего уставился? – спросил, улыбаясь, стрелец. Не скрывая удивления, Лазарев сказал:
– Ловко ты влез к казакам, Копытов. А звать, кажись, Иваном?
– Откуда ты меня знаешь? – удивился в свою очередь тот.
– А я ваш разговор с атаманом слышал, когда вы перешли под Черным Яром. Чего раньше-то не подходил?
– За мной присмотр был. Только дня три как отстали.
– Что же передали-то тебе мои начальные люди? – нехотя спросил Петр.
– Воевода Хилков просил выведать, куда все-таки идет Разин.
– Ох, поздно хватились воеводы! На Яик он идет, а они у Астрахани его сторожат.
– Как на Яик? Его же ждут совсем не там!
– А ты думаешь, он дурак, чтобы идти туда, где его ждут.
– Надо как-то сообщить в Астрахань, – забеспокоился Иван.
– Как? - развел руками Петр.
– Я сегодня ночью уплыву, – решительно заявил стрелец. – Присмотрю засветло лодчонку и уйду к Астрахани.
– Ну, с богом! – сказал Лазарев. – Поторопись, пока не стемнело.
– Дай винца, – попросил Копытов, увидев сулейку у Петра. Тот протянул ему сосуд.
Стрелец, не отрываясь, выпил и разговорился:
– Я тут не один.
– А еще кто?
– Да Егор Золотков из Царицына, рыженький такой. Приметил?
– А-а-а, ну-ну! Помню!
– Вот он останется с тобой. У него особое задание от воеводы Унковского: тебе придется употребить свою изворотливость, чтобы убить Стеньку Разина. А без атамана войско разбредется.
– Да они что там, с ума посходили? – с возмущением заговорил Петр. – Как это мы вдвоем сможем свершить этакое дело?
– Не знаю, Петруха, тебе поручается – ты и выполняй. Думай! А коли убьешь вора, порадеешь за государево дело, ждет тебя великая награда от воевод и государя нашего Алексея Михайловича.
– Скорее ждет меня острая казацкая сабля или озверевший народ, который тут же в воду посадит. Это если мне повезет. А то и просто разорвут на куски, – в страхе прошептал побледневший Лазарев.
– Ты истец изворотливый, не думай о смерти, лучше раскинь мозгой, хорошо и постарайся за дело государево.
Лазарев хотел что-то еще сказать, но смолчал. Так велико было его смятение, что даже мысли путались.
– Ну ладно, я пошел, – сказал Копытов, на прощание взглянув в растерянное лицо истца.
– Иди, иди с богом, – рассеянно ответил Петр.
К вечеру жара спала, потянуло прохладой. Разин собрал есаулов у себя в шатре.
Свою речь атаман начал с поговорки:
– Без отдыха и конь не скачет. Еще, ребята, не мешало бы денька три отдохнуть, да нет у нас боле возможности такой. Изветчики сообщают, что Богдан Северов уже недалече. Астраханский воевода на трех потоках выставил рати. Надо, атаманы, как можно скорей уходить отсюда.
– Куда же мы тогда двинем, батько? – спросил Леско Черкашин.
– На Яик.
– А как же в Персию?
– Персия от нас никуда не уйдет, а вот если войско свое потеряем, то и басурманов не увидим.
Есаулы загоготали.
Степан, сделав серьезное лицо, продолжал:
– Нашелся хороший вож. Он знает эти места и обещает вывести нас к морю. Плыть, казаки, будет трудно, и поэтому соблюдайте порядок. – И настоятельно добавил: - От беспорядка большая рать погибает.
– Все исполним, как надо, – ответил за всех Якушка Гаврилов.
Указав на вожа, который сидел рядом, атаман произнес:
– Вот он поведет нас. – И, обратившись к вернувшемуся от Уса Минаеву, сказал: – Ты, Фрол, отбери с десятка два смелых ребят для дозора. Поедете с Михаилом впереди, да смотрите в оба, чтобы не нарваться на засаду стрельцов.
Фрол Минаев, довольный доверием атамана, громко произнес:
– Подберу, Тимофеич, самых глазастых и отчаянных казаков: комара не пропустят.
Разин встал с лавки, внимательно оглядел всех есаулов:
– Завтра на заре выступаем. Сегодня же обойдите своих казаков, подбодрите их, но о Яике пока ни слова.
После этих слов лицо атамана стало неподвижным, глаза потемнели, губы сжались плотно, упрямо.
Якушка Гаврилов, играя зелеными глазами, воскликнул:
– Будем молчать, батько, как рыбы!
Разин шутливо погрозил в сторону Якушки пальцем, а потом сказал:
– Идите, атаманы, готовьте казаков к походу. Смотрите, чтобы сыты были, порох сухой, сабля остра!

17

Иван Красулин, уставший за день, присел на лавку в губной избе немного отдохнуть и, опершись на бердыш, даже задремал, но, заслышав зов дьяка Игнатия, встрепенулся.
– Эй, стрелец, зайди сюда!
Дверь из пыточной отворилась, из нее выглянул татарин-палач и сказал:
– Иванка, зайди-ка, дьяк Игнатка зовет.
Красулин быстро соскочил с лавки, вошел в пыточную. Дьяк сидел за столом и что-то писал, затем, взглянув на стрельца и показав на темный угол, сказал:
– Вон того вора я допросить не успел. От Стеньки Разина послан к нам в город народ мутить. Так ты вот что, Иван, отведешь его в тюрьму. Завтра с утра я с него спрос учиню, а теперь мне недосуг, воевода к себе зовет.
Из угла раздался дерзкий голос разинца:
– Хоть, дьяк, и борода у тебя с аршин, да ума на пядь. Сколько раз мне говорить тебе, что не воры мы, а государевы слуги, а таких изменников, как ты, дьяк, всех изведем.
– Смотри, стрелец, хоть вести его до острога недалеко, но догляд за ним строгий нужен, – предупредил Игнатий.
– Справлюсь, Игнатий Ефимович, – ответил стрелец и, подталкивая разинца, вывел из пыточной на улицу.
День стоял солнечный, и пленник, сощурившись от яркого света, глубоко вздохнул. Он глянул на стражника дерзкими зелеными глазами, небрежно бросил:
–Давай веди.
Присмотревшись, Красулин узнал того самого ярыжку, которого видел на базарной площади. Рассказывал он тогда про Степана Разина.
Стрелец и казак медленно шли по направлению к тюрьме.
Ивана разбирало любопытство, хотелось узнать побольше про войско бунтовщиков, но он никак не мог начать разговор. Потом все же спросил:
– Слышь-ка, казак, а что за поход ладит у вас атаман в Персию?
– Большой поход будет, – задушевно начал казак, – и придут оттуда все богачами, со множеством добра. Очень умен наш атаман, всех богатым дуваном оделит, кто с ним за море в поход пойдет.
– А стрельцов в свое войско принимает он?
Казак повернулся лицом к Ивану и тихо сказал:
– Если бы нам посидеть да поговорить, я бы тебе все доподлинно обсказал.
Иван Красулин оглядел улицу – кругом ни души. До ворот его дома было совсем недалеко. Указав казаку на дом, стрелец шепнул:
– Если на улице будет так же безлюдно, сразу же войдем ко мне во двор.
– А женка-то у тебя есть с детишками? – спросил казак.
– Нет, я бобыль. Была мать, и та месяц назад как преставилась.
Красулин и казак быстро двигались к цели. Подойдя к дому, стрелец завел разинца в ворота и захлопнул их, крепко запер на засов.
Скрывшись за глухим забором от посторонних глаз, они расслабились, присели на лавку, стоящую у крыльца.
Казак, улыбаясь, спросил:
– Как звать-то тебя?
– Иван Красулин.
– А меня кличут Василием Соколковым. Ох, сбить бы эти кан¬далы, - и показал на закованные руки и ноги.
Красулин встал, сказав:
– Пойдем, – и повел его в покосившееся строение, которое оказалось небольшой кузницей.
Увидев удивление на лице Василия, пояснил:
– Отец мой когда-то кузнечным ремеслом занимался, а после смерти его мне все досталось.
Хозяин подвел казака к наковальне и, взяв кузнечный инструмент, в несколько ударов ловко выбил заклепы с оков. После чего взял кандалы в широкую ладонь, бросил их в кучу железа в углу кузницы и, улыбаясь, пригласил нового товарища в дом:
– Пойдем, Василий, поговорим, закусим, винца выпьем.
– Слышь-ка, Иван, – с тревогой спросил Василий, – а не хватится ли дьяк Игнатий меня?
– Нет, – уверенно ответил стрелец, – потому что дьяк, придя от Хилкова, обязательно будет бражничать у вдовы Лукерьи, пока не упьется, а трезв будет только утром.
– Ну, тогда пойдем.
Они вошли в дом.
Иван достал из шкафчика вареное мясо, каравай хлеба и бочонок вина.
Выпив чарку, другую, они стали с увлечением беседовать. Стрелец, разинув рот, слушал были и небылицы про Разина, а Василий рассказывал, уплетая мясо и запивая его добрым вином.

***

Не успели воевода Хилков и дьяк Игнатий обговорить до конца текущие дела, как дверь приказной палаты отворилась и вошел воевода Семен Беклемишев.
Хилков вопросительно посмотрел на него и зло спросил:
– Что тебе надобно?
Воевода поклонился в пояс:
– Иван Андреевич, гонец от Богдана Северова грамоту привез, - и подал свиток воеводе.
Тот быстро пробежал глазами, задумался.
Беклемишев хотел было идти, но Хилков остановил его:
– Садись-ка, Семен, и послушай. Получил я сведения через моего верного истца, что у Разина. Сообщает он, будто идет атаман на Яик. Ты, Семен, возьмешь отряд стрельцов в 200 человек, десять пушек и завтра же выйдешь к низовой протоке, что ведет к Яику, и встанешь там для поиска вора. Будь осторожен. Казаков вверх не пропускай и гляди в оба, чтобы не обхитрили. Запомни: рать красна воеводою.
– Сыщем воров и зададим трепки, – весело ответил Семен, довольный, что Хилков поручил ему важное дело.
Встав из-за стола, воевода подошел к Беклемишеву, широко перекрестил его и сказал:
– С богом! Готовь рать для похода!

***

Когда над Астраханью опустилась глубокая ночь, стрелец Красулин и казак Василий Соколков стали пробираться по тайной тропке к городской стене, переговариваясь вполголоса.
– Иван, слышь-ка, успеем ли мы до света уйти далеко или нет?
– Успеем, Василий, так что и дьявол нас не сыщет, не только воевода Хилков. Как перелезем через стену – сразу к реке, у меня там в кустах лодчонка для рыбалки спрятана, уплывем в ней на остров и на день спрячемся.
– Иван, кажись, стена.
– Тихо! – прошептал стрелец.
Друзья притихли, чутко прислушиваясь, но вокруг была тишина.
Иван вытащил из мешка веревку с крюком, раскрутив ее над головой, забросил на стену.
Сильно подергав зацепившуюся веревку и убедившись, что крюк держится крепко, Красулин легонько подтолкнул казака к стене, велел ему первому лезть.
Василий, как кошка, быстро взобрался на стену и оттуда негромко сказал:
– Давай, теперь ты.
Вскоре они благополучно перелезли через стену и двинулись к реке. К счастью, лодка оказалась на месте. Поспешно отплыли от берега, так как на востоке уже стало светать. Гребли они что было сил, стремясь до рассвета попасть к чернеющему впереди острову.
Рассвет наступил быстро, уже хорошо различались крепостные стены и башни Астрахани. Вот и спасительный остров. Лодка врезалась носом в песок. Беглецы быстро затащили ее в кусты и, закидав ветками, пошли в густые заросли, чтобы переждать день, а ночью плыть дальше для поиска казацкого войска.

18

Утро выдалось ясное. Голубое небо казалось бездонным. Солнечные блики играли на куполах и крестах храма Василия Блаженного.
Сквозь узкие резные окна, через цветные стекла пробивались лучи света в опочивальню царя.
Алексей Михайлович проснулся в это утро в хорошем расположении духа. Лик царя разгладился, посветлел.
Вчера он разговаривал с Натальей Кирилловной Нарышкиной, молодой девицей, которая при нем сильно стеснялась и краснела до корней волос. Девушка царю понравилась, она была скромна и свежа, как спелый персик.
Алексей Михайлович глядел на нее и думал: «Добрую жену взять - ни скуки, ни горя не знать». Решил твердо: жениться на ней.
– Наталья Кирилловна, согласна ли ты стать царицей и верной женой моей?
Девушка зарделась до слез и, помолчав немного, ответила с достоинством:
– Повелитель мой, государь и великий князь Алексей Михайлович, я согласна стать царицей и вашей верной женой, - и при этом улыбнулась, обнажив жемчуг ровных зубов, а большие карие глаза ее заискрились счастливым блеском.
Царь погладил девушку по мягким золотистым волосам и, как бы невзначай, скользнул рукой по упругой груди, от чего в сердце у него все замерло и по телу пробежало волнение. Царь подумал: «Трижды человек дивен бывает: родится, женится и умирает».
Вспоминая в это утро вчерашний день, он снова и снова перебирал в памяти все до подробностей: движение глаз, застенчивую улыбку Наталии.
Мурлыча песенку себе под нос, несмотря на свою тучность, Алексей Михайлович легкой походкой пошел в Набережную палату для свершения государственных дел.

***

Невесело было в это утро князю Юрию Алексеевичу Долгорукову. Получил он тревожное известие из Астрахани о воровских делах Степана Разина.
Князь Юрий сидел в приказной палате Казанского дворца, читал грамоту и, горько вздыхая, бормотал: «Смутьяны проклятые эти казаки! Сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит! И жалование-то им государь шлет, порохом и оружием снабжает, хлеб им дает, а они, воры и злодеи, опять смуту учинили! Давно надо разогнать это разбойничье гнездо!».
Не успел князь отложить грамоту из Астрахани, как скрипнула дверь и в палату несмело вошел дьяк. Поклонясь, он протянул грамоту еще и от царицынского воеводы Унковского.
Предвидя, что пришли опять неприятные новости, князь было бросил грамоту в сторону, но, пересилив себя, все же прочитал бумагу, исписанную витиеватым почерком.
Перечислял Унковский все злодейства казаков, просил помощи ратью и жаловался на воеводу Хилкова, будто тот вместе с казаками ворует и не хочет радеть за дело государево.
Долгорукий в досаде бросил грамоту в кучу бумаг и плюнул, со злобой произнеся: «Клеветника на том свете за язык вешают! Ох уж эти воеводы! Вместо того, чтобы быть заодно, за дело государево радеть, они, сукины дети, доносы друг на друга шлют! Раздор-зло творят!».
Быстро встав со своего кресла, в смятении заходил по палате, задавая себе один и тот же вопрос: «Как докладывать буду теперь обо всем этом государю?».
Сев за стол, задумался, стал про себя рассуждать: «Долго, неутешно горевал Алексей Михайлович после смерти жены. Хоть и подбадривали его многочисленные родственники усопшей, Милославские, но тяжело страдал он, даже соколиную охоту забросил и государственные дела запустил. А вот уж как с месяц государь стал веселее, возобновил соколиную охоту, радеть за дела стал».
Знал Долгорукий, в чем причина. Приглядел государь молодую девицу-красавицу из невесть какого рода Нарышкиных – Наталию, и князь рад за него. Но Милославские негодовали, враждебно глядели на Нарышкиных, старались их опорочить перед царем, показать их бедность и скудоумие.
Особенно это было заметно на царских приемах, когда все родовитые бояре сидели по сторонам, разделившись на два лагеря, метали злобные взгляды друг на друга, а иногда вступали в словесную перепалку, и тогда только удар царского посоха о пол заставлял их смолкнуть.
Сидел Долгорукий и не знал, как он с таким известием пойдет к царю. Не хотелось князю портить настроение Алексею Михайловичу, да придется. Собирать надо ратных людей на подмогу Астрахани. Неизвестно, что удумает еще Стенька Разин, куда двинет свое воровское войско.
В палату вновь неслышно вошел дьяк и молвил, поклонясь почти до пола:
– Юрий Алексеевич, возок у крыльца ждет.
– Сейчас иду, – сказал князь и засуетился у стола, то беря, то вновь бросая грамоты, наконец, взял себя в руки, свернул бумаги осторожно в свиток, надел горлатную шапку и вышел.
Когда князь Долгорукий вошел в Набережную палату, царь уже сидел на троне. Сегодня он был особенно торжественен. Лицом светел. На голове поблескивала изукрашенная золотом и драгоценными каменьями шапка Мономаха. В руках он твердо держал посох с золотым крестом поверх рукояти.
Юрий Алексеевич стал было присматриваться, где бы ему сесть, как к нему подошел стольник-боярин и подвел к лавке, где сидели Милославские, бесцеремонно потеснил их и усадил князя, шепнув ему на ухо:
– Сегодня Алексей Михайлович в хорошем настроении, после приема желает с вами говорить у себя в палате.
Прием затянулся. Сначала шли послы-иноземцы, а затем челобитники, читая свои грамоты: «Его величеству, государю и великому князю всея Великая, малая и Белая Руси Алексею Ми¬хайловичу...».
Казалось, царь сегодня хотел принять всех, кто желал пасть пред царским троном.
Давно уже не было таких приемов, бояре млели от жары, потели, с нетерпением ожидая конца аудиенции.
Наконец, государь встал, поднялись и бояре, Алексей Михайлович в сопровождении приближенных вышел в боковую дверь.
Князь Долгорукий пошел в хвосте свиты, стараясь не попадаться ему на глаза.
Царь и приближенные, пройдя по узким переходам, вошли в небольшую, но уютную Крестовую палату.
Государь сел в резное креслице, изукрашенное серебряными узорами, ноги поставил на подножную скамейку, обитую голубым аксамитом, снял тяжелую шапку Мономаха и положил рядом с посохом на столик красного дерева, отделанный слоновой костью.
Бояре расположились полукругом. Кое-кто вытирал платком пот со лба и шеи.
Завидев Долгорукого, царь произнес:
– Что-то ты сегодня прячешься, Юрий Алексеевич, докладывай, что там у тебя нового.
Долгорукий, поклонившись в пояс царю, стал читать поступившие ему сегодня грамоты. Царь и бояре напряженно слушали, а когда князь закончил чтение, Алексей Михайлович, багровея, глядя в упор на Долгорукого, резко спросил:
– А что там делает воевода Хилков? Или он велик телом, да мал делом?! Почему пропустил вора на Волгу? Что смотрит атаман войска Донского? Чем занимаются воеводы в других городах?! – в гневе царь, почти перешел на крик.
Князь с минуту молчал, собираясь с мыслями, затем, поклонившись, ответил:
– Войсковой атаман Яковлев не в силах был упредить смуту, так как Стенька Разин, собрав множество голого люда, стал грозной силой на Дону. А воеводы понадеялись на атамана, что он усмирит воров, и не проявили расторопности. Надо еще сказать, что донской казак Стенька Разин умен, знает ратное дело, смел и дерзок.
После этих слов среди приближенных бояр прошел ропот, а царь и вовсе вскипел, не владея уже собой, закричал:
– Выходит, мои воеводы плохи и не знают ратного дела?! А какой-то вор их гоняет, как зайцев, и что хочет, то и творит на Волге!
Взяв себя в руки, государь заговорил более сдержанно:
– Сколько раз я тебе говорил, Юрий Алексеич, чтоб убрал Хилкова, а ты все его защищал. Завтра же пошли Прозоровского воеводой в Астрахань.
Обратившись к Одоевскому, приказал:
– Воеводу Хилкова направишь в Приказ тайных дел и сними спрос с него за воровство с казаками.
Князь Долгорукий, поклонясь почти до пола, произнес:
– Не мудрено, Алексей Михайлович, голову срубить, а мудрено потом ее приставить.
Царь, махнув рукой, милостливо сказал:
– Ладно, забирай себе своего Хилкова, и чтобы он на мои глаза не показывался.
Алексей Михайлович встал, походил по палате, затем, обратившись к Долгорукому, произнес:
– Унковского из Царицына тоже бы надобно убрать и поставить туда воеводить князя Тургенева. Он там наведет порядки.
Князь Юрий усмехнулся и ввернул:
– Кабы, Алексей Михайлович, сейчас от лишних порядков больше беспорядку не случилось.
Царь вновь заходил по палате, бояре настороженно следили за ним, боясь шелохнуться. Наконец, он сел в кресло, задумался, потом сказал Долгорукому:
– Пошли из Посольского приказа дьяков на Дон. Пусть узнают, что там такое происходит и не пора ли нам заменить атамана Корнилу. Сдается мне, что он сам потакает казакам, чтобы властвовать на Дону. Да выставьте везде на границе войска Донского стрелецкие заставы, чтобы они перенимали беглых людей и возвращали назад к хозяевам. Направь на подмогу Астрахани и Царицыну стрелецкие полки. Воров всех ловить, бить нещадно. А главного смутьяна, вора Стеньку, привести для спроса и казни в Москву.

19

Густой туман стелился над рекой, но вот уже кое-где белая пелена разрывалась и клубами медленно поднималась в небо. Солнце встало довольно высоко, но из-за тумана разинское войско вынуждено было стоять у острова, боясь в пути сесть на мель.
Разин сошел на берег и потребовал, чтобы привели вожа. Вскоре Михаил в сопровождении Ивана Черноярца и Фрола Минаева подошел к атаману.
Вглядываясь в густую пелену тумана, Степан сказал:
– Как бы нам в ерик не попасть да не засадить там насады и струги.
Михаил, внимательно оглядевшись вокруг, стал успокаивать атамана:
– Что ты, Степан Тимофеич, я места эти хорошо знаю. Надо немного переждать. Пусть туман рассеется, тогда поплывем далее.
– В этом тумане черт ногу сломает, – сердито проговорил Фрол.
– А до протоки еще далеко? – озабоченно спросил Степан.
– Как разойдется туман, пойдем к левому берегу, а там и протока.
Вскоре туман стал рассеиваться, и на небе появились большие голубые прорывы. Зеркальная гладь реки очистилась от белой пелены, только на острове туман все еще цеплялся за кусты, как бы нехотя таял.
Пока разинцы готовились продолжать свой путь, дозорные лодки быстро плыли к левому берегу, где брала начало протока, чтобы разведать, нет ли там опасности.
Солнце стало припекать. Казаки, сидевшие на веслах, скинули кафтаны, рубахи и, лоснясь от пота, усердно гребли. Степан стоял на носу головного струга, вглядываясь в синеющий впереди берег. Вот вдали показался дозор, он спешил навстречу казацким лодкам, а Якушка Гаврилов махал рукой.
Как только лодки с дозорными подплыли к атаманову стругу, Якушку подняли на палубу, где его с нетерпением ждал Степан.
– Степан Тимофеич, у начала протоки стрельцы стоят, – торопливо заговорил есаул.
– Сколько? – настороженно спросил Разин, сменившись с лица.
– Довольно много. Несколько стругов служилых на воде стерегут, да с пушками и ружьями стоят на берегу.
– Сволочи, успели уже! – воскликнул в досаде Разин. – Что же делать теперь будем?
– А что?! Силой пробиваться! – решительно заявил Иван Черноярец.
– Тогда вот как сделаем, – сказал атаман, хитровато прищурясь, - как только подплывем поближе, начнем кричать, мол, поговорить надо. Самое главное, чтобы они стрелять не стали из ружей и пушек. А когда подойдем к берегу, ты, Фрол, захватывай струги, а тебе, Леско, сходу брать пушки, – и, строго поглядев на есаула, предупредил:
– Чтобы ни одна не стрельнула. А мы в это время окружим стан стрельцов. Да действуйте быстро, чтобы стрельцы не могли опомниться, – и, помолчав немного, добавил:
– А теперь, ребята, идите к казакам, готовьтесь к бою.
Разинские суда медленно подходили к протоке.
Завидев казацкие струги, стрельцы засуетились на берегу, но вскоре улеглись за свежей земляной насыпью, направив ружья и пушки в сторону разинцев.
Казацкие струги встали недалеко от протоки. От них отделилась небольшая лодочка и пошла в сторону берега. Подплыв на такое расстояние, чтобы стрельцы могли их услышать, казаки остановились.
Леско Черкашин, встав на ноги, крикнул:
– Эй, служилые, не стреляйте, мы хотим поговорить!
Стрельцы молчали.
– Эй, на берегу, где ваш воевода? Зовите его для разговора!
Со стороны стрельцов продолжали молчать, но вот на земляной вал вышел сотник и крикнул:
– Наш воевода Семен Беклемишев велел вам плыть к берегу для переговоров!
Леско Черкашин сделал условный знак, и разинские лодки ринулись к берегу.
Сотник стремглав побежал в шатер к Беклемишеву, который еще одевался для встречи с казаками.
Забежав в шатер к воеводе, сотник закричал:
– Казаки идут к берегу! Кабы чего не вышло!
– А что может выйти? – самоуверенно ответил Семен. – Пусть плывут. Чем битву начинать, мы миром договоримся. Казаки на Дон назад уйдут, а нам с тобой честь и хвала, что их от воровства отговорили.
Семен Беклемишев в сопровождении сотника пошел к земляному валу.
Но то, что он увидел, взойдя на вал, заставило его остолбенеть. Семен стоял, открыв рот и не зная, что делать.
Казаки уже затянули лодки на песок, чтобы не отнесло их течением, и растекались по берегу. Одни кинулись к пушкам, другие бежали на земляной вал.
Воевода попятился и побежал к шатру. Стрельцы, завидев, что Беклемишев убегает, дрогнули, стали отходить, а некоторые, побросав оружие, помчались в кусты.
Свирепо орущая толпа казаков заскочила на вал, сметая сопротивление на своем пути.
Степан Разин, подбадривая казаков крепким словцом, бежал впереди всех. Сверкающий клинок мелькал у него в руке. Рядом с атаманом, как всегда, находился Ефим. Он не при¬знавал никакого оружия, кроме своей огромной дубины. Но драться на этот раз не пришлось. Стрельцы, побросав оружие, сбились в кучу, ожидая своей участи.
Только один из пушкарей хотел стрелять в толпу казаков, но фитиль у него погас. Тогда он кинулся к другому пушкарю, выхватил у него горящий фитиль, и в это же время дубина Ефима достала служилого. Стрелец, не охнув, осел на землю. Остальные, в испуге побросав фитили, попытались бежать к кустам, но казаки уже обошли лагерь стрельцов со всех сторон. Скрыться было некуда.
Стрельцы, что стояли в протоке на стругах, сразу же перешли на сторону казаков. Их вел Иван Чемкиз.
Тем временем воевода со стрелецким начальством, став друг к другу спиной, обнажив сабли и держа наготове пистолеты, пробивались к зарослям кустарника.
– Эй, ребятушки! – закричал седоусый казак Михаил, – не пускайте их к кустам, а то уйдут!
Леско Черкашин, взяв пику и почти не целясь, бросил в воеводу, но тот увернулся, и копье попало в сотника. Тот зашатался и рухнул как подкошенный на землю.
– Ребята, воеводу не трогать, взять живьем, – сказал подоспевший Иван Черноярец.
Семен Беклемишев, изловчившись, срубил двух казаков и, увернувшись от сабельного удара Фрола Минаева, бросился в кустарник, где стояла лошадь. Резво вскочил на коня, вздыбил его и хотел уже ускакать, но, откуда ни возьмись, появился Ефим. Он схватил лошадь под уздцы так крепко, что та грохнулась на задние ноги.
Казаки набросились на воеводу, заломили ему руки, выхватили саблю, пистолет, стали срывать одежду.
Шустрый мужичонка, оборванный и босой, подскочил к воеводе и потребовал:
– А ну, воевода, садись-ка!
Беклемишев в недоумении озирался, не зная, что делать, но десятки рук захватили его и усадили на землю.
– А ну-ка, скидывай чадыги и кафтан! – прикрикнул мужичонка на воеводу.
Беклемишев нехотя сбросил сафьяновые сапоги, богато расшитый кафтан. Сердяга облачился в воеводскую одежду, а казаки, глядя на него, потешались:
– Ох, Аким, смотри, батько спутает тебя с воеводой и велит повесить на мачте...
– Нет, ребята, не спутает, потому как я в воеводу рылом не вышел, да и на штанах прорехи, – и мужик показал казакам изодранные портки.
– Эй, казаки! – крикнул стоящий рядом Ефим, – снимите штаны с воеводы и отдайте Акиму.
Разинцы разом навалились на Беклемишева, чтобы снять штаны, но тот не давался: извивался, пинался, кусался.
Увидев свалку, подошел Разин и строго спросил:
– Это еще что тут?
Казаки мигом вскочили на ноги, схватили упирающегося воеводу, подвели к атаману.
– Это воевода, – представил Беклемишева Фрол Минаев.
Степан долгим немигающим взглядом посмотрел на пленника, затем сказал:
– Что же ты, воевода, на моих казаков, государевых слуг, руку поднял?
Под пристальным, пронизывающим взглядом Степана воевода съежился, опустил голову, боясь произнести слово. Без сапог и кафтана, помятый в свалке, он имел довольно жалкий вид.
Разин, между тем, завел разговор с присоединившимися стрельцами. Показав на воеводу, спросил:
– Сказывайте, служилые, обижал ли вас воевода?
Из толпы стрельцов выступил Иван Чемкиз, чернобородый, горбоносый, со смуглым лицом, коричневыми грустными глазами. Стрелец был среднего роста, кряжистый, подвижный. Теребя бороду, сказал:
– Нельзя сказать, чтобы и обижал, но строг был.
– Ну что ж, ребята, – сказал, улыбаясь, атаман. – Глядите теперь, каков он сейчас, строг ли теперь с вами будет! Может, на мачте его подвесим? – спросил он у стрельцов.
– Зла он нам не делал! Отпусти его, Степан Тимофеевич! – послышались крики из толпы стрельцов.
– Что же, тогда отпустите его на все четыре стороны, пусть рассказывает астраханскому воеводе про нашу доброту.
Затем Степан подозвал к себе Чемкиза и, обратившись к стрельцам, спросил у них:
– Служилые, люб ли вам этот человек? Хотите, чтобы он над вами был есаулом?
– Хотим! Хотим! – кричали стрельцы.
– Тогда быть по-вашему!
Стрельцы искренне радовались новому есаулу, так как все любили и уважали сотника Ивана Чемкиза.
Потом атаман снова обратился к стрельцам:
– Может, не хочет кто со мной в поход, пусть скажет. Вы все вольны выбирать: быть вам вольными казаками или служить продажным боярам и воеводам. А кто пойдет со мной вниз по матушке Волге в далекую Персию, того ждет богатый дуван!
Стрельцы молчали. Отказаться побаивались, а дальний поход пугал. Было для них тут много необычного. Но атаман им явно нравился. Завораживали его уверенность, сила и убежденность слов, вера в лучшую долю людей, желание сделать им добро.
– Вижу, служилые, что вы согласны идти со мной в поход, – сказал, широко улыбаясь, атаман, - тогда по стругам. Все в путь!
Стаскивая с песка лодки и готовясь к отплытию, казаки приветливо разговаривали со стрельцами, знакомились, расспрашивали, кто откуда, потчевали друг друга вином, беззлобно зубоскалили.
Наконец, головной струг отчалил от берега, а за ним и остальные. Казацкие лодки входили в протоку, которая вела к морю.
Степан Разин сидел в окружении ближних есаулов на носу головного струга.
Чемкиза атаман посадил рядом, угощая вином, ласково разговаривал с ним:
– Будешь, Иван, мне верно служить, не обижу!
Иван Чемкиз был рад близости Степана, улыбался. Довольные новой победой, есаулы славили Разина, заискивающе заглядывали в его искристые, темные глаза, старались угодить, выполнить любую прихоть атамана. Степан, веселый и хмельной, шутил, немного куражился, с усмешкой поглядывая на есаулов. Найдя своим взглядом Ефима, подмигнул ему и сказал::
– Спой-ка песню!
Ефим, тряхнув головой и озорно поведя глазами, запел:

Голова болит,
Да худо можется,
Да худо можется,
Нездоровится.


Казаки дружно подхватили припев, кое-кто стал приплясывать:

Ах, лели, лели -
Нездоровится.


Красивый голос певца весело выводил дальше:

Гулять хочется,
Да гулять воли нет,
Я украдуся
Да нагуляюся.
Ах, лели, лели
Нагуляюся.

Озорная песня неслась по реке, рвалась в небо, пугая чаек и зверье, веселя казаков.

20

Уже целый час, запершись в войсковой, атаман Корнило выслушивал московских дьяков из Посольского приказа. Молча сидя на лавке, опустив голову, внимал тому, как рыжий дьяк Купчинский с серыми быстрыми глазами, длинным носом и тонкими чертами лица высказывал недовольство государя Алексея Михайловича теми, кто выпустил вора Стеньку Разина на Волгу. Затем развернул скрученную в свиток государеву грамоту и медленно стал читать ее атаману:
«От царя и великого князя Алексея Михайловича на Дон в нижние и верхние юрты атаманам и казакам, Корнилу Яковлеву и всему войску Донскому.
В нынешнем во 7175-м году писано к вам в ваших великого государя грамотах, что на Дону у вас в Паншине и в Качалинском городках сбирались на Волгу для воровства многие казаки, и вам велено тех воровских казаков унимать. А ныне ведомо нам, великому государю, учинилось, что те ваши донские казаки: Стенька Разин, а с ним воровских казаков больше 2000 человек объявились на Волге в воровстве и наших, великого государя, торговых и всяких чинов людей на стругах и на промыслах грабят и всякое воровство чинят и побивают.
И как к вам ся наша великого государя грамота придет, и вы б послали от себя на Волгу тем казакам из войска кого пригож и велели им говорить, чтобы они от воровства перестали и наших, великого государя людей, которые на промыслах, и всяких торговых людей, русских и иноземцев, не грабили и не побивали, и с нашими, великого государя, царицынскими стрельцами, также и с посторонни¬ми шаховы области, и калмыцких тайшей, и с кумыцкими людьми раз¬доров не чинили, их крови не переводили, и тем на себя наше государские опалы не наводили. А буде они от воровства не отстанут, и вам бы, атаманом и казакам, по тех воров послать и велеть их переимать, и за то их воровство учинить над ними по войсковому праву. А в прямой и верной службе и в радении мы, великий государь, царское величество, верим вам, атаманам, казакам, что всем против веры и обещания за страхом божьим и за нашей государской милостью исполнено и ото всякого воровства сдержано и укреплено будет; а наша государская милость за вашу верную службу и радению никогда не умалится.
Да что у вас о том учинится, и вы б о том к нам, великому государю, отписали с нашими дьяками наскоро.
Писан на Москве лета 7175 июня в 18 день».
Прочитав грамоту, дьяк вручил ее Корниле, тот молча взял ее и посмотрел на другого дьяка. Другой же - Панковский, небольшого роста, плотный, с широким мясистым носом, маленькими опухшими глазками, сидел, развалясь на сидельнице, рассеянно смотрел перед собой, скривив капризные губы.
Войсковой атаман отер со лба выступивший от напряжения пот, но в защиту себя ничего не сказал. Почтительно выслушал все, что ему говорили и читали, только нахмурил густые, седые брови.
Отдав грамоту, дьяк Купчинский сказал:
– Попал ты, Корнило, в опалу государя нашего за воровство со Стенькой. Почему не удержал воров на Дону?
– А почему ваши стрельцы не остановили воров ни у Царицына, ни у Черного Яра?
Дьяк молчал, не зная, что ответить, затем поглядел вопрошающе на сидящего рядом с безразличным видом дьяка Панковского. Тот помолчал, почмокал тонкими губами, почесал лысеющую голову с короткими седыми волосами и, гнусавя, произнес:
– Чего зря говорить, всякому своя болячка больна. Хитер оказался вор, обвел всех. Но тебе, Корнило, умному и изворотливому атаману, нет прощения, – и, помолчав, добавил: – Плохого волка– телята лижут.
В глазах Яковлева заиграли непонятные огоньки. Он дернул седым усом, распахнул кафтан, крепко сжал баранью шапку в руке.
Поняв, что сказал немного лишнего и, испугавшись последствий, Панковский поежился: «Зря я так. До Москвы-то далеко, а разбойники рядом», – подумал и прислушался.
С улицы доносились возбужденные голоса казаков. Дьяки переглянулись, беспокойно заерзали на лавках, сменившись лицом.
Наконец, Купчинский, пересилив неудобство, беспокойно бегая глазами, спросил войскового атамана:
– Что это там?
Корнило прислушался, потом крикнул:
– Иван, иди сюда!
В войсковую вошел писарь с бледным лицом, спросил:
– Что, батько?
– Сходи на крыльцо, узнай, что за шум.
Писарь молча вышел. Атаман, сверкнув на руке дорогим камнем в золотом перстне, налил из яндовой вина в большие кубки, стоявшие тут же на дощатом столе, и сказал:
– Берите, дьяки, кубки да выпьем за здоровье государя нашего Алексея Михайловича.
Дьяки переглянулись, но за здоровье государя нельзя было не пить.
Поморщившись, Панковский потянулся за кубком, молвил:
– За государя нашего всегда готов выпить.
Другой же дьяк, без слов, молча, взял кубок с вином, понюхал и выпил до дна. Выпил и Корнило.
Не успел атаман расправить усы, как вошел писарь.
– Ну что? – спросил Яковлев, вопросительно глядя на Ивана. Писарь с опаской поглядел на дьяков и, наклонившись к уху Корнилы, зашептал. Тот слушал молча, иногда кивал головой, лицо его становилось все серьезнее и серьезнее, а когда писарь кончил говорить и отошел в сторону, ударил в сердцах по столу так, что подпрыгнули яндовы и кубки, а дьяки вздрогнули и съежились.
– Зови домовитых! - вдруг потребовал атаман, обращаясь к писарю. Тот выскочил на крыльцо, а вскоре в войсковую вошли зажиточные казаки, опора атамана: Афанасий Мельников, Никита Подкорытов, Игнатий Сидельников, Михаил Самаринин, Родион Кружилин. Они с шумом расселись по лавкам, стали рассматривать дьяков.
– Что там? – спросил Корнило, показывая на дверь.
– А… – махнул рукой Сидельников, доставая капшук и набивая длинную трубку табаком. – Голытьба хлеба просит и грозит выступить на Волгу к Степану Разину.
Домовитые раскурили трубки, и сизый дым клубами стал подниматься к потолку. Некурящие московиты стали чихать и кашлять. Корнило подозвал писца Ивана и распорядился:
– Уведи дьяков ко мне в курень, пусть отдохнут, пока я тут с казаками говорю.
Тот, кивнув головой, подошел к дьякам и попросил их следовать за ним через заднюю дверь. Они с радостью согласились, мигая глазами, слезящимися от табачного дыма.
Как только дьяки вышли, атаман обратился к домовитым:
– Ну, казаки, все готово?
– Да, – ответил за всех Михаил Самаринин. – Курень приготовили, будут там две вдовы – Марфушка с Аксиньей – ублажать их. Эти бабенки запросили много добра и денег, а когда все им дали, стали вдруг отказываться. Кое-как непутевых уговорил, право, беда!
Казаки захихикали. Кто-то крикнул:
– Красному гостю – красное место!
– А посулы как? – вновь спросил атаман, утирая слезу, выступившую от смеха.
– Тоже припасли, – ответил Игнатий Сидельников.
– Добре! – похвалил Корнило и добавил: – Дары и мудрых ослепляют!
– Сегодня, казаки, большая гулянка в моем курене! Прошу всех в гости. Советую: гуляйте, но не давайте воли языку во пиру. Московиты народ хитрый, глазейте за ними в оба, больше водки им с медом подливайте, да не вздумайте спорить или в драку лезть. А сейчас по чину айда на крыльцо, поговорим с голутвенными, чтобы не шумели.
Войсковой атаман встал первым, тяжело ступая, пошел к выходу.Домовитые тоже поднялись, поспешили за ним на крыльцо.
Выйдя из войсковой, увидели, что на майдане собралась изрядная толпа людей. Старшины встали по чину. Они держали в руках войсковой бунчук с изукрашенным резьбой древком, а серебряный брус - на подушке.
Атаман выступил вперед, заломил по-молодецки баранью шапку на затылок и крикнул в притихшую толпу:
– Здорово, казаки!
Ответом ему было глухое молчание.
– Зачем это вы сегодня собрались? Я не собирал войсковой круг.
– Сказывайте, зачем приехали московиты и почему вы тайно без войскового круга совет держите? – крикнули из толпы.
– А зачем им круг, они и без нас решить могут, – поддержал кто-то из голутвенных.
– Обижаете меня, старого казака! Зачем напраслину возводите?
– Глядит лисой, а смотрит волком! – донеслось из круга. Вглядевшись в стоящих на майдане казаков, атаман почти не заметил знакомых лиц. Был в основном народ пришлый, худо одетый, с голодными и злыми глазами.
– Давай сказывай, атаман, зачем приехали московиты! – кричали из круга.
– Хлеба царь нам жалует, – вдруг сказал Яковлев, в душе дивясь своей решительности.
Домовитые с удивлением косились на Корнилу, шепча:
– Где хлеб-то возьмем?
Корнило, нахмурившись, прошептал в ответ:
– Своим придется делиться, не то сами возьмут, – и уже громко продолжал. – На той седьмице дележ хлеба будет здесь, у войсковой, прямо на майдане. А сейчас, ребята, расходитесь по куреням.
Из толпы выступил плотный чернявый казак и сказал:
– А можно нам уйти до Стеньки Разина? Желаем мы идти с ним в поход за море.
Войсковой атаман на то ответил:
– Не верьте,что Стенька в персидский поход пошел. Он, вор и изменник, превратился в тяпоголова, грабит государевы караваны, побивает государевых людишек, за что царь гневается на нас. Но добра душа у государя нашего, Алексея Михайловича, великую милость оказал нам, послал хлеба, а за это просит учинить поиск ворсв, бить их нещадно, воровского атамана казнить. И вы тоже этого хотите? Лучше бы погуляли, как раньше.
– На что гулять-то? – крикнул щуплый мужик, стоящий недалеко от крыльца.
– Ему наша беда, что с гуся вода! – опять отозвались из толпы.
Корнило подмигнул домовитым, и вскоре с крыльца скатили бочку водки и вынесли дощатый стол, где разложили большие куски жареного мяса.
Голытьба тесной толпой придвинулась к бочке. Атаман налил оловянником водки из бочки в серебряную чарку и, подняв ее над собой, крикнул:
– За ваше здоровье, казаки! – не отрываясь, выпил, крякнул, молодо сверкнув глазами, расправил седые усы, задорно произнес. – Эх, ребята! Задор берет, да мочи нет! – подал оловянник с водкой рыжебородому казаку. Тот с улыбкой принял посудину, подмигнул окружающим голутвенным и не спеша выпил до дна.
Стали казаки по очереди прикладываться к оловяннику и забыли, зачем пришли. Быстро хмелела голодная голытьба, кое-кто песню затянул, приплясывая, кто-то тут же падал мертвецки пьяный, а иные спорили, хватая друг друга за грудки.
Домовитые тем временем незаметно разошлись по своим куреням, спеша приготовиться к пиру у атамана.
Спешил и Корнило Яковлев домой к московским гостям, шел, занятый своими невеселыми думами, и неожиданно столкнулся с Аленой Разиной. Та хотела пройти мимо него незамеченной, но войсковой атаман, ухватив ее за рукав, сказал:
– Надумала ли, Алена, про наш уговор али нет?
Та остановилась и, дерзко ответила:
– Не к лицу мне с тобой хитроумную сеть плести против родного мужа! Не буду я его отговаривать, пусть живет, как знает.
– И ты согласна, чтобы твой муж воровал против государя? – спросил в изумлении Корнило.
Сверкнув глазами, женщина гордо ответила:
– Не ворует он, а изменников государевых бьет. Хорошая молва о нем в народе идет, – махнув рукой, резко повернулась и пошла в другую сторону не оглядываясь.
Озадаченный таким ответом, войсковой атаман почесал бритый затылок, злобно выругался и пошёл своей дорогой.


21

Федор Сукнин проснулся от стука. Кто-то требовательно барабанил по раме в красное окно. Тук, тук, тук...
Было за полночь. Федор ощупью добрался до волокового окна, сдвинул его и, вглядываясь в непроглядную темь, тихо спросил:
– Кто там?
– Это я, Андрей Басыгин, – ответили из темноты громким шепотом.
– Уже вернулся? – с удивлением спросил Сукнин.
– Открывай побыстрее, а то я промок, зуб на зуб не сходится.
– Сейчас, иди к крыльцу, – шепнул Федор и зашлепал босыми ногами к двери. Он отодвинул засов, впустил Басыгина в сенцы, затем снова закрылся, повел гостя в горницу.
Андрей сбросил мокрый кафтан и грязные сапоги.
Тем временем Федор вздул лучину. Мерцающий огонек осветил ладную фигуру хозяина. Был он среднего роста, широкоплечий, с сильными мускулистыми руками. Веселые глаза выделялись на чуть рябоватом лице с прямым носом, красивыми полными губами и высоким лбом.
Сукнин присел на лавку и, не мигая, смотрел на Андрея.
Тот, не спеша, наслаждаясь теплом в доме, подошел к хозяину, устало сел рядом, попросил:
– Дай чего-нибудь выпить…
Сукнин засуетился, полез в шкафчик, достал красаулю и сулейку с водкой, стал с нетерпением расспрашивать:
– Что там делается? Где сейчас Степан Тимофеич?
Не отвечая на настойчивые расспросы хозяина, Басыгин молча налил себе водки, выпил, думая о чем-то своем. Закусив соленой рыбой, заговорил:
– Уже к морю идут казаки-то. Скоро к нам пожалуют.
– Слава те, господи! – перекрестился Сукнин, повернувшись в угол к образам. – Боялся я, что воеводы задержат его где-нибудь в низовье Волги, а он ишь как проскочил!
– С Разиным-то говорил?
– А как же.
– Ну и что?
– Обсказал я ему все доподлинно: что народ с тобой подбиваем, что недовольных много, и простой люд поддержит казаков, если они к нам придут.
– Ну и что сказал тебе Разин?
– Похвалил нас батько. Крепко обещал прийти на Яик. Велел готовиться к встрече, привлекать на свою сторону как можно больше народу.
– Надо бы завтра собрать всех наших казаков у попа Феодосия и обсудить все, – предложил Сукнин.
– Кабы голова чего не разнюхал, – забеспокоился Андрей.
– Кто-то, мне кажется, уже донес Яцыну. Говорил он три дня назад, будто бы знает кое-что. Это когда бражничал у меня. Да ладно, напоим его опять, а сотника Безбородова в карты играть втянем, – ответил Федор.
– Надо бы попа позвать, – предложил Басыгин.
– Не мешало бы его предупредить, – поддержал Сукнин и решительно обратился к Андрею: – Сходи за попом, тут и обговорим все.
Андрей встал, быстро пошел в сенцы, скрипнула дверь, протопали тяжелые сапоги казака по крыльцу. Все стихло.
Федор тоже вышел на крыльцо. На улице стояла непроглядная темень, дождь только что кончился, и на небе появились разрывы облаков, в которых видны были яркие звезды.
Казак вгляделся с любопытством в светящиеся точки, увидел, как одна из звезд стала падать, светясь все ярче и ярче, затем погасла. Он широко перекрестился, прошептал: «Еще одну грешную душу господь взял к себе».
Потом мысли Федора перенеслись на их тайное дело, которое вели они с Разиным. Особенно его волновал последний пьяный бред Яцына, когда он болтал, нагрузившись вином. Тогда казаки бражничали весь день. Голова напился до удивления, лез ко всем целоваться, а когда Мария, жена Сукнина, стала подливать Яцыну вина, он обхватил ее за крутые бедра и зашептал:
– Скоро я твоего Федора в острог упрячу за связь с ворами, а ты моей будешь.
Мария оттолкнула обезумевшего от вина голову, сунула ему объемистую красаулю, сказав:
– Пей, родной, пей, – и озорно подмигнула казакам. Голова после изрядной чарки клюнул носом в тарелку с недоеденным супом, захрапел, причмокивая толстыми губами.
Еще тогда, на гулянке, Федор понял, что кто-то донес голове про их тайные дела.
От раздумий отвлек казака говор и чавканье сапог по грязи. Две темные фигуры двигались к его дому. В одной из них, в длинной черной одежде Федор узнал попа Феодосия. Тот шел, задрав рясу, поминая всех чертей и проклиная темную ночь.
Вскоре казаки вместе с попом сидели у Сукнина в горнице, обсуждая, как им побольше людей привлечь на сторону Степана Разина. Затем они заспорили. Мотая всклокоченной черной бородой, сверкая очами, возбужденно говорил поп. Вот уже в сердцах хватил кулаком по столу Сукнин, доказывая свою правоту.
Скрипнула дверь, из спаленки вышла Мария, жена Сукнина. Ее большие, чуть раскосые, опушенные длинными ресницами глаза, смеялись. На стройной женщине был розовый летник, светло-русые с золотистым отливом волосы прибраны под рефить. Яркие, чуть приоткрытые, красиво очерченные губы выделялись на белом со здоровым румянцем ото сна лице. Мария легкой походкой подошла к столу, нахмурившись, молвила:
– Это еще что такое? Да вы тут так разорались, что про ваши тайные дела услышала не только я, но и, наверное, сам Яцын.
Женщина поставила на стол яндову с сытом, молвила:
– Пейте холодное сыто – и по домам, а то женки вас заждались. А тебе, – обращаясь к попу, серьезно сказала – в церьков поспешать пора, сегодня утренний молебен у тебя.
Поп потупился, взял в загреб свою черную бороду, встал, помолился на образа и попятился в сенцы.
– Ну, ребята, шабалки сегодня, – сказал Федор.
Хозяин проводил гостей на крыльцо, вернулся в дом, задул лучину, пошел в опочивальню, чтобы вздремнуть немного до утра.

***

Яцын проснулся в это утро со страшного похмелья. После вчерашней попойки у сотника Безбородова голова не помнил, как пришел домой и как попал в постель.
Беспросыпное пьянство сделало когда-то видного храброго воина безвольным, худым, с желто-серой кожей человеком. Под глазами у Яцына были мешки. На длинном лице обращали на себя внимание бегающие, чего-то ищущие, серые глаза. Делами городка Яцын почти не занимался, а главным его занятием было вымогание денег или вина у стрельцов и казаков.
Лежал он на скрипучей деревянной резной кровати в кафтане и забрызганных грязью сапогах.
Во рту все сохло. В затылок как будто забили клин, и от этого в голове была ноющая, тупая боль.
Яцын с трудом открыл опухшие глаза, лихорадочно соображая, что же было вчера, но так ничего и не вспомнил, кроме смутно расплывчатых лиц бражников и вина, которое они пили большими кружками, проливая его на стол и на себя.
Поглядел на свой новый кафтан, что недавно ладно сшила ему местная швея, и от горя у него заныло сердце.
Светло-голубой кафтан был весь залит вином, забрызган жирным супом и грязью.
Яцын привстал, схватившись за голову, стоная, крикнул:
– Авдотья, где ты?
Не получив ответа, голова крикнул вновь:
– Авдотья!... – и в изнеможении повалился на подушки. За стенкой что-то загремело, зашаркало, и в опочивальню вошла рыжеволосая неопрятная женщина.
Подойдя к постели мужа, она визгливо закричала:
– И что орешь, боров ты эдакий?!
– Я те покажу, боров! – взбеленился Иван, сев в постели.
Но тупая боль сильно отдалась в затылке. Яцын ойкнул и уже спокойно попросил:
– Принеси-ка хоть бузы, если вина не сыщешь.
– Где я тебе вина возьму? – вскричала женщина. Заморгав глазами, вытирая слезы, запричитала:
– Уж вторую неделю пьешь, как скотина. Нет в доме ничего хмельного. Ты вчера даже меды и те выжрал с похмелья!
Яцын, помолчав, сказал:
– Ты вот что, иди-ка к Сукнину, пусть его Мария бочонок винца пришлет. Если не будет давать, пристращай, мол, гневается на Федора голова-то. Живо даст. Ох, и хорошее винцо у Федора Мария делает! - облизывая сухие губы, произнес Иван, обхватил голову, раскачиваясь из стороны в сторону.
Увидев, что Авдотья все еще стоит в нерешительности, Яцын с силой стукнул кулаком по столу, крикнув:
– Я те что сказал!
Женщину как ветром сдуло.
Иван кое-как дотянулся до яндовой с сытом, долго пил.
Не успел голова поставить яндову, как в опочивальню вошел сотник Безбородов с незнакомым стрельцом.
Сотник был среднего роста, светловолосый и с жиденькой бородкой. На широком лице выделялись небольшие желтоватые глаза. Ходил он легкой, неслышной походкой, как будто подкрадываясь. Человек это был азартный, настойчивый и втайне мечтал занять место головы.
Яцын насторожился, глаза его забегали, он в тревоге спросил:
– Что случилось? – и вскочил с постели. Даже тупая боль в голове прошла.
Стрелец, поклонясь, вручил грамоту. С усмешкой оглядывая голову, молвил:
– Из астраханской приказной палаты.
Яцын торопливо развернул грамоту, попытался читать. Руки у него тряслись, буквы прыгали, он ничего не мог разобрать, в голове возобновилась тупая боль. Охая, сел на постель.
Догадливый сотник быстро вытащил из кармана сулейку с водкой, убрал тряпицу из узкого горла сосуда, подал голове. Тот жадно, трясущимися руками схватил сулейку и стал пить, громко булькая горлом, кадык ходил вниз-вверх, водка каплями стекала по усам и бороде.
Опорожнив сосуд и отдав его сотнику, Яцын посидел несколько минут, как бы прислушиваясь к себе и чего-то ожидая. Потом заулыбался, подняв палец вверх, сказал:
– Зажгло, зажгло! Все! Побежало по жилкам!
Крупные капли пота выступили у него на лбу. Лицо зарозовело, глаза приняли осмысленный вид.
Иван Яцын стал читать грамоту и, чем больше он ее читал, тем строже становилось его лицо.
А из астраханской приказной палаты писали следующее: «Лета 7175-го июня во 2 день. По государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича указу память в Яицкий городок голове стрелецкому Ивану Яцыну.
В нынешнем во 7175-м году мая в день указу великого государя царя посланы из Астрахани вверх Волгою рекою для поиску над воровскими казаками головы стрелецкие конных приказов водным путем в есаульских стругах Богдан Северов с сотниками и ратными людьми да сухим путем головы стрелецкого Василия Лопатина с сотниками и ратными людьми.
В нынешнем во 7175-м году июня против 2-го числа писал в Астрахань к боярину и воеводам Ивану Андреевичу Хилкову со товарищи с Черного Яру Александр Жердинский да головы стрелецкие, которые посланы за воровскими казаками, Богдан Северов да Василий Лопатин. Мая де в 31 день пригребли к Черному Яру сверху Волгою рекою воровские многие казаки, атаман Стенько Разин со товарищи, в 30-ти в 5-ти в морских и в мелких стругах и почали под город приставать к берегу. И головы де Богдан Северов и Василий Лопатин с ратными людьми, с конными и с пешими и с татары, выбрался на берег, против их пошли в бой.
И они, воровские казаки, поехали от города прочь и пошли на низ Волгою рекою, а чаять де им поход на море и на Город у Яику.
И как к тебе ся память придет, и ты б в Яицком городке с государевыми служилыми, с наемными работными людьми жил с великим бережением, в день и в ночь караулы б были крепкие, и рыбные учуги потому ж велел оберегать, чтобы однолично тех воровских казаков мимо Яицкого городка на море для воровства не пропускать. А что каких вестей про тех воровских казаков объявится и тебе б о том писать в Астрахань к боярину и воеводам князю Ивану Андреевичу Хилкову со товарищи, а с отписками своими посылать нарочно татар или стрельцов наскоро».
Дочитав бумагу, Яцын отослал стрельца, после чего обратился к сотнику:
– Вор Стенька Разин к нашему городку идет. Надо достойно встретить государева изменника.
Хмель уже ударил в голову Ивану, и он стал похваляться:
– Да мою крепость разве что большое войско возьмет, а не эта толпа разбойников. Пороха у нас довольно, вода есть, пропитания сколько угодно. Пусть только подойдет воровское войско, мы его живо разобьем, а атамана ихнего на ворота подвесим!
Не разделяя оптимизма головы, Безбородов предостерегающе напомнил:
– Пропил ты ум свой, Иван, уж стрельцы третий месяц жалования не получают, ропщут, а на казаков какая надежда, они все воры и изменники: где удача, там и они.
– Я им покажу удачу! Я им дам жалованье! – закричал голова, бегая по опочивальне.
– Сколько раз я тебе говорил про Сукнина, что затевает он что-то с казаками, недаром на тебя они вина не жалеют, - и, поглядев в открытое окно, показал пальцем. – Вот твой Сукнин идет, бочонок вина тащит со своими дружками Андреем Басыгиным, Карпушкой Тихим, Евсеем Блохиным, Андреем Чупыхиным. И Авдошка твоя вышагивает, уже навеселе.
Яцын заулыбался, радуясь предстоящей выпивке, сказал сотнику:
– Зря ты на них возводишь напраслину. Казаки они справные, меня уважают. Вот Сукнин на той седмице кусок червчатой камки подарил и винца никогда не жалеет. А мне что надо?
– Каков разум, таковы и речи! – молвил с сожалением сотник.
Яцын сердито уставился на Безбородова, зло оскалился:
– Что, на мое место метишь? Лучше иди на службу. После полудня приду проверить исправность стен, со стрельцами поговорю.
– Чего ты серчаешь на меня, Иван? Я же сказал, что речи твои умны и ум твой цепок. Все вовремя ты умеешь сделать. Хоть иногда и бражничаешь, но время не теряешь, – заискивающе молвил сотник.
Яцын, сразу подобрев, сказал:
– Ладно уж, иди, исполняй службу.

***

Шумную компанию казаков голова встречал у себя в горнице. Кафтан он сменил, бороду причесал, маленькие опухшие глаза поблескивали.
Гости поставили на стол бочонок вина трехлетней выдержки. Разложили куски жареной осетрины, баранины. Высыпали горсть соли, положили рядом стопку лепешек.
Авдотья расставляла серебряные чарки, а Сукнин из оловянника наполнял их вином.
После нескольких чарок голова, как обычно, начал похваляться, но в его речи появилось много нового, что заставило казаков насторожиться и воздержаться от вина. Они улыбались, притворялись пьяными, кое-кто пытался затянуть песню. Хитрый Сукнин то и дело подливал голове в чарку вина. А Яцын не на шутку разболтался:
– Хоть вы, казаки, и воры все, но я вас люблю, – и голова чмокнул мокрыми губами Сукнина в щеку. Тот улыбнулся, потом, отвернувшись, вытер щеку рукавом, морщась, сплюнул под стол. Яцына качнуло, но он, кое-как удержав равновесие на лавке, произнес:
– Сегодня грамота из Астрахани пришла, сказано в ней, что идет Стенька Разин на наш городок, – и, показав кукиш, крикнул: – Вот ему, а не город! Пусть только попробует! Мы уж дадим отпор! Верно, казаки?! – и Яцын уставился маленькими злыми глазами на сидящих за столом.
– Верно, Иван! За город наш себя не пожалеем, а воров не пустим! – ответил за всех Сукнин, подливая в чарку головы еще вина.
– Хоть и наговаривает на вас сотник Безбородов, будто якшаетесь с вором Стенькой Разиным, но я не верю в то! – и, стукнув с силой кулаком по столу, крикнул: – Не верю!
Казаки, перемигнувшись, стали убеждать Яцына, что он говорит правильно, клялись ему в вечной верности.
Глаза у Яцына налились кровью, веки слипались, речь стала бессвязна.
После очередной чарки, подсунутой Сукниным, голова упал, опрокинув на себя яндову с сытом.
Казаки, улыбаясь, встали из-за стола, стали благодарить уже пьяную Авдотью за угощение. Та, бессмысленно хлопая глазами, лезла к казакам целоваться и обниматься, стараясь удержать кого-нибудь около себя, лепетала заплетающимся языком:
– Не уходите, казачки, еще попейте винца!
Но казаки, отстранив бабу, пошли из дома головы справлять свои тайные дела.

22

В опочивальне стоял полумрак. В мягкой постели лежал тучный воевода Хилков, а рядом на огромных пуховых подушках Анна Герлингер. Откинув голову и разметав черные волосы по парче, которая была наброшена на подушки, женщина, полуприкрыв веки, наблюдала за воеводой, думая: «Боров толстобрюхий, если бы не твоя власть, не лежать бы тебе со мной рядом, - и пощупала рукой ожерелье из зерен бурмицких. - Только и радость, что узорочье да зер дарит…». Вспомнила мускулистое, горячее тело стрельца Ивана Красулина, который несколько дней назад куда-то пропал. Болтают по городу, будто околдовал его разинский казак, превратил в камень и бросил в колодец: на базарной площади торговка клялась, что видела, как неведомый человек бросал в колодец камень, а люди, поверив в это, перестали из него даже воду брать.
Хилков, жадно поглядев на сильное тело и пышную грудь Анны, пробормотал:
– Ты хоть бы прикрылась! – и набросил на женщину покрывало из алтабаса.
Та игриво отбросила край покрывала и, обнажив белую грудь, сказала:
– Очей не накормишь, – засмеялась, играя темными глазами. – Хо-хо-хо-хо!
– Где уж мне теперь! Тут все подо мной рушится из-за этих воровских казаков. Царь грозную грамоту прислал. В опалу я теперь попал. Наверное, скоро заменят. За долгую службу – такое бесчестье, а оно хуже смерти.
Анна Герлингер резко села в постели и, бегая глазами, воскликнула:
– Как заменят?!
– А так. Сообщили мне верные люди, будто назначен в Астрахань воеводить боярин Прозоровский.
– А я-то? – в тревоге спросила женщина.
– А ты? – измерив глазами Анну, произнес Хилков. – Ты еще баба ничего, заведешь шашни с Прозоровским – только и делов, да и муж теперь у тебя есть – поручик Вальтер Герлингер.
– А... – произнесла Анна, махнув в досаде рукой. – Не мужик, а мокрая курица.
– Это ты зря, он хоть и немец, но мужик боевой.
– В ратном деле он боевой, но не по бабьему делу. Может, еще в схватке с ворами погибнет.
– Не погибнет. Пока голова Режевский развернулся, с которым я послал твоего мужа, Разин уже ушел. Теперь если только воевода Беклемишев его перехватит. Вся надежда у меня на него.
– А если не перехватит? – спросила в тревоге Анна.
– Видать, судьба мне ехать в свое поместье под Коломну. Буду там доживать свой век.
– Знать, меня уже бросишь? – с любопытством спросила женщина.
– Я же тебя не зря замуж отдал. Придется тебе быть только женой поручика. Я стар стал.
– Нечего меня учить, сама знаю, что делать, – гордо заявила женщина, вставая с постели.
Хилков закрыл глаза, думал: «Ох, как жалко расставаться с Анной! Годы связывают, но, видно, придется!».
В слюдяное окно условно стукнули три раза и поскребли.
Хилков открыл глаза. Анна была уже в летнике и с кем-то разговаривала через открытое оконце.
Воевода с нетерпением крикнул:
– Кто там, Анна?
Женщина задвинула оконце, подошла к Хилкову, присела на край постели, сказала:
– Дьяк Игнатий, весь перепуганный, просит тебя побыстрее явиться в приказную палату. Уже оседланную лошадь держит во дворе.
Хилков соскочил с кровати, засуетился, хватая одежду, но все валилось у него из рук, на душе было неспокойно, сердце разрывали дурные предчувствия.
Наконец, он оделся, застегнул кафтан и набросил на плечи накидку. Нежно поцеловав Анну, быстро вышел во двор.
В приказной палате, куда вошел Хилков, сидел митрополит Иосиф в черной рясе. Золотой крест поблескивал из-под окладистой седой бороды. Чуть подальше в углу на лавке, сгорбившись, находился какой-то человек. Хилков даже не обратил на него внимания, так как не отрывал глаз от старца, гадая, с чего бы он здесь.
Иосиф медленно встал, опершись на искусно изукрашенный резьбой деревянный посох, не спеша направился навстречу воеводе. Подойдя вплотную, осенил князя крестом и протянул сухую руку для целования.
Получив благословение митрополита, Хилков подошел к человеку, сидящему в углу и, вглядевшись в него, признал воеводу Семена Беклемишева.
Семен попытался улыбнуться Хилкову, но получилась кривая гримаса.
Иван Андреевич с ужасом понял, что его последняя надежда потеряна, воевода разбит Степаном Разиным и теперь жалкий, как побитый пес, сидит в углу.
Пол перед его глазами зашатался. Он сел на лавку. Ничего не говоря, уставившись в одну точку, думал: «Знать, Разин вышел в море, а его самого теперь ждет опала царя и отстранение от воеводства. Это уже, видно, решено окончательно, раз митрополит здесь».
Пот ручьями бежал по лицу воеводы. Шаркая ногами, Иосиф подошел к Хилкову, опустился рядом на лавку и, опершись о посох, заговорил:
– Вот как, Иван, все получилось, не уберегли мы от воров Волгу, – и, сделав движение головой в сторону Семена, продолжил: – Обманул его Стенька, стрельцов под себя всех забрал, а этого – отпустил для насмешки.
Иван Андреевич, зло поглядев в сторону Беклемишева, вымолвил:
– Не бойся врага, а бойся глупого! – и гневно закричал: – Убирайся с очей моих!
Семен быстро соскочил с лавки, вышел во двор. Хилков подозвал дьяка Игнатия, распорядился:
– Взять Беклемишева под стражу и отправить в приказ тайных дел, дабы снять с него спрос за воровство с казаками.
Игнатий низко поклонился, побежал исполнять приказ князя. Астраханский митрополит все это время сидел, нахмурившись, сдвинув в переносье свои седые кустистые брови. С тоской в голосе боярин заговорил:
– И что случилось с моими воеводами: как кого не пошлю перенять вора, так обязательно Разин его разобьет или обманет. Или ему сам дьявол помогает, или он сам колдун! Все же недаром народ поговаривает, будто он одним взмахом останавливает караваны насадов, и от одного его голоса вспять бегут стрельцы, а люди каменеют от грозного взгляда. Будто ни пуля, ни сабля не берут Стеньку.
Митрополит осенил себя крестным знамением, а потом сказал воеводе:
– Может, плохо радел ты за дело государево?
– Да ты что, Иосиф, аль меня не знаешь: не один десяток лет служу государю нашему, никогда спуску любому ворогу не давал! Все у меня ладилось. Что же все-таки случилось? Я ведь не поглупел, и воеводы хуже не стали.
Иосиф посмотрел пристально на Хилкова и ответил ему:
– Люди его поддерживает, а сила народная ломит все. А вот почему они к нему идет? Почему его любят?
– Кто его знает! – задумчиво произнес воевода. – Может, околдовывает он их?
– Колдовство-то у него, Иван Андреевич, простое: добро он старается делать простым людям, жалеет нищих и убогих, вот и липнут к нему людишки.
– Прозевали мы вора! – с горечью произнес Хилков, теребя свою бороду. - Чего не воротить – то лучше забыть, - и, поглядывая на митрополита, спросил: –Зачем пожаловал-то ко мне?
– Пришла мне грамота из Патриаршего дворцового приказа, от патриарха Иосифа, где говорится, что царь отстранил тебя от воеводства, и на смену тебе уже послан князь Прозоровский. Что идет с ним четыре приказа московских стрельцов да солдатского строя полковник с начальными людьми. Везет Прозоровский пушки и гранаты, а за ним из Симбирска, Самары и Саратова идут служилые пешие и конные люди. Пришел конец вору!
– Едва ли! – вдруг заявил Хилков.
Иосиф поглядел строго из-под мохнатых бровей на воеводу, спросил:
– Почему так думаешь?
– А то, что вырвался Стенька теперь на волю, трудно его будет взять. Придется немало порадеть новому воеводе за государево дело, да еще неизвестно, чем это для него кончится, а мне, видно, пора на отдых.
– Куда ты теперь? – с сочувствием спросил Иосиф.
– Под Коломну, в свое поместье поеду.
– Жаль мне расставаться с тобой! – сказал, мигая влажными глазами, митрополит. – Как еще все обернется с новым воеводой-то?! Одолеем ли вора, Стеньку Разина?

23

На третий день июля разинские струги подплывали к Красноярскому городку. Лодки ходко шли по устью Волги, не встречая никаких преград.
Разведчики, посланные к городу, сообщали, что стрельцы ожидают казаков и готовятся к бою. Поэтому Степан Разин распорядился пристать к берегу, выставив вокруг дозор. Послал Фрола Минаева с полусотней казаков, чтобы узнать, можно ли взять крепость или лучше пройти мимо.
В ожидании казаков прошел день. Наступил вечер. Сумерки медленно сгущались, по реке потянул влажный ветерок, от которого пахло сыростью и затхлой стоячей водой. Высокие камыши таинственно шелестели, а длинные ветви ив, опустившись до земли, раскачивались из стороны в сторону. Под сильными порывами ветра ивы стонали, потрескивая высохшими ветвями, скрипели жалобно, как будто тихо плакали. В заводи, где стояли казацкие лодки, почти не было течения, и потемневшая от сумерек вода пугала своей бездонностью и таинственной темнотой. Только кое-где в ряби волн отражались и оживляли реку огоньки от костров казацкого стана. Оранжево-красные всполохи огней то ярко вспыхивали, то гасли, то опять мелькали, подпрыгивали на легкой волне, а затем снова пропадали в таинственной темной бездне реки.
В этот вечер Степан Разин сидел в своем шатре и вполголоса разговаривал с казначеем Григорием, поглядывая на мерцающую лучину, которая слабым красноватым светом освещала шатер. Большие таинственные тени от огня лучины блуждали по шатру, вздрагивали, затем на миг замирали, и под дуновением проникающего потока воздуха начинали плясать, заставляя прыгать свет и тень в бесовском танце.
Вглядываясь в бесстрастное, суровое лицо Григория, на котором не отражались ни усталость, ни радость, ни довольство, ни земные страсти, Степан спросил:
– Доволен ли ты, Григорий, нашей походной жизнью? Может, трудно тебе?
– К такой жизни я привычен, монастырь приучил меня у нее просить немногое, – и, нахмурив седые брови, поинтересовался:
– Пошто передумал идти в Персию-то?
– А ты как думаешь, Гриша, управимся мы с походом али нет? – спросил, прищурясь, атаман.
– Я так думаю, Степан, что правильно ты решил идти на Яик: времени мало осталось, и людишек не густо. Куда пойдешь с двумя тысячами? Побьют нас персы.
– То-то и оно, Григорий. А за зиму людишек поболе приберем, да и поход начнем ранней весной. А сейчас, если успеем дойти до Дербента, то хорошо, а там где-то зимовать надо. Если только на Терек зайти. Но казаки которых я послал молчат, крепко держит в руках городок воевода Режевский. Нет оттуда ни слуху, ни духу, хотя уже четвертого изветчика послал. А вот с Яика недавно Андрей Басыгин был, так он говорит, что многих уже казаков они подбили на свою сторону.
– Видно, тверд на слово оказался Федор Сукнин, – заметил казначей, теребя бороду.
– Добрый казак Федор! Слово у него верное, и за наше дело крепко стоит, – похвалил Сукнина атаман.
Озорно присматриваясь к Григорию, неожиданно спросил:
– Скажи-ка мне, Гриша, ты хоть раз бабу какую-нибудь любил?
От такого неожиданного вопроса казначей опешил, вытаращил на атамана глаза.
– Чего глядишь? – расхохотавшись, спросил атаман и сверкнул глазами.
Григорий печально ответил:
– Как же Степан без любви? Была и у меня она, из-за этой любви я и в монахи попал. Но давно это было: даже говорить не хочется и душу тревожить. Только скажу тебе, Степан, что загубил ее боярин Долгорукий. Хотел мою любушку для своих утех у себя держать, да не стерпела она всего этого, в проруби утопилась, а меня князь в монахи упек. Вот, так моя любовь и кончилась, атаман, - тяжело вздохнув, закончил свой печальный рассказ Григорий.
– Вот те да! – удивился Степан. – А мне даже никогда об этом не говорил. Видно, князь Долгорукий не только казнил моего брата Ивана, но и невесты тебя лишил. Знать, князь – вражина не только мне, но и тебе.
– Выходит так, атаман.
Заскрежетал зубами Степан, со стоном молвил:
– Я им, сволочам, казнь брата никогда не забуду!

***

В это время Петр Лазарев сидел с Егором Золотковым в таловом балагане, который искусно соорудили казаки на случай дождя. Там было прохладно и терпко пахло мятой.
Сидели лазутчики и вели разговор шепотом.
– Ты, Петр, всегда около Разина, тебе и дело делать, – бросил Егор, вытаскивая из-за пояса кривой нож и протягивая его Лазареву. Тот взял нож, потрогал холодное лезвие и заметил:
– Нож-то остер, сам точил, - потом добавил: – Одному мне, Егор, с этим делом не управиться, так как больно здоров атаман.
– Сегодня ночью укроемся в кустах, недалеко от шатра атамана, и будем ждать, – решительно заявил Егор и пристально глянул на Петра.
– А если атаман не выйдет из шатра?
– Выйдет, – уверенно ответил Золотков, – вечером он с ближними есаулами совет держать будет, за нуждой все равно выйдет,
– Давай для освежения мозгов попьем вина, – предложил Егор, доставая из кармана сулейку.
Лазутчики по очереди выпили водки прямо из сосуда.
После выпитого у Золоткова развязался язык, он размечтался:
– Если, Петруха, решим атамана, отвалят нам воеводы денег столько, что до самой старости хватит, и государю Алексею Михайлычу о нас сказывать будут. Может, царь тогда раздобрится и по поместью нам с тобой даст. Заживем, Петруха, припеваючи!
Не разделяя радужных надежд Егора, Петр с иронией произнес:
– За худым пойдешь, худо и будет. Жди, отвалят тебе воеводы столько денег, что за раз не унесешь! Если и убьем атамана, так вся честь Унковскому да Хилкову достанется, а про нас просто забудут. Да и едва ли мы отсюда убежим, порешат нас казаки за своего атамана!
– Трус ты, Петро!
– А чего мне трусить? – расхрабрился Лазарев и опять приложился к сулейке.
Истцы ненадолго замолчали. Первым заговорил Петр:
– В случае чего, по мне плакать будет некому. Один я. Но есть у меня зазноба в Царицыне, Ефросиньюшка Русакова, так если что случится, зайди к ней и обскажи все. Поведай, что очень она мне была люба.
Егор с интересом поглядел на Петра и, улыбаясь, сказал:
– Это вдова, что живет у базарной площади, что ли? – захохотал.
– Что заржал-то, знаешь ее? – спросил с удивлением Лазарев.
– Я-то ее не знаю, а вот воевода Унковский, так тот, наверно, кое-что может тебе о ней сказать.
– Почему Унковский? – с еще большим удивлением воскликнул Петр.
– А то, что ходит твоя ненаглядная спать к воеводе. Сам лично видел!
У Петра потемнело в глазах. Он схватил за руку Егора, прося его, чтобы тот рассказал все, что знает. Егор с силой высвободил руку, воскликнул:
– Ты что так хватаешься, знал бы, ничего не сказал! Лазарев вновь стал умолять Золоткова рассказать поподробней о Ефросинье.
Егор на всякий случай отодвинулся подальше от Петра и начал рассказ:
– Болтали стрельцы, что велел воевода Ефросиньюшку взять под стражу, будто из-за того, что ты убег к Разину, чтобы спрос с нее учинить.
– Какой спрос? – не владея собой крикнул Лазарев. – Ведь он знал, где я и зачем в разинское войско пошел!
Егор замолчал, раздумывая, продолжать ему свой рассказ или нет.
– Ну, а дальше что было?! – стал тормошить замолчавшего рассказчика Петр.
– А то, что когда я был утром на воеводском дворе, вышла она из дома Унковского, на лицо бледная, в землю очи потупила, а дворецкий возьми да крикни, что, мол, знатко ею ночь воевода потешился. Баба бегом кинулась со двора, потом остановилась и что-то бросила в грязь. Так эта сволочь дворецкий пошел, поднял. Оказалось, бросила Ефросинья дорогое узоречье, а дворецкий себе взял. Видно, не так просто оно вдове-то досталось...
– Силой взял ее воевода! – сказал упавшим голосом Лазарев, заскрежетал зубами. – Говорила она мне, что он ее домогается...
– Черт их баб силой не брал бы, им ведь все равно, кого любить! - снова заговорил Егор. – Гулящая она, а ты ей приветы шлешь!
Лазарев схватил за грудки Золоткова и придавил к земле. Егор выпучил глаза, в страхе запричитал:
– Ты, чай, сдурел совсем, из-за какой-то бабы меня жизни лишить хочешь!
Петр опомнился. Тяжело дыша, отпустил Егора.
– Жаль, что Унковского нет, а то бы я ему показал, как баб насиловать, – весь дрожа, прошептал Лазарев.
Егор больше не захотел оставаться в балагане и заспешил по своим делам.
– Успокойся, выбрось из головы эту бабу да подумай, как нам дело получше справить, а я лодку приготовлю, чтобы поскорей уплыть отсюда, как покончим с атаманом, – сказал Егор, вылезая из балагана.
Петр молча повалился на душистую траву, неотступно думая о Ефросинье.
Золотков заглянул в балаган, сочувственно посмотрел на Петра, покачал головой, сказал:
– Во, как мужика скрутило! – и ушел, оставив Петра одного со своими невеселыми думами. А мысли Петра были сейчас далеки от казацкого стана, и не помышлял он даже о том, что ему сегодня нужно совершить убийство. Он думал сейчас только о мщении Унковскому. Приходило много мыслей, одна дерзновеннее другой. То он представлял, как возвращается в Царицын, пробирается в дом воеводы и наставляет кривой нож к горлу Унковскому, а тот просит пощады. То вдруг мысленно переносится к дому Ефросиньи. Стучит в знакомые ворота, вдова открывает ему и, виновато улыбаясь, преграждает вход в дом, а он, оттолкнув ее, врывается в спаленку, где лежит на мягкой постели воевода, лежит там, где лежал он. Петр хватает его за бороду и бьет, бьет...
Долго пролежал истец, думая о мести, и не заметил, как наступил вечер, потом ночь. Казацкий лагерь стих.
Очнулся Лазарев от резкого толчка в бок, в шалаш влез Егор и зашептал:
– Лодку я спрятал недалеко в кустах. Как только убьем атамана, сразу же уплывем отсюда. А теперь спрячемся около атаманова шатра.
Лазарев молча встал, машинально засунул за пояс кривой нож и последовал за Егором.
Долго казаки совещались, и Лазарев с Золотковым уже потеряли счет времени и надежду, что есаулы когда-нибудь разойдутся. Но вот от атамана вышли Иван Чемкиз и Якушка Гаврилов, о чем-то отчаянно споря. Затем прошли Фрол Минаев с Леской Черкашиным, громко разговаривая.
Вскоре все есаулы разошлись, остались лишь казначей и Разин. Наконец, и они вышли из шатра. Что-то возбужденно обсуждая, направились в шатер к Григорию.
Егор Золотков зашептал:
– Готовься, Петр, я сейчас пойду прямо к ниму, а ты заходи сзади и бей без промаха.
Послышались тяжелые шаги Разина. Лазутчики напряглись. Золотков вскочил и пошел навстречу. Поравнявшись с атаманом, спросил:
– Степан Тимофеич, скоро мы в Персию-то пойдем?
– Скоро, скоро, казак, – ответил Разин, озираясь по сторонам, почуяв что-то неладное.
Лазарев метнулся за спину жертвы.
Петр до боли сжал рукоять ножа, но рука не поднималась для удара в спину атамана.
Разин понял, что на него напали спереди и сзади, опустил руку на рукоять сабли, потянул клинок из ножен.
Егор громко зашептал:
– Бей, Петруха, что ты стоишь?
В голове у Лазарева мгновенно промелькнуло: «За что? За что убивать Разина? Ведь он мне не враг! Другой у меня теперь враг! Воевода Унковский – вот кто мой злейший враг теперь!».
Пока Петр в нерешительности топтался за спиной Разина, Егор, выхватив из-за пояса пистолет, пытался выстрелить в грудь атамана.
Увидев, что Золотков хочет стрелять в Разина, который медленно отступал к шатру, Лазарев бросился вперед, заслонив собой атамана. Грянул выстрел. Петр почувствовал, как что-то обожгло ему грудь, а затем наступила слабость. Он повалился на землю, но не упал, его подхватили крепкие руки атамана. Разин внимательно смотрел на него, глаза его светились добротой, он сказал:
– Спасибо тебе, Петр, если бы не ты, быть мне сейчас на том свете!
Как только прозвучал выстрел, лагерь уже был на ногах.
Егор с перепугу бросил пистолет, пустился бежать к берегу реки, где была спрятана лодка. Но казаки перехватили Золоткова. Тот обнажил саблю, стал отбиваться, но кто-то из ловких рубак, изловчившись, срубил беглеца, развалив его от плеча до ног. И, вытерев саблю об одежду убитого, сказал:
– Был один – стало двое.
Вокруг Лазарева и Разина собралась толпа казаков. Из раны Петра текла кровь, он слабел с каждой минутой и чувствовал, как холодеют ноги. Собрав последние силы, прошептал:
– Степан Тимофеич, поклянись, что, когда будешь в Царицыне, найдешь там Ефросинью Русакову, расскажешь ей, как я погиб. Передай ей, что люба она мне была.
Атаман приподнял голову Петра и прошептал ему в самое ухо:
– Обязательно, Петруха, все исполню, как ты просишь!
Лазарев широко открыл глаза, вглядевшись в лицо атамана, прошептал:
– Не забудь передать Ефросинье, – дальше уже Степан ничего не расслышал, губы Петра что-то беззвучно шептали, и на них появилась улыбка.
Виделась Петру в это время Ефросиньюшка. Шла она ему навстречу, протянув руки, в голубом летнике, золотистые волосы развевал легкий ветерок. На глазах у нее блестели слезы, она кричала:
– Петя! Петенька! Куда ты, милый!
Лазарев пытался бежать ей навстречу, но не мог, какая-то неведомая сила несла его все дальше и дальше от любимой. Вот она исчезла совсем, все вокруг на миг стало красным: и земля, и небо. Он стал падать куда-то вниз все быстрее и быстрее, потом наступила глухая темнота...
Казаки сняли шапки, постояли с минуту молча, стали расходиться. Только атаман задержался около тела Петра дольше всех, думая: «Кто ты был, человече? Ведь я так и не узнал тебя! Кто ты?! Только сегодняшний случай показал, что ты был друг, а не враг!».

24

Ранним утром, когда в Красноярском городке еще все спали, а стрельцы, стоящие на карауле, дремали, опершись на пищаль, неожиданно, из-за поворота протоки, выплыли насады, струги и множество лодок. Они быстро подгребли к берегу, и неведомые люди, молча, без шума, пошли на приступ городка. Казаки проворно карабкались на земляной вал, лезли на крепостные стены. Прошло совсем немного времени, и городок был уже со всех сторон окружен.
Стрельцы, стоявшие на карауле, были тут же обезоружены. Вытаращив глаза, с удивлением смотрели они на разномастный люд, который растекался по всему городку.
Вскоре казаки захватили крепость, овладели пушками, открыли ворота в городок.
Стоя у ворот в окружении есаулов, Степан Разин подозвал к себе Ефима:
– Найди пушкаря, да пальните со стены. Пусть народ знает, что казаки пришли!
Вскоре Ефим был уже на стене. За собой он притащил пушкаря. Стрельцы засуетились у пушки, грянул выстрел, окутав едким дымом все вокруг.
Городок просыпался, из ворот домов, каморок и землянок выходил народ. Одни настороженно присматривались к казакам, другие, а их было большинство, смело подходили к разинцам, неся им вино, бузу и разные съестные припасы. Бойкие женщины зазывали казаков к себе в гости.
Подозвав к себе Ивана Черноярца и Фрола Минаева, Разин сказал:
– Отнять у стрельцов ружья, порох. Пушки со стен снять и поставить на лодки. Когда все сделаете, подыщите вожей, которые знают многие пути по протокам к морю. Запаситесь снедью, да не силой, а по добру, торгом. Барахла не жалейте. – Поглядев в сторону протоки, снова заговорил: – Скоро выйдем в море, а без запаса воды и пропитания там делать нечего. И еще скажите есаулам, чтобы вина ребятам пить не давали. Завтра плыть нам далее, а что там нас ждет, мы не ведаем. Все должны быть в силе.
– Сделаем, как надо, атаман, – заверил Черноярец.
– Тогда - с богом! – весело напутствовал Степан казаков. Минаев и Черноярец пошли хлопотать по делам, а Разин направился посмотреть, что делается в городке, в сопровождении Григория, Лески Черкашина, Якушки Гаврилова, Ивана Чемкиза.
Только вышли они на базарную площадь, как увидели: стоит Ефим у плетня, а женщина тянет его куда-то. Детина упирается, идти не хочет, а та ему говорит:
– Ты что, казак, аль меня боишься, али брезгуешь у меня откушать?
– Идти мне к атаману надо, поди, уж кличет, – отвечает озадаченный Ефим.
– На что тебе сейчас атаман? А у меня винцо есть и еды сколько хочешь.
– А где твой мужик? – спросил Ефим, отстраняясь от женщины.
– Нет у меня мужика. Он у меня здесь стрельцом служил, убили татары, теперь одна маюсь.
– А-а-а, - молвил казак, почесав затылок.
– Чего ты чешешься? – сердито спросила женщина. – Люб ты мне, поэтому и зову, – и, увидев подходящего Разина, потупилась.
Тот подошел к ним, подбоченился и, подмигнув Ефиму, молвил:
– Что, голубок, попал в сети? – И уже строго сказал: – Ты что бабенку мучаешь? А ну-ка, сейчас же иди в гости, коли зовет, – и погладил женщину по бедру.
Та зарделась, как маков цвет, и, озорно глядя на Ефима, постращала:
– Ежели не пойдешь, то атамана к себе позову.
– Пойдет! – уверил Разин, весело подмигнув женщине, и двинулся дальше в сопровождении есаулов, держа путь к кабаку. Там в это время собралась большая толпа. Разинцы выкатывали бочки с вином и, выбив дно, тут же пробовали его, разливая на землю и обливая себя. Пили, кто из чего мог. Один из них, не найдя во что бы налить, сдернул с себя сапог, нацедил в него вина и теперь пил, смачно причмокивая.
Разин подошел к одной из бочек. Все расступились, пропуская атамана. Степан, улыбаясь, попросил:
– Дайте-ка мне, ребята, оловянник. Казаки мигом подали атаману посудину.
Разин зачерпнул вина из бочки, выпил, не отрываясь, затем подал назад ковш, сказал:
– Доброе вино, пьяное, а утром нам плыть дале. Что же из вас за рубаки и гребцы завтра будут с похмелья?!
Казаки молчали.
Обратившись к Якушке Гаврилову, Степан распорядился:
– Вино закатить на струги, а то, что открыли, пусть допивают. Да поставить виночерпиев, пусть боле чарки не подают.
Казаки было зароптали. Степан посмотрел на них долгим, обжигающим, гневным взглядом и заговорил своим низким голосом, который иногда пугал не знающих его людей, а казаков настораживал:
– Стрельцы по пятам за нами рыщут, а вдруг сейчас нагрянут, что я буду с вами, пьяными, делать, как вас в бой вести?
Казаки замолчали, а иные заспешили долой с атамановых глаз. Знали и чувствовали ту особую нотку в голосе Степана, когда возражать было уже нельзя, иначе накличешь беду на свою голову. Ведали, что крут батько за непослушание.
Разин вернулся к стругам, чтобы немного отдохнуть. Уже подходя к своей лодке, атаман и ближние есаулы увидели на берегу большую толпу казаков, собравшихся возле двух человек. Подойдя ближе и вглядевшись, в одном из них Степан узнал своего изветчика Василия Соколкова, с которым был незнакомый стрелец. Приблизившись вплотную к Василию, атаман взял его за плечи, произнес: – Все же вернулся. А мне сказывали, будто тебя истцы Хилкова сцапали, будто и казнили уже!
– Может, так бы и было, батько, если бы не Иван Красулин, – и казак кивнул на рядом стоящего стрельца.
Разин пристально посмотрел на Ивана.
Тот глаз не опустил, а, выдержав атаманов взгляд, улыбнулся широкой простой улыбкой.
Степан положил руку на плечо стрельцу и, глядя ему в глаза, произнес:
– Спасибо тебе, Иван, за моего доброго казака! Проси, что хочешь за это! Может, узорочье тебе надо али зер, али зарбаф необыкновенной красоты хочешь! Говори, все исполню!
Заулыбался Иван Красулин:
– На что мне все это, Степан Тимофеич. Что я, баба что ли! Будет у меня к тебе другая просьба. Не знаю, исполнишь или нет?
– Сказывай, Иван, раз обещал – исполню!
– Прими меня, атаман, в казаки и возьми в поход, шибко мне хочется побывать за морем! И еще говорят, будто бабы там в штанах ходят, что красоты они невиданной.
Разин захохотал. Атаман сквозь смех сказал, озорно подмигивая казакам:
– Говоришь, стрелец, что бабы там красивы и в штанах! Ха-ха-ха!
– Вот те крест, батько, ни разу не видел ни одну бабу в штанах!
– Посмотришь еще, Иван, на басурманских баб. Только скажу я тебе, что все они бабы-то одинаковы, хоть в штанах, хоть без штанов, хоть белы, хоть черны – все они любят ласку и мужиков боевых да красивых! – оглядев с ног до головы Красулина, заметил: – Я думаю, что от тебя басурманки с ума посходят!
Казаки загоготали.
Вскоре вновь прибывшие и ближние есаулы, рассевшись по лавкам, беседовали на атамановом струге.
– Как вы нас нашли? – спросил Разин Соколкова.
– Люди сказывали, где вы плыли, а мы гребли что есть мочи за вами.
– Стрельцов видали где? Ведь Лопатин с Северовым за нами по пятам идут.
– Видали, батько. Множество стрельцов следует за вами в стругах, вооружены пушками.
Атаман насторожился, спросил:
– Далеко ли стрельцы?
– Да уж недалече. Вчера вечером мы с Иваном кое-как их обошли камышами. Чуть было не нарвались, да вовремя скрылись.
– Т-а-к! – задумчиво произнес атаман. – Значит, стрельцы где-то уже на подходе к городу.
– Видно так, атаман, – сказал Соколков.
– Нам, ребята, надобно поскорее уходить, а то обложат нас стрельцы, не вырвемся мы тогда к морю.
Затем, обратившись к Леске Черкашину, приказал:
– Немедля скажи пушкарям, пусть пальнут из пушки. А вы, - атаман кивнул на сидящих есаулов, – собирайте народ на струги, надобно уходить!
Немного погодя грохнула пушка, давая сигнал на сбор. Побежали в городок сотники скликать казаков к отплытию.
Не прошло и часа, как разинцы собрались. Степан хотел уже было дать команду к отплытию, но Иван Черноярец, поглядев вокруг, сказал:
– А где же Ефим?
Разин тоже осмотрелся вокруг. Ефима нигде не было.
– Где же он есть? – озадаченно произнес атаман.
– Что будем делать? – спросил Черноярец.
– Смотри-ка, Степан! – воскликнул Черноярец, показывая пальцем на берег.
Атаман повернул голову и увидел, что по берегу бежит Ефим. Он вскочил по мосточку на струг. Мосточек подняли, ударили весла по волнам, и казацкие струги поплыли вниз по течению. Вскоре на лодках подняли паруса, попутный ветер туго надул их, унося струги все дальше и дальше от Красноярского городка в сторону моря.

***

К полудню следующего дня устье реки вдруг стало расширяться все сильнее и сильнее. И вот казацкие лодки выплыли на большой водный простор. Впереди не было видно берега, а только бесконечная голубая гладь воды.
Казаки, ни разу не видевшие моря, дивились:
– Глянь-ко, ребята, воды-то сколько, а берега нет.
Множество чаек, распластав широко крылья, плавно кружили над мачтами каравана.
Степан Разин стоял на носу струга рядом с вожом и зорко вглядывался вперед. Казалось, он крепко задумался, по его лицу пробегали тени. Глаза то зажигались неукротимым огнем, то тухли, покрываясь туманной поволокой. Сильные руки вцепились в борт так крепко, что кончики пальцев побелели. Все это говорило о душевном волнении атамана. Уж больно велик был соблазн сразу же направиться в поход за море, в те неведомые земли, о которых он мечтал дни и ночи. Горячее сердце атамана, беспокойная натура толкали его, очертя голову, двинуться в поход. А там – что будет, то и будет. Степан оглянулся на длинный караван судов: «Если я загублю поход, не собрать мне людей. Не поверят больше они мне. А с каким трудом нам удалось прорваться к морю сквозь заставы стрельцов. Нет, нельзя поступить так глупо!». И решил: «Нынче похода не будет». Хотя душой он был там, за морем. Сделав большое усилие над собой, атаман хрипло произнес: «Веди нас, вож, на Яик».


Ч А С Т Ь II 


                                                                                      Слабые люди выжидают благоприятных случаев – сильные их создают.
                                                                                                                                                                                                       А. Афиногенов

ГОРОДОК ЯИЦКИЙ


1

Завидев устье реки Яик, казаки обрадовались, подналегли на весла. Когда стал хорошо различаться берег, они заметили стрельцов.
Стоя на носу головного струга, Разин в сердцах сказал:
– Опять ждут нас, боярские прихвостни! Сволочи! – а затем подал команду: – Изготовьтесь, ребята, к бою!
От лодки к лодке есаулами и сотниками передавалось: «К бою!». Залязгали сабли, заскрежетали железом бердыши, замаячили средь сидящих в лодках острые пики и длинноствольные пищали. Пушкари готовили пушки. Шутки и зубоскальство смолкли, казаки напряженно всматривались в приближающийся берег.
На головном струге состоялось короткое совещание атамана с ближними есаулами:
– Надо, братцы, с ходу идти на стрельцов! – решительно сказал Черноярец.
Иван Чемкиз, глядя зоркими глазами в сторону берега, воскликнул:
– Ребята, а стрельцов-то не так и много!
Атаман бросил:
– А может, где еще спрятались? Кто их знает?!
Фрол Минаев, устремив взгляд на берег, радостно сообщил:
– Смотрите! Смотрите, ребята! Стрельцы-то, кажись, струсили, суетятся! А вон и сотники забегали, руками машут, видно, ругаются!
Разин, еще раз поглядев на берег, сказал:
– И правда, зрите! – и, посветлев лицом, приосанился. – Вот что, казаки. Надо, чтобы лодки враз подошли к берегу. И сразу же в бой! Коли стрельцы в шаткости, они биться не будут!
Есаулы дали команду выстроить лодки в одну линию. Управившись с судами, разинцы приготовились к бою. Они ожидали лишь сигнала от атамана.
Ахнула пушка на головном струге, налегли на весла казаки, и лодки быстро пошли к устью Яика. Расстояние до берега быстро сокращалось.
Стрельцы залегли за песчаным валом. Едва казацкие лодки пристали к берегу, разинцы с гиканьем, свистом ринулись на стрельцов, ощетинились пиками, рогатинами, бердышами или просто махали палками.
Стрельцы дрогнули, попятились, некоторые из них резво побежали в прибрежные кусты, побросав оружие, другие же, не оказывая сопротивления, сдавались казакам.
Голова Богдан Северов, завидев, что служилые отступают, с несколькими начальными людьми вскочил на коней, помчался прочь бешеным галопом.
Разинцы окружили стрелецкие укрепления, забрали у служилых оружие, порох, согнали их к берегу реки, отделив от них начальных людей, которые стояли, опустив головы, в страхе молчали, ожидая своей участи.
В сопровождении ближних есаулов Разин сошел по мосточку со струга. Он шагал не торопясь, твердо ступая по песку, с любопытством вглядываясь в толпу пленников. Суровое лицо атамана было бесстрастно, только в глазах играли веселые огоньки, которые говорили, что Степан в душе рад победе. Подошел поближе к служи¬лым, молча оглядел их. Стрельцы притихли, напряженно ожидая, что скажет атаман. Повернувшись к простым стрельцам, Разин строго спросил:
– Чего, служилые, такие невеселые? Жалко вам этих? – и атаман указал на стрелецкое начальство.
Стрельцы заговорили враз. А один, что стоял ближе к Разину, крикнул:
– А что нам их жалеть, они нас не жалели!
– Правильно говоришь, стрелец, – похвалил его Степан и добавил:
– Пусть теперь они за себя отвечают,– и, похлопав по плечу служилого, ввернул:
– Догадлив ты, служилый, – затем, откинув алую епанчу, высвободил руку, подбоченился и вновь обратился к стрельцам:
– Кто служить ко мне пойдет – бить продажных бояр да воевод? Кто хочет идти со мной в поход, милости прошу, не обижу!
Стрельцы зашумели, загомонили. Степан поднял руку, давая знак, чтоб притихли.
– Вольному воля! Я освободил вас не для того, чтобы неволить. Кто хочет служить мне, пусть служит. Кто не пойдет со мной в поход, пусть отойдет вон туда, – и показал на начальных людей.
Из простых стрельцов к стрелецкому начальству никто не вышел. Бородатый сотник, стоявший впереди небольшой кучки начальных, сквозь зубы бросил:
– Ах вы, сволочи! Предатели государева дела!
Атаман круто развернулся к сотнику – резко спросил низким голосом:
– В воду захотел?!
Сотник осекся, замолчал. Тут от начальных людей вышел вперед полусотник Звонарев – стрелец высокого роста, круглолицый, со вздернутым носом, с белесыми, открытыми, голубоватыми, беспокойно бегающими глазами. Раскачивающейся походкой вплотную подошел к Разину и стал униженно просить:
– Прими нас, батько, служить к себе в войско! Прими!
Атаман приосанился, поглядев на начальных людей, произнес:
– От сердца ли ваше желание или шкуру спасаете?
– Мы все обдумали, батько, и не ради шкуры своей идем служить к тебе.
– Ну, что ж? От добрых дум крепчает ум. Коли надумали служить мне по доброй воле, возьму вас в свое войско, – и подмигнул Ивану Черноярцу, мол, пригляди за ними. Тот кивнул, давая понять, что за пришлыми присмотрят. Степан Разин вновь обратился к стрельцам:
– Что, ребята, идете со мной в поход на обидчиков ваших?!
– Все до единого идем! – закричали стрельцы.
Есаулы быстро распределили их по сотням и стругам да так, чтобы быть им небольшим числом, по нескольку человек в сотне. Тем временем Разин, подозвав к себе полусотника, который первым изъявил желание служить у казаков, стал у него спрашивать:
– Как кличут-то тебя, служилый?
– Андреем Звонаревым.
– Скажи мне, есть ли там, выше по Яику, стрельцы или нет?
– Нету, Степан Тимофеевич, – уверенно ответил Андрей.
– Почему так думаешь?
– А потому что голова Северов дня три назад говорил, что мы здесь одни и помощи ждать нам неоткуда.
– А как вы здесь оказались-то, вы же где-то за нами плыли? – с любопытством спросил атаман.
– Грамота от воеводы Хилкова была Богдану Северову. Вот мы спешно и пошли навстречу вам сухим путем, дабы опередить и перехватить вас.
– Что же вы нас так плохо, не по-боевому встречали?
Почесав затылок, Андрей ответил:
– Так ведь, батько, стрельцы не хотели воевать против тебя, стоять за государево дело! Даже в бой не желали вступать.
Сердито поглядев на полусотника, атаман вставил:
– Не за государево дело, а за дело бояр да воевод! За государево дело мы радеем!
Полусотник с удивлением уставился на Разина.
– Что глядишь, или не веришь?
Андрей опустил глаза и тихо сказал:
– Верю!
Не прошло и часу, как казаки поплыли вверх по Яику. Против течения плыть было трудно, и гребцам приходилось часто сменять друг друга. Медленно, но упорно разинские лодки шли по реке. На головном струге заметили на левом берегу людей, которые, махая руками, что-то кричали. Степан Разин распорядился, чтобы их доставили к нему. Вскоре неизвестные стояли перед атаманом, который сидел на лавке, навалившись на борт струга, и с любопытством рассматривал доставленных. Затем улыбнувшись, молвил:
– Вижу, вы яицкие казаки.
Те, поклонясь в пояс атаману, ответили:
– От Федора Сукнина мы.
Разин ласково спросил:
– Готов ли Федор нас встретить или нет? Казаки наперебой стали рассказывать:
– Много людишек мы уже подбили! Ждут тебя, батько, простые люди! Дни и ночи, Степан Тимофеевич, считаем до твоего прихода!
– За это, казаки, вам от меня доброе слово! Только скажите мне, ждет ли нашего прихода голова Яцын? Готовит ли он городок к бою? – спросил Разин.
– Голова не готовится к бою, некогда ему, бражничает, Сукнин с казаками совсем споили его, а вот Безбородов – сотник, ярый служака, службу соблюдает строго. Стены укрепил, рвы прочистил. Трудно будет вам приступом городок взять, – ответил один из яицких казаков.
– Да! – задумчиво произнес Разин. – Не умеют еще мои людишки брать крепости. Надо бы нам подумать, как хитростью городок взять. Сукнин со своими пусть спаивает голову, не жалеет вина.
– Да уж стараемся, Степан Тимофеевич. Он шибко большой бражник! Все вино припил у Сукнина, теперь у Басыгина допивает! - ответил все тот же казак – Карпушка Тихий.
Разин захохотал:
– Знать, великий бражник ваш голова!
– Что и говорить, батько, – опять вмешался Карпушка, – он половину стрельцов распустил из городка на заработки, дабы брать с них деньги на пропой.
Было видно, что атаман рад таким сведениям:
– Это добре, коли так. Возвращайтесь опять в городок, казаки, да пошибче мутите народ, а когда мы придем под стены Яика, вместе подумаем, как нам взять вашу крепость.

2

Вдали показались стены и башни Яика. Казаки пристально вглядывались вперед, стараясь получше рассмотреть крепость, хоть и небольшую, но неприступную. Чем ближе подплывали они, тем выше казались стены.
Степан Разин, Леско Черкашин, Иван Черноярец, Фрол Минаев всматриваясь в приближающийся городок, разговаривали:
– Зрите! Казаки! Пушек-то сколько на стенах! – сказал Фрол Минаев.
– А крепость - то неприступна! – показывая пальцем в сторону городка, воскликнул Леско Черкашин.
Черноярец, почесав затылок, молвил, обращаясь к атаману:
– Пожалуй, приступом городок мы не возьмем.
Разин загадочно улыбнулся, бросил:
– Где силой взять нельзя, там надобна ухватка.
Есаулы, поглядев на атамана, поняли, что у него созревает какой-то план, и, когда нужно будет, он скажет об этом.
– Что делать, атаман, будем? – задал вопрос Иван Черноярец. Покрутив головой, Разин показал на удобный для причала мысок чуть повыше городка, сказал:
– Вон там, ребята, разобьем наш стан.
– Может, на приступ сразу пойдем? – спросил Фрол Минаев. Атаман на то ему ответил:
– Дела делают не шумом, а умом.
Фрол потупился, глянул исподлобья на Степана. Атаман захохотал, хлопнув по плечу дружка, добавил:
– Не все саблей можно добыть!
Затем, обратясь ко всем есаулам, приказал:
– Стан разбить по обычаю, в насыпях сделать бойницы, оградить со всех сторон частоколом.

***

Уже несколько дней жили казаки в своем добротно укрепленном стане. Жили тихо, даже к стенам Яика не подходили. Днем удили рыбу, купались, грелись на солнышке, стирали свою нехитрую одежду, а вечером пели веселые песни, сказывали байки. На первый взгляд, казалось, что они городком не интересуются и даже пустили слух с изветчиками, будто скоро уйдут в Персию. На самом деле это было далеко не так. Как только наступала ночь, в казацкий стан тайными тропами пробирались, посланцы Федора Сукнина.
В этот вечер Разин вел долгий разговор в своем шатре с тайно пришедшим из городка Тимошкой – молодым стрельцом, круголицым, розовощеким, с пушистой небольшой бородкой. Тимошка был человек подвижный. Даже разговаривая с атаманом, ерзал на лавке, как будто порывался идти куда-то.
Атаман со стрельцом беседовал ласково, угощал вином, но сам не пил, был чем-то озабочен.
– Стрельцы-то будут со мной биться, как я на приступ пойду? Или помогут? – поинтересовался атаман, глядя пристальным, тяжелым взглядом на служилого.
Тимошка не в силах был выдержать его взгляда и, отведя глаза, промолвил:
– Стрельцы злы на начальных людей. Яцын жалованье несколько месяцев не дает. Знать, батько, и воевать против тебя не будут.
Атаман уже хорошо знал положение в городке, ведал, что голытьба, многие стрельцы и казаки недовольны головой Яцыным, что ждет его-не дождется простой люд в Яике. Но Разин все взвешивал, продумывал, хотел действовать наверняка.
– Ты вот что, Тимошка, возвращайся-ка в город да мути стрельцов там пошибче. Скажи служилым, чтобы в бой со мной не вступали, как войду в городок, а за это им от меня будет большая честь, и животов немало. Следи, что творит Яцын с начальными людьми. Как почуешь, что они плохое надумали против нас, сразу же сообщай.
Разин пододвинул стрельцу оловянную тарелку с жирным куском баранины:
– Ты ешь, ешь. Не евши, и блоха не прыгнет. Тимошка стал отказываться:
– Я уж, батько, и наелся, и напился, больше не могу, а то ведь через стену назад не перелезу.
В шатер торопливо вошел Иван Черноярец и взволнованно заговорил:
– Атаман! Андрей Звонарев увел всех начальных людей и часть стрельцов к Астрахани.
– Когда? – спросил Степан.
– Сказывают, уж как часа два.
Разин быстро встал с лавки, засунул за пояс два пистолета. Хотел уже выйти из шатра, но, вспомнив о стрельце, сказал:
– Ты, Тимошка, возвращайся в город, подбивай стрельцов на нашу сторону. Скажи служилым, что шибко надеюсь на них.
Тимошка поклонился в пояс атаману:
– Спасибо за честь, Степан Тимофеевич, а то, что ты просишь, я исполню, не жалея живота своего!
Он повернулся к выходу и быстро вышел из шатра. Разин спросил у Черноярца:
– Сколько коней выменял у татар?
Иван, на мгновение задумавшись, ответил:
– Должно быть, с сотню наменяли.
– Тогда седлай коней, стрельцов надо вернуть. Иначе они приведут сюда воевод. А мы еще даже городка не взяли.
– Куда же идти на поиск, ведь ночь?
Атаман, выглянув из шатра, решительно сказал:
– Стрельцов надо вернуть, а не захотят по своей воле, силой! – и добавил:– Ночь сегодня светлая, сыщем.
Когда шли к лошадям, атаман сердито выговаривал по адресу Звонарева:
– Вот ведь каков, полусотник, обманул меня, говорят: слову верь, а дело проверь.
Уже через час быстрой езды казаки увидели идущих по степи стрельцов. Те, завидев своих преследователей, стали разбегаться. Казаки галопом помчались за служилыми. Отыскав глазами полусотника, Разин пустил за ним своего горячего жеребца. Звонарев бежал изо всех сил, но вот его бег стал медленней: видимо, силы оставили его. Он зашатался и упал лицом вниз. Степан резко остановился, вздыбив лошадь, наблюдая за стрельцом.
Звонарев напряженно ждал либо сабельного удара, либо пули в затылок. Разин не сделал ни того, ни другого. У него почему-то не было зла к этому служилому. Думал про себя: «Сгубить легко, а душе каково?».
Не слезая с коня, сказал лежащему полусотнику:
– Куда же ты, мой хороший, собрался от меня бежать без еды и без воды? Волки вас где-нибудь сожрали бы!
Звонарев молчал.
Разин соскочил с жеребца, сел рядом со стрельцом, раскурил трубку.
Служилых уже всех поймали и вели к атаману. Андрей Звонарев поднял голову, удивляясь тому, что до сих пор атаман не лишил его жизни.
Хлопнув широкой ладонью рядом с собой, Разин потребовал:
– Садись рядышком, полусотник.
Звонарев недоверчиво посмотрел на атамана, несмело сел рядом.
– Почему бежал? Разве я обидел тебя?
– Так ведь я, атаман, крест целовал, присягая царю-батюшке нашему Алексею Михайловичу!
– А мы-то, что ли, против государя? Мы тоже за батюшку царя радеем! А изменников государя нашего – воевод да бояр, что мучают простой народ, изведем!
Полусотник с сомнением покачал головой.
– Не веришь?
– Вишь, батько, меня диво берет, как это так за царя - и без бояр и воевод? Они же всегда были. Всегда людишек мучили. А как ты говоришь, дюже мне непонятно.
Атаман усмехнулся. Выпуская изо рта табачный дым, произнес:
– А что тут понимать-то? Я хочу дать людям волю! Хочу, чтобы они все были равны и чтобы никто их не обижал!
Звонарев с удивлением посмотрел на атамана. По его лицу было видно, что он все-таки ничего не понял.
Выбив пепел из трубки о каблук сапога, Степан строго сказал:
– Вот что, полусотник, послужишь в моем войске, поймешь все.
Казаки тем временем подвели стрельцов к атаману. Те стояли, боясь поднять глаза.
Степан долго молчал, мысля, что же им сказать. Наконец заговорил:
– Я вас освободил! Сделал вас казаками! А вы норовите опять служить подлым боярам да воеводам! На первый раз прощаю измену, которую вы совершили по своей глупости, – и, помолчав, добавил: – Насильно мил, конечно, не будешь. Но отпустить пока вас не могу, придется вам вернуться и служить у меня. А если попытаетесь бежать снова, казаки догонят и беспощадно порубают!
Атаман встал, подошел к лошади, легко вскочил в седло и галопом помчался к Яицкому городку.
Вернувшись с поиска стрельцов, Степан Разин приказал собрать у себя в шатре всех есаулов. Долго с ними о чем-то говорил. Из шатра доносились оживленные голоса. Видать, атаманы спорили.
Слишком любопытных Ефим с Еремкой отгоняли подальше. Наконец, из шатра стали один за одним выходить есаулы. Они загадочно улыбались, на вопрос казаков, что же решил батько, посмеивались и отвечали коротко:
– Завтра, ребята, узнаете.

***

Поп Феодосий шел по базарной площади, с интересом разглядывая людей. Торговля нынче велась вяло, но народу было множество. Люди Спешили на базар ради того, чтобы обсудить последние новости.
В городке ждали Разина. Разговоры всюду велись только о стоящих у города казаках.
На углу небольшой лавки собралась голытьба, возбужденно споря. До попа долетели обрывки фраз:
– Если Стенька Разин будет брать город, всем миром подмогнем казакам.
– Знамо дело, подналягем, – пробасил оборванный, в лаптях мужик.
Пошарив по сторонам глазами, нет ли кого поблизости из истцов или старых служак стрельцов, и, не заметив ничего подозрительного, Феодосий подошел к голытьбе.
Завидев попа, люди смолкли. Тот, весело подмигнув голутвенным, спросил:
– Что, подмогнем Стеньке Разину, коли в город войдет?
– Вот мы об этом и разговор ведем, – ответил красивый чернобровый казак.
Поп перекрестил стоящих со словами:
– Благословляю на ратное дело!
– Поберегись, Феодосий, – прошептал чернобровый казак, показав глазами на быстро приближающихся стрельцов во главе с сотником Безбородовым.
Феодосий уже хотел идти дальше, но сотник остановил:
–Погодь-ка!
Поп остановился.
– Ты это куда людишек благословляешь? – спросил Безбородов у Феодосия.
– Против вора Стеньки Разина, – не моргнув глазом, ответил поп.
Из толпы отделился невзрачный мужичонка и, показывая пальцем на попа, завопил:
– Врешь, черная сатана! Благословлял ты их против государевых людей. Велел им помогать Стеньке!
– Что?!... – с удивлением протянул сотник. – Хватайте его - и в острог! Я с ним потом поговорю. Узнаю, куда он людишек благословлял!
Стрельцы заломили попу руки за спину и повели по базарной площади.
Народ повалил за ними. Из толпы кричали:
– Погодите, супостаты, придет Степан Тимофеевич, пощекочет вам бока!
– Даже попу и то нет покоя!
– За что схватили Феодосия?!
– Отпустите попа!
Сотник приказал разогнать народ с базарной площади. Стрельцы живо взялись за дело. Люди нехотя расходились по домам.
Безбородов, подозвав к себе Тимошку и нескольких стрельцов, сказал:
– Сейчас повяжем Сукнина и его товарищей, а ты беги к Яцыну, пока он не совсем пьяный, проси с десяток людей на подмогу.
Тимошка заторопился к Яцыну и, как только скрылся за углом сторожевой будки, сразу же помчался что есть духу к дому казака Федора Сукнина. Когда Тимошка, запыхавшись, вбежал в его дом, у того в горнице сидели его товарищи – Карпушка, Евсей, Андрей. Они жарко о чем-то спорили. Увидев малознакомого стрельца, казаки смолкли, настороженно поглядели на Тимошку.
– Казаки! - запальчиво начал он. – Безбородов со стрельцами идет вязать вас, чтобы посадить в острог!
– Кто тебе это сказал? – недоверчиво спросил КарпушкаТихий.
– Можете верить, можете нет, но как можно скорей вам надо уходить отсюда, иначе, ребята, сидеть вам в остроге! – ответил стрелец.
Казаки повскакивали с лавок.
Поглядев в открытое окно, Сукнин сказал:
– И правда, ребята, вон они в конце улицы показались. Все прильнули к окну.
– Попа Феодосия схватили и уже поволокли в острог, – торопливо сообщил Тимошка.
– Сволочь Безбородов! – выпалил Федор. – Ну, погоди, ты у меня еще поплачешь, – затем переспросил стрельца: – Давно ли Феодосия взяли?
– Только что, – ответил Тимошка.
– Нужно разбегаться. Соберемся под яром у острога. Надо выручать попа, – сказал Сукнин, пристегивая саблю.
– Поспешайте к острогу, может, успеем, перехватим попа у служилых, – заторопил Карпушка.
– Мария! – крикнул Федор. Из другой комнаты появилась встревоженная жена Сукнина.
– Сейчас стрельцы придут, будут про нас спрашивать. Так ты скажи, мол, ушел бражничать с дружками к Яцыну.
Женщина зашмыгала носом, стала вытирать рукавом выступившие слезы.
– Слезы вытри! Гляди повеселее! – строго попросил Сукнин. Мария пошла на крыльцо.
– Айда, ребята! – сказал Федор и первым кинулся к задней двери в сенцах, которая вела в сад и огороды.
В ворота уже ломились стрельцы. Выйдя на крыльцо, Мария спросила:
– Кто там?
– Открой, хозяйка, побыстрее! – раздался хриплый, требовательный голос сотника.
Мария отворила ворота. Стрельцы, обнажив сабли, побежали в дом.
Через некоторое время, выйдя из дому, служилые доложили сотнику:
– В доме никого нет. Пусто. Сотник приступил к жене Сукнина:
– Где муж твой?
Мария, усмехаясь, игриво ответила:
– Али не знаешь?
– Откуда мне знать? – смущенно парировал сотник.
– Да они с самого утра с Яцыным пьют, – уточнила Мария. Безбородов плюнул в досаде и приказал служилым идти к дому Яцына.

***

Сукнин, Тимошка, Тихий, Басыгин, Блохин и Чепухин собрались у острога под яром.
Федор в сердцах сказал:
– Опоздали мы, ребята, попа уже завели в острог. Посмотрев на солнце, молвил:
– Что-то Разин не берет городок.
– Вчера изветчик сказывал, что утром брать городок казаки будут, - подтвердил Чепухин.
– Может, ты ошибся, или изветчик не расслышал, когда штурм? Может, в другой день? – с сомнением спросил Федор.
– Вот те крест, сказывал атаман, что сегодня! – поклялся Чепухин.
Сукнин на минутку задумался, потом сказал:
– Ты, Тимошка, беги к воротам, узнай, что там делается. Если Разин пойдет на приступ, беги к базарной площади, мы там собираться будем. Тебе, Карпушка, идти к работным и голутвенным людям и подымать их. Но как услышите шум штурма, бегите на подмогу. А я, Евсей и Андрей пойдем подымать казаков.

***

Тимошка подошел к воротам в то время, когда казаки уже были у стены городка. Сняв шапки и покорно опустив головы, они просились в город помолиться перед большой дорогой.
На стене стоял голова Яцын. Он успел опохмелиться, отчего его слегка покачивало.
Тимошка залез на стену и посмотрел вниз. У ворот стояла группа казаков, человек сорок.
Степан Разин был во главе богомольцев и жалобно просил:
– Пусти, голова, нас в церкву помолиться перед большим походом за море! Помолимся и уйдем от твоего города! Уж больно много грехов у нас на душе, надобно их отмолить!
Яцын не знал, что делать, думал про себя: «Не пустить казаков в церкву, грех на душу большой возьму, а пустить страшновато. Вон какие у них разбойничьи морды! Такие и убьют, не моргнув. Да что они, безоружные, могут сделать, против трехсот стрельцов?!» - храбро подумал хмельной голова.
Тимошка, разгадав план Разина, поспешил к голове и зашептал ему на ухо:
– Пусти, голова, их, – и, указав на Разина, сказал: – Вон тот детина – это ихний атаман. Так мы его схватим после моления – и в острог.
Это и решило все. Яцын заулыбался и крикнул воротным:
– Эй, служилые! Впустите казаков!
Заскрежетав, кованные железом ворота отворились, казаки вошли в город.
К воротам со стороны базарной площади бежал сотник Безбородов и кричал:
– Зачем впустили! Что вы наделали!
Услыхав крики, казаки, не мешкая, набросились на стражу, захватили ворота, распахнули их настежь.
Завязалась жестокая схватка со стрельцами.
Разин отбивался сразу от трех служилых, другие же теснили стрельцов к башне.
Безбородов, подбежав к воротам, набросился на атамана сзади. Видя это, Тимошка, улучив момент, выстрелил в сотника из пищали и прострелил ему плечо. Тот выронил из рук занесенную над головой Разина саблю.
А из ближней от ворот лощины, из укрытия, бежало множество разинцев, которые еще ночью, загодя, спрятались там.
Расстояние от казаков до ворот было еще большое, а подмога стрельцам прибывала и прибывала. Служилые стали теснить разинцев к воротам. Из ближайшего проулка на подмогу Яцыну выскочило еще с полсотни стрельцов, вооруженных протазанами.
Казаки дрогнули, попятились, но Разин не сделал ни шагу назад, продолжая упорно биться со стрельцами. Он ждал подмоги со стороны жителей городка. Атаман подбадривал казаков, то и дело выкрикивал:
– Держись, ребята! Еще немного, скоро будет подмога!

***

Сегодня Иван Семенович Прозоровский, новый астраханский воевода, проснулся рано. Князь был в возрасте, высок ростом, сухощав, со строгим суровым лицом, с тонкими капризными губами, глазами стального цвета. Несколько раз пытался заснуть, но не мог. Кряхтя и охая, он встал, подошел к небольшому столику, где стояли меды и фряжское вино. Налил в кубок, медленно выпил.
Вино теплой волной побежало по телу. Стало легче, во рту исчезла сухость, головная боль прекратилась. Князь сел в большое мягкое кресло, стал вспоминать вчерашний пир, который ему посоветовал закатить воевода Семен Иванович Львов. Иван Семенович на это долго не соглашался, так как был скуп и вина пить не любил. Но приведенные доводы князя Львова были убедительны. Надо было узнать поближе людей, выяснить обстановку в городе. Местная начальство и гордская верхушка больше молчало, приглядывалось к новому воеводе. Нужно было их расшевелить.
Пир удался на славу. Были приглашены митрополит, иноземцы и стрелецкое начальство. Стол был накрыт богато с разными винами, снедью и закусками.
Воевода Прозоровский на пиру пил мало, его больше интересовал митрополит Иосиф, лицо которого все более и более привлекало воеводу. Оно было строгим, чуть надменным, тонкие губы плотно сжаты, умные глаза поблескивали из-под густых бровей. К вину митрополит не притронулся и, откушав несколько постных блюд, распрощался с хозяином и ушел. Как только он покинул пир, атмосфера мгновенно изменилась: приглашенные стали чаще прикладываться к чарке, заиграли музыканты, скоморохи грянули плясовую. Начался настоящий пир во всем блеске своих красок и наваждений...
Князь Иван Семенович поднялся с кресла, оделся и решил выйти в сад, чтобы немного поразмяться, сорвать уже созревшие плоды. В дверь несмело поскребли. Боярин распахнул двери и увидел дьяка Игнатия, склонившегося в поясном поклоне с подобострастной улыбкой на лице.
– Тебе что? – с недоумением спросил воевода.
Дьяк растерялся, но потом, оправившись, сбивчиво рассказал, что в это время он каждый день ходил к воеводе узнавать, какие и куда делать отписки.
Выслушав дьяка, Прозоровский сказал:
– Ну коли так, тогда слушай. Отпиши грамоты, чтобы через три дня быть в приказной палате всем астраханским, ногайским, едисанским, юртовским мурзам и всем татарам, а также астраханским дворянам, детям боярским, головам стрелецким и всем стрельцам и солдатам.
Закончив говорить, князь надолго замолчал, думая о чем-то своем.
Дьяк Игнатий кашлянул, напоминая о своем присутствии. Прозоровский вопросительно посмотрел на него. Тот сказал:
– Грамота от атамана войска Донского Корнилы Яковлева... Перебив Итнатия, князь резко спросил:
– Что пишет этот хитрец?
– Пишет, что великое шатание началось на Дону, что многие казаки и пришлые людишки уходят с Дона вслед за Разиным, что сильно атаман обеспокоен и просит беглецов перенимать, на Дон их не отсылать, а возвращать прежним хозяевам.
Дьяк кончил пересказ грамоты и покорно ждал, что скажет воевода. Князь Прозоровский молчал, обдумывая, что делать. Наконец, погладив свою окладистую бороду, молвил:
– Идем, Игнатий, в приказную палату и займемся всеми важными делами.
Там Ивана Семеновича уже ждали его воеводы: Петр Семенович Прозоровский и Семен Иванович Львов. Князь уединился с ними в палате. Разговор начал так:
– Воеводы, поставлены мы царем нашим Алексеем Михайловичем, чтобы, не жалея живота своего, радеть за дело государя нашего. Посему в первую очередь надо бы поставить крепкие заставы стрельцов вокруг Дона, чтобы не бежали людишки к казакам. И, самое главное, как можно скорее чинить промысел над казаками. Тебе, Петр Семенович, быть воеводою в Терках и вести поиск воров в море.
– Где же сейчас Стенька? – спросил князь Львов.
– Всякое говорят,– уклончиво ответил Прозоровский, – кто сказывает, что в Персию пошел, кто – будто к Яику подступил. Ждем изветчиков, которых еще послал Хилков, чтобы узнать, где вор. Видно, скоро будут возвращаться, тогда, может, что и узнаем.
– Уж больно долго изветчики ходят, – с сожалением заметил Львов, а затем спросил: – Что же все-таки делать будем?
– Время научит, что делать, – ответил Иван Семенович.
Как только братья вышли из палаты астраханского воеводы, тут же скрипнула дверь, к воеводе юркнул Игнатий и, поклонившись почти до пола, замялся. Князь с недоумением посмотрел на него, спросил:
– Что у тебя? Сказывай!
– Тут, князь, одна бабенка с тобой увидеться хочет.
– Что еще за бабенка? – сердясь, спросил воевода.
– Да есть тут одна, - смущаясь, забормотал дьяк.
– Говори толком, не мути мою голову, – строго потребовал боярин.
– Была у Хилкова любушка, – с трудом начал Игнатий, – он уехал, а она осталась. Вот и хочет видеть тебя, князюшка!
– А-а-а-а, – догадавшись, произнес Прозоровский. Сперва заулыбался, а потом захохотал: – Ха-ха-ха-ха! – Он хохотал до слез, а Игнатий стоял, в испуге таращил глаза на князя, боясь испортить начатое дело, за которое он получил от Анны кошелек с золотыми, что приятной тяжестью ощущался за пазухой.
Просмеявшись, князь вытер выступившие от смеха слезы:
– И этот боров имел еще баб? Да как он с ней управлялся... – и снова захихикал тоненьким голоском: – Хи-хи-хи-хи.
Потом, перестав смеяться, вдруг тихо спросил:
– А баба-то как из себя?
Дьяк оживился, стал расписывать:
– Бабенка чистоплотна, статна и ядрена, тебе, князюшка, понравится.
– Что ж, как с делами управлюсь, вели седлать коней, съездим в гости.

***

Гостей Анна встречала в светлой горенке. Расторопная девица быстро накрыла стол.
После первой же чарки Анна подмигнула Игнатию, мол, оставь нас двоих, Вытерев рукавом губы после осетрины, дьяк заторопился в приказную палату:
– Господи, что же я здесь сижу, ведь дел у меня не счесть! Пойду я, Иван Семенович, а если что надо будет, я сразу же сообщу.
Не успел князь что-либо ответить, как дьяк уже исчез.
Анна вплотную придвинулась к воеводе, жарко дыша ему в лицо. Князь неотрывно, с жадностью глядел на белую холеную шею женщины, где пульсировала синяя жилка и виднелось родимое пятнышко. Прозоровскому хотелось прильнуть устами к женской шее. Непреодолимое желание притягивало его к Анне.
Она же в душе торжествовала, что еще один из сильных, у которого в руках власть, будет ее, а потом она станет властвовать над ним, опутав его женскими чарами, своей бли¬зостью и неразгаданностью, которую Анна умела создавать.
День уже кончался, когда воевода вновь появился в приказной палате. Не успел Прозоровский прочесть несколько грамот, которые ему принес Игнатий, как князь Львов ввел в палату незнакомого, плохо одетого человека, сказав:
– Голова Богдан Северов вернулся.
Воевода долго, с недоумением смотрел на князя, потом на незнакомого человека и спросил:
– Так где же он?
– Так вот же он, перед твоими очами, воевода, – ответил Львов.
Прозоровский спросил:
– А стрельцы твои где?
Богдан Северов упал на колени, опустил голову, плечи его затряслись. Голова плакал.
Князь Прозоровский подошел к Богдану, спросил:
– Что произошло?
– Стрельцы все перешли на сторону вора, - еле слышно выдавил из себя голова.
– Вот суки продажные! – в сердцах выругался воевода. – Нарушили, подлецы, крестное целование!
Князь, повернувшись к образам в палате, истово перекрестясь, молвил:
– Господи! Господи! Покарай их за измену!
Воевода усадил Богдана на лавку, стал расспрашивать.
– Где Стенька? – прозвучал один из первых вопросов.
– На Яик, наверно, пошел.
– А велика ли сила с ним идет? – спросил князь Львов.
– Точное число не скажу, но много, и вооружены пушками и пищалями.
Стукнув по дубовому столу кулаком, Прозоровский крикнул:
– Не верю! Никто не может выстоять против государевых ратных людей!
Все притихли. И вдруг в этой гнетущей тишине раздались шаркающие шаги. Обернувшись, все увидели митрополита Иосифа. Никто не видел, как он вошел.
Осенив всех крестом, Иосиф сказал:
– Не горячись, Семен Иванович, но большой надежды на стрельцов не держи. Шаткий это народ. Шлют их сюда в наказание за проступки. Они хороши против татар да иноземцев, а со Стенькой им воевать не к чему, да и что говорить, скоро сам все узнаешь.

5

Стрельцы, потеснившие уже было казаков, услышали сзади множество голосов, топот большого числа людей. Оглянувшись, они в ужасе оцепенели: казалось, весь Яицкий городок поднялся против них. Огромная толпа простых людей и казаков со всех ног мчалась на стрельцов, размахивая палками, пиками и саблями.
– Стрельцы, бросайте оружие! – кричали из толпы. – Зачем нам проливать кровь! Мы вам братья! Бросайте оружие! Казаки нам товарищи! Они пришли дать нам волю и посчитаться с богатеями!
Служилые остановились в нерешительности. Тем временем подоспело и остальное казацкое войско. В открытые ворота хлынули разинцы.
Оказавшись зажатыми с двух сторон нападающими и горожанами, стрельцы заколебались, стали бросать на землю пищали, бердыши и сабли.
Началось братание. Казаки обнимали стрельцов, радуясь, что не пришлось понапрасну лить кровь.
Сотник Безбородов, раненный в плечо, никем не замеченный в суматохе, потихоньку пятясь, скрылся за угол дома, перелез через плетень. Стоная от боли, огородами пошел к стене, где знал тайный выход из города.
Напрасно Федор Сукнин, внимательно оглядывая стрельцов, искал сотника. Не обнаружив нигде врага своего, выпалил в сердцах:
– Вот собака, куда-то уже сбег, – и, подозвав к себе Карпушку Тихова и Андрея Чепухина, сказал:
– Ребята, куда-то сотник Безбородов скрылся. Возьмите казаков и поищите кругом, не должен он далеко уйти.
– А может, где уж пристукнули сотника, а мы его искать будем.
– Найдите его живого или мертвого, – решительно потребовал Сукнин.
Около десятка казаков отправились на поиски Безбородова, но найти его не удалось. Сотник как сквозь землю провалился.
Тем временем городские жители выкатили бочку вина, и чарка заходила по веселому и радостному кругу.
Подошел Степан, еще не остывший от схватки. На щеке у него была кровь, глаза возбужденно горели, одежда в некоторых местах была изорвана в клочья. Обнаженная сабля в крови. Кто-то из казаков поднес Разину чарку с вином. Но атаман, отстранив руку с чаркой, сказал громко:
– Братцы, рано вы еще гульбу затеяли! Дело наше мы до конца не довели! Успеем еще погулять сегодня! Давайте решать, что нам делать вот с этими людишками, – и показал на толпу начальных людей во главе с головой Яцыным.
– Смерть им всем! Смерть голове! – кричали разинцы и жители городка в один голос. – Смерть кровопийцам! – ревела толпа, жаждая крови начальных людей.
– Быть по-вашему! – крикнул в толпу атаман.
Вскоре с Яцыным и самыми ретивыми стрелецкими служаками, которые оказали ожесточенное сопротивление казакам, было покончено.
Степан Разин медленно подошел к бочке с вином. С трудом разжав запекшиеся губы, сказал:
– Теперь можно немного выпить! – и зачерпнул полный оловянник вина. Пил, не отрываясь, затем крякнул, отер рукавом рот. Мутный взгляд его прояснился, лицо подобрело.
Есаулы, передавая друг другу ковш, тоже освежили душу.
Разин подумал: «Где же Сукнин?». Заволновался: «Не погиб ли в схватке?»
Но тут увидел, что Федор цел и невредим, широким шагом спешит к нему. Разин обнял яицкого казака, поцеловал в губы, поблагодарил:
– Спасибо тебе за великое твое радение! Век тебе услугу эту не забуду! – и, обратившись к толпе стрельцов, яицких казаков, крикнул:
– Ребята! Вот ваш есаул! Хотите, чтобы он был над вами?
– Хотим, батько! Хотим, спаситель наш! – кричали горожане. Разин налил две чарки вина себе и Сукнину. Стукнулись атаманы чарками, разливая вино, выпили, расцеловались.
– Любо! Любо! – кричали разинцы и жители Яика.
– Отныне и навсегда вы все свободные люди! Я даю вам волю и казачество! Хотите ли вы мне служить? – крикнул Разин.
Зашумели люди Яицкого городка, выражая согласие, но не все хотели служить Разину. Подошли к атаману несколько стрельцов и попросились вернуться в Астрахань. Нахмурил брови Разин после этой просьбы, но ответил:
– Коли не хотите мне служить, идите к своим боярам да воеводам, только не попадайтесь в лихом бою.
Стрельцы, а их оказалось порядочно, сразу же покинули город.
Яицкий городок захлестнул праздник, да какой! Колокола заливались малиновым перезвоном, люди ходили в обнимку, целовались, как в христово воскресение, разряженные женщины зазывали разинцев к себе в дом, угощали, а те, слегка куражась, похвалялись перед жителями городка своей удалью да храбростью в бою.
Степан в это время со своими ближними есаулами гулял в просторной горнице Федора Сукнина. Разинцы праздновали победу. Для большего веселия и радости Сукнин пригласил видных женок. Женщины разрумянились от вина, игриво заглядывали лихим есаулам в глаза, с любовью глядели на атамана.
Освобожденный из острога поп Феодосий пил и ел необыкновенно много. Разин сидел хмурый и неприветливый, о чем-то упорно думая. Федор Сукнин, заметив это, подсел к нему и предложил выпить, но атаман молча отставил чарку.
– Что с тобой, Степан Тимофеич? Радоваться надо! Победа-то какая!
– Зря я отпустил стрельцов, сообщат они обо всем в Астрахани. Сразу же воеводы нагрянут. Казакам пожить спокойно не дадут.
– Так вернуть можно! – посоветовал Сукнин.
– Верно! – оживился атаман. – А кто не захочет по собственному желанию - силой!
Сукнин подозвал Андрея Басыгина и зашептал ему на ухо, показывая глазами на Разина. Андрей молча кивнул головой и вышел из дома Сукнина.
Федор снова подсел к атаману, сказал:
– Сейчас сотня казаков поскачет вдогонку за стрельцами и вернет их.
После этого Разин заметно успокоился, повеселел, стал поглядывать на женщин, выпил чарку с есаулами, расправил усы и, подмигнув Ефиму, подбоченясь, запел:

А и на Дону, Дону, в избе на дому,
На крутых берегах, на печи на дровах,
Высока ли высота потолочная,
Глубока, ли глубока подполочная...

Казаки подхватили песню, лихо посвистывая, притопывая ногами.

6

Служивые шумной ватагой шли по степи, радовались, что вырвались из Яицкого городка.
Подбадривая молодых стрельцов, Андрей Звонарев весело сказал:
– Золотая волюшка милее всего!
– Ты что думаешь – на волю выскочил, идя в Астрахань? - проворчал пожилой Иван Саблин. Это был человек среднего роста. Лицо у него было морщинистое, коричневое от загара, на левой щеке шрам от татарской сабли.
– Думаешь, воевода тебя калачами кормить будет? Он опять пошлет нас против Стеньки, – вздохнув, закончил свою речь пожилой стрелец.
– А что ты прешься в Астрахань, раз такие речи ведешь?! – сощурясь, злобно спросил полусотник.
– В Астрахань я иду потому, что баба у меня там хворая да шестеро ребятишек мал мала меньше. А то бы я ни за что не вернулся.
– Много лишнего говоришь, служилый, – ввернул полусотник Звонарев, пристально глядя на пожилого стрельца.
– А что ты мне можешь сделать, в острог в Астрахани сдашь? Так туда еще дойти надо, а дорога у нас длинная и опасная. Так что, полусотник, пока не храбрись, а иди с миром!
– Хватит вам, ребята, ругаться, – сказал идущий рядом молодой стрелец с большими навыкат глазами, с огненно-рыжей бородой.
– Надо, ребята, подумать, где бы нам еды сварить да отдохнуть малость, – сказал Звонарев.
– Вон Раковая Коса, – сказал кто-то из стрельцов, бывавший уже здесь. – Родничок там, как слеза, и водица вкусная.
Стрельцы заспешили к роднику. Он оказался, действительно, прозрачным и глубоким. Откуда-то снизу бил мощный фонтан воды, поднимаясь бугорком над поверхностью родника.
Уставшие, истосковавшиеся по свежей холодной воде, люди припали к источнику, жадно и долго пили. Напившись, стрельцы отходили в сторону, ложились на пожелтевшую траву, блаженствовали на солнышке.
Забрякали котлы. Самые расторопные побежали в ложбинку к реке, где был густой кустарник, стали ломать сухие ветки, стаскивать их к роднику.
Стрельцы добыли огонь, разожгли несколько костров, поставили в котлах варево.
Напившись воды, Андрей Звонарев прилег отдохнуть на сухую траву и не заметил, как крепко заснул.
Снилось ему, будто подошел к нему Степан Разин, наклонился и долго расматривал его своими темными очами. Казалось, что смотрит он ему в самую душу. Смотрит и молчит. Не выдержал Звонарев и спросил со страхом:
– Ты что, атаман, так глядишь на меня?
– Жалко мне тебя, Андрей, сгинешь в степи ни за что!
От этих слов на душе у Андрея стало тоскливо и тревожно. Стрелец взмолился перед Разиным:
– Оставь ты меня! Не буду я тебе служить, потому что не верю твоему делу!
Разин еще ниже наклонился над ним, вперил в него немигающий взгляд, вцепился в плечо руками, закричал, жарко дыша в лицо:
– Ах ты, сволочь! Ублюдок боярский! Ты мне не веришь!
Задрожал от страха Звонарев, а Разин его тряс и тряс. Андрей закричал, открыл глаза и увидел перед собой молодого стрельца Ларьку. У парня были испуганные глаза, он показывал пальцем куда-то вдаль, тревожно повторяя:
– Смотри! Смотри! На конях сюда скачут. Скачут, ей-ей!
Стрельцы, которые не спали, приподнялись, устремив взгляд вдаль.
Кто-то сказал в испуге:
– Татары!
– Тогда, ребята, беда! Заарканят они нас!
– Что делать?.., – в тревоге сказал полусотник Звонарев.
– Да это же, ребята, казаки! – выкрикнул радостно кто-то из глазастых стрельцов. – Наверно, Разин куда-то по делу послал казачишек.
Казаки, между тем, скоро приближались. Вот уже стали различаться их лица. Звонарев узнал кое-кого из казаков, приметив, что в руках у них сверкают обнаженные сабли, подумал: «Почему у них сабли в руках? Почему?» – упорно сверлило его мозг. В душу стал закрадываться леденящий ужас.
Казаки, подскакав вплотную к стрельцам, остановили разгоряченных коней. В нос ударил крепкий запах конского пота. Лошади нетерпеливо закусили удила, переступая с ноги на ногу, чутко поводя ушами и всхрапывая.
Андрей Басыгин, вздыбив коня, обратился к стрельцам:
– Придется вам, ребята, вернуться в городок.
– Да как же так? – возмущенно закричали стрельцы. – Нас же ваш атаман отпустил!
– Передумал Степан Тимофеич, велел вернуть всех назад.
– Не вернемся! – опять зашумели стрельцы.
– Последний раз говорю вам, служилые! Вернетесь или нет?! – злобно крикнул Андрей Басыгин и добавил: – Кто будет возвращаться, идите назад сейчас же!
Стрельцы, сбившись в кучу, молчали.
– Ну, как хотите! – крикнул Басыгин и вздыбил коня. В руках сверкнула сабля.
Подстегнув коней, казаки помчались на служилых, те стали разбегаться в разные стороны.
Андрей Басыгин еще раз крикнул казакам:
– Смотрите, чтобы никто не убежал!
Андрей Звонарев сразу же сообразил, что нужно делать. Он кинулся бежать что есть мочи в сторону Яика, крича: «Я вертаюсь! Я вертаюсь!» – споткнулся о кочку и упал, втянув голову в плечи, прислушался. Земля гудела от топота копыт, кричали люди.
Пожилой стрелец Иван Саблин в то время, когда прискакали казаки, был по нужде в зарослях ивника. Заслышав шум, выглянул из кустов.
Увидев казаков, в страхе пополз в густой кустарник, хотя его так и подмывало соскочить и бежать. Но стрелец знал, что этого делать как раз не надо, а наоборот, нужно затаиться. Поэтому еще плотнее прижался к земле, стараясь слиться с ней и кустами. Зеленый кафтан ему в этом немало способствовал.
Наконец, все затихло. И вдруг снова послышался топот копыт, кто-то из казаков произнес:
– Поширяй-ка, Ваня, пикой по кустам, может, кто там схоронился.
Казак стал тыкать пикой по кустам. Вот она прошуршала по траве у самого бока, потом у ноги Саблина, не задев его. Наконец, казак ушел.
– Ну что? – спросил все тот же голос.
– Вроде бы нет никого.
– Стрельцов посадить на коней и поспешайте за мной! – крикнул Басыгин и пустил крупной рысью своего коня в сторону Яика.

***

Тем временем все жители городка Яика собрались на соборной площади. Разин, с посветлевшим лицом, нарядно одетый, гордый и чуть хмельной, стоял перед народом. Его плотная фигура и исходящая от него сила вселяли людям уверенность, веру в дело, которое он затеял.
Атаман говорил речь:
– Братья мои! Казаки города Яика! Спасибо вам за помощь в одолении злодеев городка! – Разин в пояс поклонился людям.
Народ кричал:
– Тебе, благодетель, спасибо! Спасибо!
Разин сделал резкий и сильный жест рукой с разворотом туловища.
Народ притих, любуясь атаманом, а он действительно в это время был хорош: черные непокорные кудри ложились на плечи, горящие глаза притягивали, зачаровывали своим огнем, атаман говорил самозабвенно, складно.
– Нет у вас, добрые люди, больше начальных и богатых! Нет убогих и нищих! Все мы равны! Все мы братья! Не будут вас обижать купчины ненасытные да стрелецкие начальники, - и, обратившись к ближним есаулам, потребовал: – Тащите, ребята, сюда бумаги да все холопьи кабалы. – Затем, обращаясь к народу, крикнул:
– Теперь, люди добрые, жить будем по казацкому обычаю!
Казаки уже тащили в кучу бумаги из приказной палаты, подожгли их. Вмиг разгорелся большой костер, а долговые документы все несли и несли и кидали в огонь.
– Конец старому! Вы теперь вольные люди! – крикнул Разин. Плакали в умилении люди на площади, а сирые да убогие тянули костлявые руки к своему избавителю – Степану Тимофеевичу.

7

Разин проснулся в хоромах головы Яцына. Повернув голову, пригляделся: рядом лежала молодая красивая женщина. Ее волнистые каштановые волосы разметались по подушке, волнами легли на белую обнаженную грудь. Степан долго глядел на нее, припоминал, как же это так произошло, что он оказался с ней. Нспомнил, что ее зовут Любавой и что она сестра Марии, жены Федора Сукнина. Разгулялись они вчера у Сукнина на славу, а особенно весело и отрадно стало Степану, когда пришла Любава. Атаман ей сразу приглянулся: это было понятно по тому, как она бросала на него любопытные взгляды, а потом подсела к нему.
У Степана Разина уже поплыло все перед глазами, затуманилось от выпитого в голове. Но во всем этом хмельном угаре, неудержимом веселье, стуке бубна, игре сопелей, переборах струн домбры, топоте резвых казацких и женских ног он видел и слышал только Любаву. Очерствевшая душа атамана просила ласки, хотела женской любви и утешения. Вот он жарко ей шепчет что-то на ухо, Любава смеется, глядит на него с любовью, преданно своими искристыми бирюзовыми глазами. По всему видно, что лихой атаман ей нравится, и он это видит и чувствует всей душой, обнимает женщину за талию, ощущает тепло ее тела и прикосновение груди, жадно припадает к устам Любавы. Она не сопротивляется, не отталкивает его.
Тихо, чтобы не будить женщину, Степан встал, взял серебряный кувшин с вином, приложился, осторожно поставил его на место, стараясь не стучать, отломил небольшой кусочек сота с медом, положил в рот, блаженно прищурил глаза. От выпитого стало легко, захотелось еще подремать. Разин снова лег, навалились думы: «Пока все хорошо, удача сама идет в руки, а что будет завтра, об этом думать не хочется, да и до завтра еще дожить надо. Поживем в Яицком городке всласть. Хоть день да мой. Вырвался я теперь на волюшку, погну еще жизнь по себе и выгну, как надо. Может, не буду видеть, как страдает народ, как измываются над простыми людишками бояре, воеводы да купчины. В городке надо бы отсидеться до весны. Стены здесь крепкие, простые люди души во мне не чают. В случае чего беднота за меня не пожалеет живота своего. А весной – снова в поход. Тогда уж можно идти в Персию».
Любава застонала во сне, повернулась на бок, обвила Степана горячими руками, прижалась.
В дверь громко стукнули. Степан спросил:
– Кто там в такую рань?
– Я это, Степан, – послышался голос Черноярца.
– Погодь-ка немного, Иван, – ответил атаман и встал. Любава вздрогнула от стука, проснулась, схватила летник, убежала в другую комнату одеваться.
– Заходи, – разрешил Степан, уже облачась в приготовленную одежду и ловко надевая сафьяновые сапоги.
Черноярец вошел и, оглядев спаленку, спросил:
– А где ж твоя женка?
– Какая женка? – с деланным равнодушием спросил Степан.
– Да ты что, Степан, разве ничего не помнишь? Ты же вчера подыскал себе женку и нам всем велел баб, что были на пиру, по себе разобрать.
– И что из этого вышло? – озорно спросил атаман.
– Вроде бы никто из бабенок не жаловался.
К казакам неслышно вышла Любава.
Взглянув на нее, Черноярец, улыбаясь, сказал:
– Везучий ты на баб, Степан.
Женщина смутилась, покраснела, присела на лавку рядом со Степаном. Разговор не клеился. Казаки открыто любовались женщиной. А она была, действительно, хороша, стройна. На груди покоилась толстая темная коса. Лицом Любава белая, с тонкими бровями, у нее небольшой чуть вздернутый нос с крапинками веснушек, длинные темные ресницы, бирюзово-синие глаза.
Встретившись взглядом со Степаном, Черноярец подмигнул, улыбнулся.
– Пойду я к Марии, – несмело молвила Любава. – Видно, вам поговорить надо, а я мешаю.
– Иди, Любава! Иди, я потом к вам приду, – поспешил с ответом атаман. Ему почему-то не хотелось, чтобы ею любовался Черноярец, чтобы смотрел на нее, шарил глазами по ее стройному стану.
Любава легкой походкой вышла из спаленки.
Черноярец, улыбаясь, повторил:
– И везучий же ты, Степан, на баб! А мне вчера досталась рябая бабенка, всю ночь плакала, клялась, что она еще девка, мол, бери меня замуж, тогда твоя буду. Пришлось отступиться. Не жениться же мне второй раз!
– Как же ты оплошал, что без хорошей бабы остался? – с удивлением спросил Разин.
– Пока ходил смотреть дозор, бабенок уж порасхватали, ты же знаешь, какие расторопные и ловкие наши есаулы по бабьему делу.
– А кто поздно пришел, тому мосол, – вставил Разин, и атаман с есаулом весело расхохотались.
Затем лицо Степана стало серьезным, он спросил:
– Зачем пришел-то?
– Так ты же вчера говорил, что с утра дуван будет. Велел послать глашатаев, чтобы созывали народ на дележ барахла. Глашатаи уже чуть свет бегают по городу, сбирают людей на соборную площадь. Есаулы с казаками барахлишко выносят да в кучу складывают.
За дверью спаленки затопали тяжелые бахилы, распахнулась дверь, ввалились веселой ватагой ближние есаулы: Леско Черкашин, Фрол Минаев, Федор Сукнин, Иван Чемкиз.
Вскоре все шумной гурьбой вышли на улицу и направились к главной площади городка. По улицам Яика сновали празднично одетые люди. Завидев атамана, народ кланялся ему в пояс, с любовью провожая глазами.
Разин гордо вышагивал по центру улицы, заломив баранью шапку набекрень, в алом кантуше, за пояс были заткнуты богато отделанные золотой и серебряной насечкой пистолеты. На боку кривая сабля, искусно изукрашенная зером и диамантами.
Один за другим шли на площадь жители города. Казаки спешно сносили всякое барахло, отобранное у начальных людей и богатых купчишек. Добро складывали в кучу, по лавкам или просто на землю.
Разин сел на широкую лавку, застланную ковром, зорко наблюдал за происходящим. Ближние есаулы расположились рядом.
Начался дуван. Казаки и жители города плотным кольцом окружили есаулов, которые вели дележ барахла. Есаулы старались никого не обделить. Каждый житель Яика, каждый казак получил свою долю: либо шубу, либо порты, либо ковер, либо платье.
Иван Чемкиз, получив богатый кафтан и сафьяновые сапоги, стал примерять их на себя. Кафтан оказался не впору, но казак нисколько не огорчился, стал натягивать на свои могучие плечи. Он затрещал по швам и лопнул в нескольких местах.
Черноярец, оглядев Чемкиза, расхохотался:
– Снимай этот кафтан, – и вручил ему другой, голубого цвета, который пришелся Ивану впору.
Голытьба тут же на площади снимала с себя грязную и рваную робу, надевала купеческие и дворянские одежды. Глядя друг на друга, сияли от радости, дивились неожиданным дарам.
Степан Тимофеевич запускал руку в кожаный мешок, туго набитый золотыми монетами, и горстями одаривал подходящих к нему людей. Вот атаман завидел, как на площадь пришла стайка девушек, велел подозвать их к себе. Они несмело подошли к атаману, с любопытством разглядывая его.
– Сказывайте, красавицы, что хотите от меня в подарок? Может, зеру или парчи алой, или зарбафу голубого, или камки мисюрской?
Девушки улыбались, но ничего не говорили.
Атаман подмигнул Леске Черкашину и шепнул ему что-то на ухо. Вскоре казаки принесли мешок печатных пряников, орехов каленых и куски тканей с узорочьями.
Девушки, увидев такое богатство, зарделись и еще больше засмущались.
Есаулы щедро насыпали каждой прямо в поднятый подол верхней юбки пряников и орехов, наделяя каждую узорочьем и тканью, не упуская случая облапать при этом, пользуясь занятостью их рук. А те взвизгивали, весело смеялись, стараясь побыстрей уйти домой, чтобы получше рассмотреть подарки.
К толпе горожан подошли два убогих старика. Были они чем-то похожи друг на друга. Оба седые, оба сгорбленные, у обоих крючковатые носы. Старики совались туда-сюда, но их никто не замечал, всюду их оттесняли. Заметив это, Разин велел подвести их к себе. Подойдя к нему, они стали низко кланяться.
Атаман спросил:
– Что, отцы, хотите получить от меня в подарок? Старики топтались на месте, молчали.
– Что молчите, говорите, не стесняйтесь! Может, кто вас обидел? – допытывался атаман.
Один из стариков прошамкал:
– Нам бы одежонки да еды вволю, атаман. Не успели старики изъявить свое желание, как их потащили к виночерпию, налили вина, дали еды. Вскоре приволокли купеческую одежду. Старики оделись и потом, глядя друг на друга, не могли надивиться, веселились, как дети. Захмелев от вина, один из стариков запел:

А жил-был дурень,
А жил-был бабин.
Ах лели, лели,
Жил-был бабин.
Вздумал он, дурень,
На Руси гуляти,
Ах лели,лели,
На Руси гуляти.
Людей видати,
Себя казати.
Ах лели, лели,
Себя казати.


А другой дед хотел пойти вприсядку, но ноги не удержали его. Он упал в пыль, смешно задрыгал ногами. Все на площади покатились со смеху. Хохотал и Степан над потешными стариками.
В городе начался небывалый праздник. Никогда не ликовал здесь бедный народ, не боясь стрелецких начальников, приказчиков и купчин. Люди пили и ели по-богатому, говорили, что хотели, не оглядываясь по сторонам, не боясь, что за правду о жизни их схватят прислужники власти. Сегодня они сами были властью, могли сами избрать себе атамана, осудить на казацком кругу действия своих начальников. Они были свободны. Неожиданно пришедшая к ним воля вскружила голову.

8

Бескрайняя степь не радовала глаз. Хотелось пить. Уже целый день у Саблина не было во рту и маковой росинки. Мучила жажда. И даже тогда, когда стрелец закрывал глаза, ему чудилась река или родник с прозрачной холодной водой.
Взойдя на холмик, Саблин увидел, как в низинке блеснул ручеек. На первых порах он не поверил своим глазам, даже ущипнул себя дважды, но это был не мираж: в низине действительно блестела вода. Иван Саблин из последних сил заспешил к ручейку. Последние метры он почти бежал. Стрелец припал к воде и пил, пил прозрачную воду, затем опустил в нее голову, ополоснул ее и стал снова пить. Напившись вволю, служилый отвалился, лег на спину, закрыл глаза. Так он пролежал некоторое время, приходя в себя. Захотелось есть. Саблин сел, стал развязывать заплечный мешок, вытащил вяленое мясо, сухую лепешку, которую сунул в ручей, чтобы размочить. Вдруг он услышал где-то рядом: «Ох, тяжко мне!». Саблин вздрогнул, оглянулся и, не увидев никого вокруг, набожно перекрестился. Есть сразу же расхотелось, прислушался. Кто-то опять глухо простонал: «Ой, ой, о, о, о...».
Саблин вскочил на ноги, кинулся к кустам и увидел в ложбинке за кочкой исхудавшего, обросшего человека, тот метался в бреду. Правая рука у него была неумело, кое-как перевязана, вероятно, прострелено плечо. Вглядевшись в лежащего человека, Саблин, к своему удивлению, узнал Безбородова: «Это как же он спасся из городка? Видно, вовремя сотник дал тягу».
Саблин зачерпнул в сулейку воды из ручья, попытался напоить Ивана, но тот так сжал зубы, что, как ни старался стрелец, не смог влить ему в рот и глотка живительной влаги. Вытащив нож, он с большим трудом разжал зубы Безбородова и влил воды. Сотник стал жадно глотать жидкость, открыл глаза. Взгляд его был мутный и неосмысленный. Он долго всматривался в Саблина, потом прошептал: «Где я?».
Саблин, не зная, что и ответить, молчал. Он медленно вытащил из заплечного мешка еще одну сулейку с водкой, приставил к пересохшим губам сотника. Тот сделал несколько глотков. Затем Иван нарезал соленого мяса, дал Безбородову. Раненый с жадностью, почти не жуя, глотал куски.
После выпитого и еды сотник немного пришел в себя, узнал Саблина, заплакал, наверно, вспомнил, как однажды по его велению стрелец был бит кнутом за провинность. Вытерев левой рукой слезы, сотник спросил:
– Ты как сюда попал? Что сейчас делается на Яике?
– Разин в городке. Отпустил атаман всех, кто пожелал вернуться в Астрахань. А потом вдруг у Раковой Косы догнали нас казаки, попросили вернуться назад. А мы не захотели. Тогда силой погнали обратно. Только я и остался, потому что спрятался в кустах. Теперь и плетусь один.
Сотник в бессильной злобе заскрипел зубами:
– Видно, не захотел атаман, чтобы в Астрахани скоро узнали о взятии городка, – поморщившись от боли в плече, продолжал: – Я тоже кое-как спасся и еле-еле ноги унес, даже не успел захватить с собой ни оружия, ни еды, и если бы не ты, сгинул бы в степи.
– Надо что-нибудь сварить, – предложил Саблин.
– Иван, дай еще водки! – попросил сотник. – А то на душе как-то плохо!
– Водки, тебе не жалко, да кабы плохо тебе не было.
– Давай! – нетерпеливо попросил сотник. – Поди – ничего не случится!
Иван подал сулейку Безбородову. Тот хорошо приложился, захмелел и начал что-то говорить, но речь его стала бессвязна, сотник заснул.
Стрелец постоял с минутку над Безбородовым, подумал: «Худо ли это или хорошо, что нашел я в степи своего начальника?». Знал, что сотник – человек хитрый и жестокий. Понимал, что скорее всего из этой встречи ничего хорошего не выйдет. У Ивана Саблина даже на время мелькнула мысль бросить Безбородова, но он не мог этого сделать.
– Видно, судьба! – прошептал стрелец и пошел собирать хво¬рост.
Вскоре запылал костер, в маленьком котле забулькало варево из вяленого мяса и горсти ячменя.
К вечеру сотник оклемался, встал на ноги. Саблин промыл ему водкой рану – она была неглубокая, пуля даже не задела кость. Разорвав свою рубаху, Иван перевязал плечо Безбородову.
Когда варево было готово, путники сели есть. Сотник ел много, выпил почти всю водку и, захмелев, стал похваляться:
– Мне бы только до Астрахани добраться. А там уж я вернусь в городок, да не с одной сотней. Я с этих голопузых казаков и вонючей голытьбы шкуру сдирать буду – и вешать вверх ногами на стене.
Слушал Саблин сотника и думал: «Ох, однако, дал я промашку! Надо было бросить его тут в степи, пусть бы его волки сожрали!» – и вздохнул с сожалением.

***

К Астрахани путники подходили уже в полдень.
Безбородов сразу же изменился, надменным сделалось его лицо, на стрельца стал покрикивать. Говорил отрывисто, с презрением, как бывало в Яицком городке. Когда они прибыли в город и уже шли по шумным, многолюдным улицам, стрелец сказал, желая побыстрее отделаться от неприятного путника:
– Я, Илья Афанасьич, пойду домой, – и хотел было свернуть в свой проулок, но Безбородов вдруг резко схватил Саблина за кафтан:
– Ты погодь, Иван, убегать-то. Пойдем сперва в приказную палату к воеводе да расскажем, что стало с городком.
Ничего не оставалось Саблину, как идти вместе с сотником: не драться же было ему на улице, где сновали воеводские истцы. Иван покорно поплелся за Безбородовым.
В приказной палате никого не было. Только за дубовым столом сидел дьяк Игнатий. Человек высокий, тонкой кости, с бледным морщинистым лицом, рыжеватыми редкими прямыми волосами, подстриженными под кружок. Борода у Игнатия была жиденькая и напоминала козлиную, глаза маленькие, серенькие, бегающие, беспокойно и подозрительно смотрящие на мир. Дьяк сочинял грамоту в Царицын. Уже пятый лист рвал он, но складной грамоты не получалось. Пот градом катил со лба Игнатия – от неудачи и жары. Отдуваясь, вытирал лицо платком, злился. Завидев вошедших, завизжал:
– Кто вас сюда пустил? Вон отсюда! – Игнатий выскочил из-за стола, затопал ногами. – Вон отсюда, холопы!
Безбородов бухнулся в ноги, запричитал:
– Не гони нас, батюшка, с глаз, а вели нам слово молвить! Мы - великие страдальцы, и путь наш долог и опасен был аж с самого Яика.
Тот вначале уставился на сотника, моргая глазами, затем указал посетителям на лавку. Те несмело сели, не сводя глаз с дьяка. Присев к столу, Игнатий спросил:
– Сказывайте, служилые, все по порядку – как и что! Безбородов долго молчал, не зная, как сказать, что город они по дурости своей отдали разинцам. Наконец, с большим усилием выдавил из себя:
– В городке Яицком теперь Стенька Разин.
– Как? – изумился Игнатий и даже вскочил на ноги.
– А так! Взбунтовались вот эти стрельцы! – и сотник кивнул на рядом сидящего Саблина.
Стрелец от неожиданности даже оторопел, не зная, что и сказать.
– И он? – переспросил дьяк, кивая в сторону Ивана.
– И он, – спокойно подтвердил сотник.
– А что же ты сразу не сказал? Да мы его! – закричал Игнатий и почти бегом выскочил из приказной палаты, крикнул стрельцов. В палату он уже вошел со служилыми, коротко распорядился:
– Взять под стражу этого вора и отвести в острог. Саблин было запротестовал:
– Да это за что? Не бунтовал я в городке! У меня детишки малые!
Но служилые заломили ему руки, поволокли к выходу. Напрягаясь из последних сил, Саблин развернулся и, глядя с укором в лицо сотнику, сказал:
– Эх ты! Будь ты проклят! – и плюнул в сторону Безбородова.
Служилые с трудом сорвали Ивана с места и выволокли из приказной палаты.

9

Любава шла задумавшись, низко опустив красивую голову. Думала молодая женщина о больших изменениях в своей судьбе с приходом в их городок Степана Разина. Размышляла о том, как люб ей атаман, да так люб, аж сердце заходится. Чувствовала женщина, что это влечение к сильному и своенравному казаку все больше захватывает ее. Любаве все нравилось в Степане: и взгляд темных глаз, и напористость в разговоре, и как он смеялся раскатисто, обнажая красивые белые зубы, и как встряхивал свои черные кудри. Исподтишка наблюдая за атаманом, она все яснее ощущала, что любовь к этому человеку у нее сильная и навсегда. Не хотелось Любаве думать о будущем, она жила настоящим, просто по-бабьи любила этого могучего казака, любила ревниво и преданно.
Она подходила уже к самому своему дому, как вдруг услышала в кустах приглушенный разговор. С любопытством прислушалась, потихоньку подкралась к кустам, думая, что, наверное, кто-то из молодежи занят любовными делами, и захотела подшутить над ними, испугав своим неожиданным появлением. Осторожно раздвинув кусты, женщина с удивлением увидела стрелецкого полусотника Андрея Звонарева и двух стрельцов – Никиту и Ефрема.
Прислушавшись к разговору, поняла, что речь идет о Степане Разине. Женщина потихоньку подкралась еще ближе к говорящим, затаилась.
Говорил Андрей Звонарев:
– Сегодня на пиру я в вино Разину положу яд. И как только атаман кончится, нужно перебить его ближних есаулов, захватить ворота, впустить татар, с которыми был уговор. Пусть забирают разинские животы. Стрельцов своих я предупредил, да и вы со своими людьми не мешкайте, подымайтесь против безбожников, воров и государевых изменников.
– Я уже своих людей уговорил. Они готовы выступить сегодня, – сказал Никита.
– Как только все начнется ты, Ефрем, дашь сигнал, стукнешь три раза в колокол, – распорядился Звонарев.
– А как ты все же яд подсунешь Стеньке? – поинтересовался Никита.
– Очень просто. Атаман заставляет меня всегда участвовать на его пирах с есаулами. И сегодня они будут гулять. Там уж найду способ, как подсыпать яд.
У Любавы похолодело сердце. В мозгу лихорадочно пронеслось: «Степану угрожает опасность! Эти люди хотят его убить!». Ей хотелось сорваться с места и бежать, что есть духу, отвести опас¬ность от дорогого ей человека. Женщина не стала больше слушать заговорщиков, попятилась, наступила на сухой сучок, треск прозвучал, как выстрел. Любава в страхе затаилась. Заговорщики притихли. Звонарев изменившимся от волнения голосом попросил Никиту:
– Посмотри, что там! Не дай господь, если кто подслушивает!
– Успокойся! Кто же там может лазить, окромя курицы или собаки? – и, схватив палку, запустил ее в кусты. И действительно, из кустов выскочила курица.
– Видно, греблась в кустах или яйца там несет. Звонарев с облегчением вздохнул:
– Ну и слава богу!
Тем временем Любава, очень осторожно и бесшумно ступая, отошла за угол старой покосившейся избенки. И как только поняла, что заговорщики ее не видят, помчалась изо всех сил к дому Сукнина.
Федор в это время был дома. Он прилег на широкую лавку немного вздремнуть, так как изрядно выпил хмельного с есаулами у атамана.
Любава торопливо вошла в горницу, кинулась к удивленной Марии, которая чистила рыбу, стала ей рассказывать о помыслах заговорщиков.
Мария, выслушав Любаву, покосилась на спящего мужа, произнесла:
– Надо Федора будить.
– Скорее, а то злодеи отравят Степана!
Мария внимательно посмотрела на свою сестру, улыбнулась:
– Не бойся, Любава, ничего не случится с твоим ненаглядным. А вообще, сестричка, со Степаном ты зря любишься, казак он, конечно, видный, да твоим до конца не будет, уйдет он. Сама знаешь, какое дело затеял: поход за море.
– А что ж мне теперь делать? Два года прошло с тех пор, как мой Алексей помер. Я и теперпь забыла, что такое мужик. Тебе легко судить, коли у тебя вон Федька под боком. А я и тому рада, что хоть на время пригрел такой видный казак, как Степан. А поход... до него далеко, и твой мужинек от Разина тоже не отстанет.
– Это ты верно говоришь. Федор от Разина не отстанет. Что ж поделаешь? Видно, такая уж наша бабья доля, ждать их с похода! – со вздохом подтвердила Мария.
– Хватит болтать, буди Федора, – решительно потребовала Любава.
– Трудно его сейчас будить. Ну да ладно, ради твоего Степана разбужу, – лукаво ввернула Мария и вышла в сени. Вскоре она вернулась с полным оловянником холодной воды и плеснула немного. Федор открыл глаза, резко соскочил с лавки, выругался... – и, дико озираясь, зло спросил:
– Ты чего дурью маешься?!
– Ой, Федя! – торопливо заговорила Любава. – Отравят Степана, поспешай быстрей!
– Кто отравит? – с удивлением спросил Сукнин.
– Полусотник Звонарев, слышала я их разговор.
– Какой разговор? – еще больше ничего не понимая, спросил Федор. И тогда Любава рассказала Сукнину о том, как совершенно случайно подслушала разговор полусотника Звонарева, дворецкого Никишки да дворового Ефрема.
Сукнин внимательно выслушал Любаву, задумчиво произнес:
– Вот оно что. То-то я уже давно приметил, что полусотник все шепчется со стрельцами.
Наконец, поняв всю сложность положения, есаул быстро встал с лавки, пристегнул саблю, засунул за пояс пистолет и, не сказав ни слова, спешно вышел из дома.
Любава кинулась было за Федором, но Мария ее остановила:
– А тебе что там делать? Лучше помоги мне рыбу чистить и не беспокойся; если Федор за это дело взялся, твой Степан еще сто лет проживет.
В яцынских хоромах гуляли атаман и его ближние есаулы. Развалясь на мягких подушках, Степан Разин молча пил вино, думая о своем: «Вроде бы все идет хорошо. Крепость взял, дал народу богатый дуван, управление в городке устроил по казацкому обычаю. Войско радо успехам, казаки так и глядят в рот, стараются исполнить любое желание. Теперь главное, чтобы воеводы город до зимы не обложили. Зимой они сюда не сунутся, а там по весне уйдем в море – только нас и видели. А пока живи без забот, не тужи!».
Но было на душе у атамана сегодня тревожно, тоска точила его сердце, как червь. Он сам не мог понять, отчего одолела его кручина. Сейчас ему захотелось увидеть Алену, обнять, положить свою голову на ее пышную грудь и слушать, как гулко бьется сердце казачки; детишек, погладить мягкие волосы ребят, заглянуть в их чистые глаза, которые еще не тронули человеческие страсти. Чтобы заглушить это острое чувство тоски по дому, жене и детям, Разин пил вино, но не хмелел, а еще больше становился хмурым.
Вглядываясь в лица есаулов, Степан каким-то особым чутьем узнавал настроение, их преданность его делу.
Вот сидит его лучший друг Иван Черноярец. Это его правая рука, его душа, он всегда с ним, на него можно рассчитывать, как на себя. Он верен делу, которое задумали они вместе с Иваном, часто бывает нелегко, случаются ссоры, размолвки, примирения, но всегда его первый есаул скажет правду, не кривя душой, не угождая и не боясь, выскажет недовольство, посоветует, не бросит в беде. Входя в гнев, горячий и необузданный по нраву Степан, часто не владел собой, мог натворить многое, что потом вспоминать не хотелось, а иногда и совесть мучила долгие дни. Тогда Степан шел к Черноярцу, как бы на очищение, ему в это время был нужен его спокойный, ровный голос, рассудительный ум.
А вот Фрол Минаев – его преданный друг. С ним росли и с малых лет. Многое вместе прошли. Были в Москве со станицей, у татар и калмыков послами – от войска Донского. Даже Алену любили вместе, только сердце свое она отдала Степану. Силен казак Фрол, удачлив в бою, умеет повести за собой людей, но против него, Разина, слаб, в первенстве всегда уступает ему. Поэтому-то и завидует, его власти над людьми, славе, уважению, хотел бы сам вести за собой казацкое войско, о чем открыто говорит. Самое главное, свое желание не таит в себе, а затаенная зависть в дружбе опасна. И, наверно смог бы Фрол повести за собой стагничников, если бы не он, Степан. Только Разин так мог влиять на дюдей, зажигать их словом и делом. Стоило Разину появиться, как влияние и власть Фрола сразу же кончалась. Минаев злился, подолгу дулся на него, а Степан подшучивал над другом. В конце концов все заканчивалось примирением. Фрол уступал первенство ему.
А там, в углу, пристроился стрелецкий полусотник, его пленник. Видать, служить ему в казаках неохота, и он уже несколько раз пытался выскользнуть из рук атамана. Но ему, Степану, такие, как этот полусотник, пока нужны, пусть видит народ, что и стрелецкое начальство ему служит.
Разин сделал знак полусотнику, приглашая его к себе. Интересно было узнать атаману, что тот думает.
Когда Звонарев присел рядом, Степан спросил у него, лукаво прищуриваясь:
– Не желаешь ли, полусотник, испить хмельного с атаманом?
– С большим желанием, – ответил Звонарев.
– Добре! - похвалил Степан и грустно добавил: – Радуйся, веселись, пока ножки не свились.
Еремка подал две полные чарки вина – атаману и полусотнику.
В это время в дверях показался Сукнин. Разин развернулся к двери, с любопытством глядя на своего есаула.
Полусотник быстро сыпнул яд в чарку Разина. Все это он проделал так ловко и быстро, что никто не заметил. Только не ускользнуло это от глаз Сукнина. Он не спеша подошел к атаману, не сводя пристального взгляда с чарки Степана.
Атаман перехватил его взгляд, с улыбкой спросил:
– Что, есаул, выпить хочешь? – не дожидаясь ответа, крикнул молодому казаку: – Еремка, вина Федору!
На столе вмиг появилась чарка.
Атаман потянулся за своей чаркой, чтобы выпить ее с Сукниным, но есаул отстранил руку Разина от вина и, не сводя глаз с полусотника, сказал:
– Может, полусотник выпьет из твоей чарки?
Звонарев побледнел, а Федор схватил чарку со стола и, расплескивая вино, стал совать ее в руки Звонарева.
Атаман, не понимая, что происходит, нахмурился, меча сердитые взгляды на Федора, но, увидев бледное лицо полусотника, смекнул, что все это неспроста, и тоже грозно потребовал:
– Пей, служилый, за мое здоровье!
Андрей Звонарев попятился назад, резко развернулся, хотел бежать к выходу, но был сбит пудовым кулаком Ефима. Удар был страшен и лишил жизни полусотника. Он лежал на спине, запрокинув голову, широко раскрыв глаза: изо рта, носа, ушей струйками бежала кровь.
В хоромы ввалилась толпа голутвенных людей, таща за собой пойманных заговорщиков.
Рослый казак выступил вперед. Обращаясь к Разину, сказал:
– Вот эти людишки, Степан Тимофеич, сговорились со стрельцами извести тебя и вернуть старые порядки в городе.
Толпа зашумела, кто-то крикнул:
– Решай, батько, что с ними делать!
Атаман потемнел лицом, тяжело посмотрел на заговорщиков. Те бухнулись в ноги атаману, запричитали:
– Не виноваты мы, атаман! Это Звонарев нас подбивал на худое дело!
Разин коротко распорядился: «Узнать, кто виновен!».

10

Чуть зарозовел восток. Алый свет зари медленно разгорался длинной полосой, охватил полнеба. Тьма отступала, синевой сходила на запад. С реки потянул ветерок. Зашелестели, затрепетали редкие пожелтевшие листья в прибрежных кустах. Печально заскрипела старая ива у главных ворот городка, закачались ее гибкие ветви.
Яик еще спал. В этот предутренний час все погрузилось в сладкий сон, даже дозорные на стенах почти не перекликались, а если и слышались их голоса, то вяло, дремотно.
В это утро Степан Разин был уже на ногах. Атаман провожал свою станицу в Запороги на Чигирин к гетману Дорошенко. Станица была небольшой, в десять человек во главе с есаулом Леской Черкашиным.
Прежде, чем отправить казаков в этот далекий, нелегкий путь, Разин долго с глазу на глаз говорил с Леской. Есаул невесело улыбался: не хотелось ему уходить от своих, но и дорога радовала; была возможность заехать домой на Дон, навестить жену, детей.
– Что нос повесил? – поглядев на Леску, молвил Разин.
– Неохота, батько, в путь пускаться. Скоро начнутся холода, а зимой путь нелегок, сам знаешь.
– Ладно-те скулить. Лучше послушай, что я тебе скажу, и запоминай, потому как поедешь без грамоты: сам ведаешь – дорога опасна, всякое может приключиться. Дорошенко скажи, чтобы как можно скорей помог нам. Потому как время пришло. Чтобы шел он Муромским шляхом на Украины царя. Самое время ударить по южным городам Руси, потому как на Белгородской черте войска мало и города оборонять некем. Ратные люди распущены по домам, а стрелецкие приказы на Волге ловят донских казаков и заставами стоят вдоль дорог.
– Откуда ты, Степан Тимофеич, все это знаешь? – с удивлением спросил Леско Черкашин.
Разин, хитровато улыбнувшись, объяснил:
– У меня, Леско, глаза и уши по всему Дону, Волге и Руси.
– Как это, батько? - вновь удивился есаул.
– А так! Народишко идет к нам отовсюду, с каждым я стараюсь поговорить, а они обо всем мне рассказывают. Вот так-то!
Леско встал, надел баранью шапку, сказал:
– Пора, батько!
– Да ты погодь, не спеши. Вот этот мешок еще захвати с собой, передашь моей Алене. Там дорогие ткани, узорочье, зер: что себе возьмет, что продаст, а то, наверное, трудно ей живет¬ся одной с ребятами. Передай все это так, чтобы никто не видел и не догадался, иначе Корнило живо вас схватит. В общем, поцелуй там за меня ребят моих, Алене скажи, что жив ее Степан. Придет время – заявимся на Дон.
Разин встал, налил в яндову вина, поднес казаку походную. Леско выпил, сколько мог, отдал остальное атаману; тот, допив вино и вытирая рукавом усы, сказал:
– Надо поднести по походной казакам.
– За этим дело не станет, – ответил есаул и захватил небольшой бочонок вина и оловянник.
Вот и допита походная чарка. Станица мигом вскочила в седла резвых коней. Степан сел на серого в яблоках жеребца, что достался ему от Яцына, поехал проводить посланцев за ворота.
За стенами городка все остановились, помолчали. Наконец атаман сказал: «Доброго вам пути, ребята!».
Станица сначала рысцой, а затем галопом помчалась в степь.
Вскоре всадники скрылись за холмами.
Еще долго Разин стоял у ворот, думая: «Засиделись мои казачки. Едят, пьют, всласть с бабенками хороводятся. Не пора ли сводить ребят в поход? А то разучатся пикой да саблей владеть; с ними идти в персидские пределы, а воевать не смогут. Надобно бы елисанских улусных людей мурзы Али пощекотать. Уж больно ретиво татарва служит астраханским воеводам! Людишек, идущих ко мне, перехватывают, со Звонаревым смуту затевают! Уже изветчиков стало опасно посылать, сколько верных людей попало к Али. Нет, нет! Надобно поход против улусных затеять. Вот дождусь Фрола Минаева, так сразу и выступим. Фрол все доподлинно разведает, где стоят татары, как их лучше погромить».
Хотел уже Разин возвращаться в городок, как услышал конский топот. Насторожился, стал вглядываться, ища всадников. Вот из лощины вынырнули верховые. Приглядевшись, Степан узнал Фрола и его людей. Вскоре они поравнялись с атаманом.
– Как съездили? – с нетерпением спросил Разин.
– Все доподлинно вызнал, Степан Тимофеич, и вожей привез. Казаки подвели коней, на которых сидели татары, крепко привязанные к седлам.
Разин заговорил на их языке. Один из татар что-то ответил.
– Что он бает, батько? – спросил Фрол.
– За жизнь свою беспокоится. Говорит, что готов проводить нас к улусу Али, если оставим его в живых.
На 24 день сентября разинское войско выступило в поход. В городе с тремя сотнями казаков остался Федор Сукнин. Многие жители городка высыпали за ворота крепостных стен провожать атамана. Сытые кони и хорошо отдохнувшие казаки спешили в путь. Лошади храпели, стригли ушами, косили дикие глаза, а казаки пили по походной, подшучивали друг над другом, особенно над теми, кто оставался в городке.
– Эй, Михаил! – кричит Василий Соколков седоусому казаку, явно завидуя идущим в поход. – Саблю-то не забыл?
– Иди сюда, я те покажу, – отвечает седоусый.
– Ты его не трогай, – подстроился к разговору Андрей Басыгин, - будь с ним поласковей, может, татарочку тебе привезет поразмяться.
– Да разве он привезет? – с сожалением ответил Василий. - А если и привезет, то все равно попортит.
Седоусый, ухмыльнувшись на то, ответил:
– Я те привезу татарочку годов семидесяти, вот тогда с ней и разминайся.
Слышавшие разговор казаки покатились со смеху.
Вытянув своего жеребца плетью, Разин галопом помчался в степь, а за ним стройно, по сотням поскакали казаки.
Улусинские люди мурзы Али стояли на протоке Смансаге. Разинцам понадобилось сделать несколько хороших переходов. Пленные татары, захваченные Фролом Минаевым, хорошо знали путь и вскоре хитрыми путями подвели казаков к улусу да так, что из едисанцев никто не заметил.
Напасть на улусы Али Разин решил под утро.
Еще чуть забрезжил рассвет, а казаки были на ногах. По сигналу Разина всадники с диким ревом и свистом помчались на татарские кибитки и шатры. Обезумевшие от страха и неожиданности татары выскакивали из своих кибиток, метались, попадали под горячих казацких коней и острые сабли разинцев. Над улусом нависли смерть и страх. В ужасе носились по улусу татарские воины, стараясь найти защиту, но тут же погибали. Было только слышно визгливое ржание коней, топот копыт, лязг сабель да человеческие крики ужаса и тоски, стоны смертельно раненых и умирающих. Разгулявшийся казацкий клинок сеял смерть, брал животы и ясырь.
Мурза со своими ближними успел на конях улизнуть в степь. Напрасно преследовали его казаки. Скрылся Али, канул в безбрежной степи.
Добыча досталась казакам богатая. Дорогая посуда, восточные ткани, узорочье, вино, много съестных припасов, ковры, зер, ясырь, большой табун лошадей, стада баранов.
Особенно нарасхват был ясырь – молодые татарки. Даже кое-где между казаками из-за этой добычи возникали потасовки.
Ефим тоже захватил себе пленницу, молодую красивую татарку, у которой при взгляде на своего хозяина, сразу же выступали слезы и округлялись глаза: так страшен и могуч виделся ей казак. Ефим старался обласкать свою пленницу, гладил ее по голове, довольный, цокал языком, ощупывал грудь и бедра татарки. А досталась она ему нелегко. Можно сказать, силой отобрал Ефим ее у Никиты, молодого, недавно появившегося в казацком войске мужика. Получилось так, что за убегающей пленницей кинулись оба казака. Тут и зашел у них спор, кому владеть ясырем. Никита бросился на Ефима с кулаками, но получил такую затрещину, что волчком закрутился на месте и сразу же свалился, как подкошенный.
– Не трогай мой ясырь, – сказал могучий казак, уводя пленницу.
– Забери всех, а эту отдай! – простонал лежащий Никита, – все равно - украду!
Ефим вернулся, подсунул пудовый кулак к носу мужика и прорычал:
– А это ты видел?! Я те украду!
– Все равно украду, – упрямо ответил на угрозы Никита.

***

Отяжелевшие от добычи казаки весело возвращались в городок. До Яика оставался один переход. Наступающую ночь они решили провести в степи.
В своем временном стане наварили баранины, баловались вином, но понемногу, потому что Разин строго-настрого запретил напиваться, сказав, если увидит кого-либо пьяным, лишит ясыря и добытого барахла. Немного выпив и плотно закусив, казаки пошли – кто спать, кто побалагурить в компании друзей.
Ефим уединился со своей молодой татарочкой в небольшом шатре. Уже перед утром, лаская податливое тело пленницы, вдруг почувствовал казак, как будто кто-то проник в его шатер. Не успел Ефим что-либо предпринять, как получил страшный удар по голове и лишился сознания.
Иван Черноярец в это утро проснулся рано, что¬бы проверить дозор. Рассвет еще только-только забрезжил. Вдруг Черноярец заметил недавно прибившегося в их войско мужика Никиту, который торопливо привязывал к седлу с чем-то мешок, а второй, громадный, лежал у ног жеребца.
Иван удивился: «Куда бы это он в такую рань?» – и, заподозрив что-то неладное, крикнул:
– Ты это куда надумал?
Никита мигом вскочил на коня и галопом помчался в степь;
– Стой! Стой! – закричал Иван и выстрелил из пистолета в воздух, но где там? – Никиты уж и след простыл.
Иван Черноярец и несколько разбуженных выстрелами казаков подошли к большому мешку. Иван осторожно с опаской развязал мешок, и каково было удивление всех, когда из мешка показался Ефим, голый, со связанными руками и тряпкой во рту. Он мычал и дико вращал глазами, налитыми кровью.
Черноярец осторожно срезал толстые ремни с рук Ефима, вытащил из глотки казака кляп, который оказался шароварами татарки. Как только Ефиму освободили глотку, он стал страшно ругаться в адрес Никиты. Окружившие его казаки, поняв, в чем дело, хохотали до упаду, а иные падали и катались по земле от смеха. Круг любопытных с каждой минутой рос, заливистый хохот вперемешку с колкостями далеко разносился в утреннем прозрачном воздухе.
Опомнившись, Ефим метнулся в шатер.
Прискакали из степи дозорные, ведя в поводу лошадь со связанным Никитой; красивая татарочка сидела за спиной у одного из дозорных.
– Ефим! Ясырь твой вернули! – кричали казаки.
– Брось врать! – рыкнул из шатра Ефим.
– Правду говорим, – сказал седоусый Михаил и втолкнул пленницу в шатер.
Вскоре из шатра показался Ефим. Он широко улыбался – видно, рад был возвращению татарки.
– Спасибо, ребята, с меня бочка вина! – пообещал Ефим, обращаясь к дозорным.
– А с этим что будешь делать? – спросили дозорные, показывая на Никиту, который, потупясь, все еще сидел в седле.
– За воровство добычи наказать его по казачьему обычаю! – гневно закричали казаки.
– Я сам его накажу, – сказал Ефим.
– Нет, так не пойдет! Мы должны судить его кругом! – шумели разинцы.
– Пусть сам накажет, – поддержал Ефима подошедший Степан. Крикуны стихли.
– А ну, ребята, снимите его и развяжите руки, – попросил Ефим.
Никиту быстро сняли с коня, развязали руки, поставили в центр образовавшегося круга. Ефим медленно подошел к незадачливому мужику и дал ему такую оплеуху, что тот без сознания покатился к ногам гогочущих казаков.
– А теперь пущай идет, – сказал Ефим, не глядя на лежащего в забытьи Никиту, – и дня три не показывается мне на глаза!
Вернувшись в Яицкий городок, разинцы дуванили захваченные у мурзы Али богатства. Истово делили едисанские животы и особен¬но – ясырь. Снова кричали казаки и жители городка славу удачливому атаману. Снова казацкому войску была утеха, снова разинцы пировали.

11

Прошла зима. Наступил март. И в воздухе появился особый запах, напоенный свежестью, влагой и тонким ароматом весны. Наступило время оттепелей, первых проталин, ярких солнечных дней, когда все в движении, пробиваются первые подснежники, набухают почки на деревьях, птицы разноголосо и неутомимо поют песни весны, а по утрам на лужицах и ручьях замерзает хрупкий, тонкий ледок. Вот и застучала капель, потекли мутные быстрые ручейки, с моря от персидских берегов подул теплый ветер. Пришла долгожданная весна.
Казаки, проведшие зиму без дела, снова заговорили о походе за море. В Яицкий городок отовсюду прибывали люди по одному, по несколько человек, а иногда целыми ватагами.
Степан Разин и его есаулы стали хлопотать о запасах съестного, оружия и военного снаряжения для похода. Кузнецы городка были загружены до предела работой по изготовлению пик, ножей, сабель, бердышей, топоров и гвоздей.
Стали уже разинцы поглядывать на струги, подумывать, как бы начать латать старые да строить новые.
Однако события, которые вскоре произошли, отвели думы и действия казаков, задержали на некоторое время намерения разинцев.
Казацкий разъезд есаула Минаева захватил в степи недалеко от городка калмыка, изветчика Дайчин-тайши.
Когда разъезд вернулся в городок, Разин в это время был в кузнице, где Иван Красулин занимался со своими людьми по изготовлению оружия и всякого необходимого снаряжения для похода. Слышался перестук кузнечных молотов. Особенно было интересно наблюдать атаману, когда из горна выхватывали раскаленную почти добела железную болванку или толстый прут и начинали колотить большими и малыми молотами. Это был настоящий праздник; гулко и тяжело стучал большой молот, звонко и голосисто - малый. Снопы искр летели после каждого удара. Вскоре раскаленное железо начинало краснеть, затем становилось малиновым, и болванку снова бросали в горн. Подручные начинали раздувать меха, а кузнецы, смахивая пот со лба, ворочали клещами железную заготовку.
Степан долго разговаривал с Иваном Красулиным о том, что и как делать для похода, сколько еще нужно отковать в кузнице оружия, и уже уходя по своим делам, спросил:
– Много ли гвоздей изготовили для строительства лодок?
– Гвозди, Степан Тимофеич, делаем. Вот железа маловато, – ответил Красулин, подводя атамана к бочке с гвоздями. Разин взял горсть гвоздей, посмотрел их, похвалил:
– Хорошо сработано! Молодцы! Сегодня же пришлю вам бочонок вина, а насчет железа, Иван, не горюй. Завтра заставлю казаков пройти весь городок, собрать все, что сделано из железа, и принести тебе в кузницу.
Затем Степан направился к плотникам, которые готовили плахи и брусья для будущих судов, но по пути его догнал запыхавшийся Иван Черноярец и с тревогой в голосе заговорил:
– Вот ты где, атаман! Весь уж городок обегал, разыскивая тебя. Там Фрол Минаев привез изветчика-калмыка. Тот говорит, будто Дайчин-тайша и Мончака-тайша с большим войском идут на городок.
Разин остановился, сдвинул шапку на затылок, с досадой сказал:
– Вот сволочи, эти астраханские воеводы, уже и калмыков против нас натравили! Пойдем!
Есаул с Разиным спешно зашагали в приказную палату. Атаман сразу же подошел к пленному, вперил в него свой обжигающий взгляд.
Калмык был кряжистый, плотный, скуластый, его узкие глаза настороженно следили за казаками, но под взглядом Разина он съежился, опустил голову.
– Где это ты его, Фрол, взял? – спросил Степан, с одобрением поглядев на есаула.
– В Сухой балке, что недалече от городка, прятался. Видно, высматривал укрепления.
Разин приблизился к пленнику, сел с ним рядом, заговорил по-калмыцки. Пленник что-то отвечал ему, согласно кивал головой, настороженно ощупывая своими раскосыми глазами окружающих его людей.
Закончив говорить с калмыком, атаман сказал:
– Сознался он, что идут к городку Дайчин-тайша и Мончака-тайша с улусными людьми числом в десять тысяч сабель. Хотят забрать наши животы и ясырь.
– Надо готовиться к встрече. Проверить стены. Денно и нощно выставлять на стенах усиленный караул, – сказал обеспокоенный Иван Черноярец.
– Вот же гады, поганые! – взвинтился Фрол, выхватывая саблю. – Дозволь, батько, я ему голову срублю, – попросил есаул, показывая на калмыка.
– Не трогай его, Фрол. Я жизнь ему обещал, если он мне все расскажет. Пока посадите его под стражу, а там видно будет.

***

Дайчин-тайша под стены городка подступил вскоре. Проснулись жители Яика, а городок окружен калмыками со всех сторон.
Степан Разин вышел на стену, чтобы посмотреть противника. Люди Дайчин-тайши плотным кольцом обступили городок. Они уже поставили свои юрты, разожгли костры, варили махан. Калмыки сновали на своих низкорослых лошадях. Из стана врага то и дело доносилось ржание коней, крики воинов. Шатер Дайчин-тайши стоял на холмике, к нему и от него постоянно спешили верховые всадники. Зоркий взгляд Разина уловил, как из шатра вышел сам тайша со своими приближенными, как подвели им коней. Дайчин и его свита вскочили на коней и помчались под стены городка. Приблизившись на безопасное место, Дайчин крикнул:
– Где атаман ваш?
Со стены раздался сильный, низкий голос Степана:
– Аи, аи, Дайчин-тайша, что же ты нашу дружбу забыл? Или не помнишь, сколько раз мы с тобой сиживали в шатре, когда я был у вас государевым послом, как угощался за моим столом, как уверял меня в любви и приятстве.
– Помню все, атаманка! – крикнул в ответ тайша. – Но тогда ты был государев слуга, а сейчас – вор.
– Я и сейчас государев слуга, – крикнул, усмехаясь, Разин.
– Не! Не обманешь, Степанка!
Обратившись к Черноярцу, стоящему тут же, Разин попросил:
– Пальни-ка в них сразу из трех пушек.
Пока атаман говорил с калмыками, переходя то на калмыцкий, то на русский язык, казаки зарядили пушки, зажгли фитили. И когда расхрабрившийся тайша начал гарцевать на своем коне под самыми стенами городка, дразня разинцев, вдруг, как гром, грохнули пушки. С перепугу конь у тайши упал на задние ноги. Тайша от неожиданности вылетел из седла, но быстро вновь вскочил на своего коня, выхватил из ножен кривую саблю, погрозил в сторону Яика и помчался, сопровождаемый свитой, к своему шатру.
Казаки на стене, задрав бороды, хохотали от души.
– Вот пужнули мы их, так пужнули! – радовался Фрол Минаев.
– Может, рискнем на них напасть? – предложил Сукнин.
– Нет, ребята, шибко много их, не одолеть нам в поле калмыков. Лучше пусть на стены лезут. Мы их тут поболе на тот свет отправим. Раза два на стены сходят, и отойдет охота. Они же не свычны крепости брать. Это в степи они мастаки со своими хитростями, но в бою против казацкой сабли слабы, – уверенно сказал Разин.
– Как думаешь, Степан, пойдут они сегодня на приступ? – спросил Черноярец.
– Нет, разве что завтра, но все равно следить за ними надобно в оба. К утру натаскать на стены камней. Кипятить в котлах смолу и воду. Готовьте длинные пики и палки, чтобы сбивать их со стен.

***

На приступ городка Дайчин-тайша повел своих воинов утром следующего дня, когда солнце только-только взошло. Калмыки со всех сторон ринулись на стены. Они ставили лестницы и лезли вверх. Защитники Яика кидали в них камни, обливали кипятком, смолой, сталкивали пиками, а воины тайши все лезли и лезли. Казалось, этому не будет конца. Над городком навис пороховой дым, стоял страшный грохот от стрельбы из пушек и пищалей. Калмыки с диким визгом падали со стен, сраженные острыми казацкими саблями и пиками. Вокруг был слышен лязг сабель, крики раненых, стоны умирающих.
Там, где стена была менее укреплена и не было пушек, калмыки поставили стенобитное орудие. Огромное бревно, подвешенное на цепях, воины тайши установили под навесом. Множество штурмующих раскачивало бревно и било по одному и тому же месту в стене.
Казаки отчаянно палили из пищалей, бросали огромные камни на врага, но все старания разинцев были безуспешны, калмыки под навесом были недосягаемы.
Воины тайши упорно били и били в стену. Наконец, она треснула и обрушилась, образовав узкий проход. В пролом ринулись вражеские воины, но казаки во главе с есаулом Федором Сукниным расстреливали их из пищалей, рубили саблями.
Сделав несколько попыток прорваться в пролом, калмыки отступили. Наступила короткая передышка. У пролома появился Разин. Возбужденный от схватки с врагом, увидев пробитую стену, атаман крепко выругался, затем приказал:
– Живо тащите пушки к пролому.
Через некоторое время пушки были установлены, заряжены, и, как только калмыки вновь ринулись в пролом, разинцы ударили из них. Нападающие отступили и больше уже не пытались проникнуть в город через пробитую стену.
Увидев невдалеке Ивана Черноярца, Разин подвел его к пробоине и приказал:
– Бери всех плотников, каменщиков и заделайте пролом, а их стенобитное бревно облейте смолой и подожгите.
Прошло совсем немного времени. Бревно и навес запылали огромным костром да так жарко и неистово, что калмыки не могли к нему подступиться.
Воины Дайчин-тайши, не имеющие опыта в штурме крепостей, не смогли подняться на стены городка. Потеряв много убитых и тяжело раненных, они вскоре отступили в свой стан.
Со стены атаман пристально наблюдал за врагом, долго прислушивался, затем, обернувшись к есаулам, уверенно сказал:
– Все, больше не сунутся! Еще день-другой постоят под стенами городка и уйдут в степь. Не по зубам оказался калмыкам яицкий орешек. Это им не в степи хитростями заниматься.
– А может, хитрят? – засомневался Иван Чемкиз.
– Нет, больше не сунутся, но догляд за ними учинить надобно.
Через два дня под вечер в лагере калмыков началась непонятная суета и оживление. Казаки насторожились, стали готовиться к отпору очередного штурма.
Узнав о необычном поведении врага, на стены города поднялись атаман и есаулы. Все стали наблюдать за противником. Между тем, калмыки разбирали юрты и вьючили своих лошадей и верблюдов. Стало ясно: враг уходит.
Через час вместо шумного лагеря под стенами Яика остались лишь следы кострищ, объеденные кости, остатки человеческого и конского помета да взрытая копытами лошадей земля.

12

В астраханской приказной палате за дубовым резным столом сидели Иван Семенович Прозоровский и Яков Безобразов. Говорили они с глазу на глаз. Очень важное дело поручалось голове Безобразову: вести поиск в Яицком городке государевых изменников. Обсуждали они этот вопрос неспешно, основательно.
Яков Безобразов - человек среднего роста, широкоплечий, с черной окладистой бородой, лицом смугл, на нем выделяются яркие с искоркой голубые хитроватые глаза.
Голова был весь во внимании, почтительно слушал, что говорил ему воевода Прозоровский;
– Стрельцов тебе даю немного, нет пока у меня более людей, не подошли еще многие стрелецкие полки. Но пойдут с тобой астраханские мурзы со всеми своими татарами.
– Не способны брать крепости татары. Они только в степи хороши – и то, как горох. Налетят на врага и рассыпятся по равнине. Трудно их потом собрать в единый кулак, – разочарованно произнес Безобразов.
Выслушав Якова, Прозоровский строго-настрого приказал ему:
– Промысел над городком чини, но на приступ не ходи, постарайся на это дело послать калмыков, обещай им все: животы и ясырь.
– Не знаю, уговорю ли я их. После неудачной попытки взять городок, вряд ли они вновь пойдут на штурм.
Поерзав на сидельнице, Прозоровский почесал бороду, задумался. Затем, тяжело вздохнув, молвил:
– Если калмыки на взятие городка не пойдут, то постарайся хотя бы уговорить воров или задержать их там подольше – до прихода стрелецких полков. И еще, Яков, самое главное – бойся коварства Разина.
– Это мне уже известно: буду начеку. Шибко-то за стенами не нахитришь, – самоуверенно ответил Безобразов.
– Попробуй уговорить атамана принести вины государю, когда его со всех сторон обложишь. Обещай ему, мол, если на Дон вернется, государь простит ему воровство и расправы над казаками чинить не станет.
– Попробую, Иван Семенович, может, что и получится. Только сомневаюсь, уговорю ли я добром этого супостата.

***

Не успели казаки избавиться от калмыков, как над городком нависла новая беда. Подступил под самые стены Яков Безобразов со стрельцами. Перерезал все пути, ведущие в Яик. Прекратился приток людей в казацкое войско. Изветчики, посланные Разиным, не смогли вернуться в городок.
Прошло несколько дней с тех пор, как Безобразов обложил город, но каких-либо военных действий к штурму крепости не предпринимал.
Степан Разин в окружении есаулов поднялся на городскую стену. Окинув цепким взглядом лагерь Безобразова, с удивлением сказал:
– Что это медлит воевода, на штурм не идет? Стоит под стенами, будто на отдых пришел.
– Поди, мудрит Безобразов. Наверно, калмыков поджидает, чтобы вместе ударить, – рассудил Сукнин.
– Кто его знает? Но калмыкам мы хорошо всыпали, так что едва ли у них еще охота появится снова идти на приступ городка, – ответил Разин.
– Кабы не взяли нас, Тимофеич, здесь в клещи! – в тревоге сказал Чемкиз.
В лагере Безобразова заметили на стенах атамана и есаулов. Там началось какое-то оживление, и вот к воротам города подошли два человека и попросили впустить их для переговоров.
– Впустите, ребята, гонцов, – попросил Разин воротных казаков.
Гонцов повели в бывшую приказную палату. Там атаман усадил их на лавку, сел рядом и, лукаво улыбаясь, спросил:
– Ну что, боярские служилые, скажете?
Один из послов, который постарше, заговорил:
– Повинись, атаман, перед царем за воровство, пока не поздно. Вернись на Дон. Прекрати чинить зло над купцами и государевыми людишками.
Степан Разин внимательно выслушал гонца, затем ответил:
– Напраслину вы плетете. Никаких вин я за собой не ведаю. А что пошарпали немного купчишек да освободили колодников, так разве может свободный казак не взять богатые животы, награбленные у народа, или не освободить зазря закованного человека. Разве это вины?!
Гонец что-то хотел еще сказать в ответ атаману, но Разин его остановил, бросив:
– Идите, служилые, к своему воеводе и скажите ему, что виниться мы не собираемся.
Гонец порывался еще что-то произнести, но Разин властно его перебил:
– Молчи! Идите отсюда, если голова дорога! Посланцы воеводы Безобразова заспешили из города.
Как только проводили послов, Разин сказал, обращаясь к Черноярцу:
– Что-то у Безобразова не ладится, раз гонцов для переговоров шлет.
– А может, время тянет, чтобы подмога подоспела, – ответил есаул.

***

В шатре сидело трое: голова Янов Семен – низкорослый, с торчащими в разные стороны непокорными соломенными волосами, с тонкими губами, Микифор Нелюбов – ростом высокий, сутуловатый, с раскосыми зелеными глазами и воевода Яков Безобразов.
– Завтра пойдете к Разину послами. Как хотите, но постарайтесь его уговорить прекратить воровство, – сказал воевода.
– Едва ли Стенька отстанет от воровства. Не поддастся он никаким уговорам, – заявил Янов.
– Но надо что-то делать?! Приказ астраханского воеводы: как можно дольше задержать Стеньку в городке, пока не уговорим калмыков или не подойдут полки стрельцов, – с тоской в голосе сказал Безобразов.
– А что Дайчин-тайша разве не хочет взять животы и ясырь у Стеньки? Он ведь клялся, что возьмет? – спросил у воеводы Семен Янов.
– Говорил я с тайшой. Боится он идти на приступ. Больно сильный отпор казаки ему дали. Теперь он не соглашается. Говорит, мол, давай вместе, – ответил воевода.
– А он животы и ясырь возьмет, – ввернул Нелюбов.
– Уж очень хитер тайша! – воскликнул Янов.
Воевода встал, прошелся по шатру и, остановившись напротив Янова и Нелюбова, сказал:
– Постарайтесь уговорить вора, а если не получится, то припугните его большою силою, которая будто уже на подходе. Надо как-то его задержать, чтобы не ушел в море.

***

Атаман восседал в кресле в Яцынских хоромах, разговаривая с ближними, когда ввели к нему гонцов Безобразова.
Федор Сукнин, приведший послов, дурачась, представил их атаману:
– Послы от воеводы Безобразова! Голова Янов и голова Нелюбов!
Разин, подбоченясь, усмехнулся:
– Что-то послы от воеводы зачастили? Я думал, вы крепость пришли брать, а вы, оказывается, свычны только по гостям шастать.
Самолюбивый Янов вспыхнул и, оскорбленный словами атамана, резко ответил:
– Лучше в гости ходить, чем быть вором и изменником государю!
– Это мы-то воры?! – зашелся вдруг Разин. Улыбка мигом слетела с лица атамана, глаза метали молнии, рука потянулась за пистолетом.
Вокруг все притихли.
А Янов уже не мог остановиться, стал ругать казаков за измену, стращать их карами небесными и земными. Голова или в злости зашелся, или умышленно хотел напугать атамана. Только не знал он крутого нрава Разина. Ошибся голова, и ошибка стоила жизни послам.
– Фрол! – крикнул атаман.
– Что, Степан Тимофеич? – выступил Фрол Минаев.
– Повесить этих боярских прихвостней на воротах! Пусть все видят, как жалует атаман боярских да воеводских служак да изменников государевых!
– Сам ты изменник! – крикнул в ярости Янов.
– Ах, я изменник?! – взревел Разин, выдернул из ножен саблю, но тут же, раздумав, вложил ее назад. – Пусть лучше повесят вас на воротах! Уведите их с глаз моих!
Упирающихся, побледневших послов увели.
– Что теперь, атаман, делать будем? – спросил озадаченный поступком Разина Черноярец.
– Седлай коней! На воеводу пойдем! Он сейчас не готов к бою, видно, гонцов ждет.
– Вот это дело! – сверкнув очами, воскликнул обрадованный Якушка Гаврилов.
Есаулы заспешили к казакам, чтобы готовиться к бою...

***

Безобразов с нетерпением ожидал возвращения своих посланцев. Прошел час, другой, а гонцы не возвращались. «И что они там делают так долго? - думал воевода. - Может, обед им Стенька закатил или что случилось? От этого супостата всего можно ожидать!».
Обеспокоенный долгим ожиданием, воевода стал прохаживаться по шатру, не зная, куда себя девать. Безобразову показалось душно, и он вышел из шатра. Стал всматриваться в сторону городка с одной мыслью, которая сверлила его мозг: «Что случилось с послами?».
Неожиданно ворота Яицкого городка распахнулись настежь.
– Слава тебе господи, возвращаются! – обрадовался воевода. Но каково было его изумление, когда он увидел, что из ворот на всем скаку вынеслись казаки на резвых конях, сверкая клинками кривых сабель, которые держали в ловких и сильных руках. Разинцы с гиканьем и свистом мчались на лагерь стрельцов.
Не ожидавшие нападения стрельцы и татары забегали, ища спасения от неминуемой гибели.
Безобразов в страхе попятился за шатер к своей лошади, которая, к его счастью, была оседлана и стояла привязанная к коновязи. Когда воевода вскочил на коня, топот копыт казацких лошадей был совсем рядом. Яков Безобразов сильно хлестнул коня плетью и помчался в степь в сторону Астрахани, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, нет ли погони.
Казаки налетели, как вихрь, на стан стрельцов, захватили большую добычу, а более сорока служилых сразу же перешли на сторону атамана. Остальные же либо успели ускакать, либо пали под казацкими саблями.
Степан Разин гарцевал на своем сером в яблоках жеребце у шатра Безобразова и сожалел:
– Эх, зря, ребята, упустили голову! Как он мне нужен живым! Спрос с него надо взять, что там астраханские воеводы надумали против нас!
Подъехал Черноярец к атаману и, весело улыбаясь, сказал:
– Знатко мы их пужнули! Теперь им надолго хватит! Все свое снаряжение с перепугу оставили.
– Все забрать в городок. Добро раздуванить, оружие раздать казакам, – приказал атаман.
В Яик разинцы снова возвращались победителями. На многих телегах везли добычу, порох, оружие. Снова жители кричали:
– Слава атаману!
– Слава батьке нашему Степану Тимофеичу!
Вместе со всеми радовался новой победе и атаман. Он приветливо улыбался народу, царственно восседая на резвом жеребце. Поискал атаман глазами Ефима, а найдя, подозвал к себе поближе. Когда казак подъехал, Степан попросил:
– Спой-ка, Ефим, веселую песню!
Сверкнув глазами, встряхнул русые кудри и запел казак:

Ах, по мосту, мосту
По калиновому...


Почти все казаки, въезжающие в город, подхватили:

Ай-лели, ай-лели,
по калиновому...


Сильный голос Ефима вывел еще веселее, с озорством:

По второму-то мосточку
По малиновому,
Ай-лели, ай-лели, по малиновому.
Туда шел, прошел
Молодой казак,
Ай-лели, ай-лели, молодой казак.


Разудалая веселая песня, подхваченная множеством голосов, будоражила жителей городка. Люди чувствовали, что будет праздник – неудержимый, веселый, в честь новой победы атамана над воеводами.

13

Всю зиму из Москвы на Дон шли письма. Ругала Москва донского атамана за неразворотливость, за большую смуту на Диком поле. Требовал посольский приказ от имени государя Алексея Михайловича унять казаков не силой, так уговорами. Но ничего не мог сделать Корнило Яковлев, перестала внимать голытьба войсковому атаману. Стал подумывать он о своей отставке. Не хотелось уступать власть, но хитрый старик знал, что лучше переждать это смутное время, а руководить всем исподтишка. Долго думал, кого бы поставить атаманом, и в конце концов выбор пал на Михаила Самаринина. Знал Корнило, что домовитый казак и ретивый служака давно рвется к власти. «Пусть в это смутное время шею себе свернет, а там видно будет», – думал войсковой атаман. Чтобы уладить дело миром со Степаном Разиным, войсковые старшины для переговоров на Яик решили послать бывалого казака Леонтия Терентьева, который с большим трудом согласился проделать длинный путь – и то лишь тогда, когда его попросил Корнило.
Войсковой атаман снабдил Леонтия грамотами от самого государя Алексея Михайловича, составленными в Астрахани, и грамотой войска Донского, в которых просили Разина вернуться на Дон, распустить по домам казаков; будто сам государь прощает казакам вины за содеянное и указывает прекратить поход, встать под руку войскового круга.

***

Измученный нелегкой и долгой дорогой, Леонтий Терентьев - казак, высокого роста, широкий в кости, лицом добродушный, темноволосый, с мясистым носом, с живыми открытыми серыми глазами, подъехал к Яицкому городку. Ворота в город были заперты. Посланец, стал рукоятью плети стучать.
– Эй ты, чего долбишься? – вдруг раздался чей-то голос над Леонтием. От неожиданности посланец оторопел и, подняв голову вверх, увидел стоящего на стене молодого казака.
– Впусти в городок! Я от войска Донского с грамотами к вашему атаману приехал.
Казак постоял в раздумье, почесал затылок, молвил:
– Сам пустить не могу, надо к есаулу сходить, – и скрылся за стеной. Время тянулось долго. Караульные и воротные, прохаживаясь по стене, разглядывали всадника. Наконец, на стене появился Иван Черноярец, вглядевшись в седока, узнал его, крикнул:
– Здорово, Леонтий!
– Здорово, коли не шутишь, – вяло ответил Терентьев.
– Ты откуда взялся?
– Грамоты от государя и войска Донского везу вашему атаману. Да впусти же, наконец, меня в городок! – взмолился уставший Леонтий.
Черноярец распорядился впустиь посланца. Протяжно заскрипев ржавыми петлями, они приоткрылись. Терентьев не спеша въехал в ворота и сразу же спешился, стал разминать затекшие ноги.
Подошедший Черноярец расспрашивал:
– Знать, Леонтий, теперь у Корнилы в послах служишь? Как там на Дону?
– Смута, Иван, кругом. Все так и бредят вашим походом за море. Корнило из-за всего этого от атаманства хочет отказаться. Голытьба шумит по Черкасску. Москва грамотами завалила. Юрий Долгорукий только и знает, что грозит.
– А кто атаманить собирается за Корнилу?
– Говорят, будто Самаринина хотят крикнуть на кругу. Черноярец усмехнулся, произнес:
– Знает Корнило, кого за себя оставить.
– Веди, есаул, теперь к атаману, – потребовал посланец.
Разин уже прослышал, что приехал гонец от Корнилы и даже от самого государя с грамотами. Он успел приодеться и восседал на богато украшенном красного дерева креслице, под ноги был брошен дорогой рытный ковер с затейливыми узорами. Напротив Разина стоял столик, тоже красного дерева, заставленный яствами и дорогими заморскими винами. А на лавках сидели есаулы, разодетые в дорогие кафтаны, при дорогом оружии. Хотелось казакам показать земляку свои богатства и удачу в походе. Знали, что обо всем увиденном Леонтий расскажет на Дону, поэтому старались не ударить в грязь лицом.
Когда ввели посланца войска Донского, есаулы непринужденно попивали винцо, вели степенные разговоры.
При входе Терентьева все притихли. Степан строго поглядел на посла, сказал:
– Здорово, Леонтий! За каким делом здесь оказался?
Терентьев молча подал грамоты атаману, а тот передал их казначею Григорию, коротко приказал: «Прочти!».
Григорий не спеша, нараспев стал читать вслух грамоты.
В них войсковой атаман, астраханские воеводы и царь просили казаков и атамана Степана Разина, прощая их прежние грехи, прекратить воровство, не трогать государевых людей, вернуться на Дон под власть войскового атамана. А если казаки будут по-прежнему принимать к себе гулящих людей и продолжать творить воровство и злодейство, то будут наказаны жестоко от имени государя великого Алексея Михайловича.
Пока казначей читал, Леонтий рассматривал есаулов, из которых он многих знал как голутвенных, никчемных казаков. Только и знали они в Черкасске драть глотки на кругу да в кабаках деньги пропивать. А теперь он их узнавал и не узнавал. Все богато разодеты в дорогие кафтаны, сафьяновые сапоги, оружие украшено зером и серебром. В таком наряде даже самые богатые казаки в Черкасске в большие праздники не хаживали. А атаман – тот и вовсе в золоте да серебре. Изменились казаки не только одеждой, но и в лицах у них было что-то решительное, властное, особенно Разин – восседает на своем креслице, будто боярин какой. Леонтия даже робость одолела, когда он глянул на атамана. Уж больно важен был Стенька!
После того как казначей кончил читать, казаки думали, что Разин вот-вот зайдется в ярости и прикажет садить в воду посланника. Но атаман молчал. Потом вдруг милостиво улыбнулся, пригласил Леонтия за свой стол откушать заморского вина. Говорил Разин ему ласковые речи, а в душе ликовал. Понимал Степан, что заставил думать о себе войско Донское, государевых людей и даже самого царя. Значит, идет о нем слава повсюду. И пытаются теперь его увещать обещаниями, наладить дело миром. Но главное для него сейчас – выиграть время, дождаться, когда вскроется ото льда Яик, чтобы уйти в море.
Сидели за столом в палате атаман, ближние есаулы и посланник, вели разные разговоры, но дела Степан Разин не касался, не спешил с ответом. Только подливал вино в чарку Терентьева, а тот уже захмелел, но все-таки прямо спросил у атамана:
– Когда, Степан Тимофеич, ответ дашь о своем решении?
– Завтра соберем круг. Народ и решит сам, что ему делать, – ответил атаман и подмигнул есаулам.
Утром па площади собрался люди. Шумел говорливый, неугомонный круг. Казалось, не было силы, которая могла бы заставить его замолчать, привлечь внимание. Но вот на крыльцо приказной палаты упругой походкой, с лихо заломленной на затылок бараньей шапкой вышел Степан Разин. Шум огромной толпы разом смолк. Атаман обвел жгучим взглядом всех собравшихся и, печально покачав головой, сказал:
– Товарищи мои! Казаки! Опять нас винят воеводы, а вместе с ними и донской атаман, что мы делим добро богатых купцов, бояр да их прислужников между вами, простыми людьми. Говорят про нас, будто мы воры и изменники! Правда ли это, добрые люди?!
Круг неистово взревел, забурлил, засвистел, зашелся в протестующем крике.
Когда страсти улеглись, Разин, показав на Терентьева, продолжил:
– Вот донской атаман послал нам человека, будто с настоящими грамотами от царя и астраханского воеводы, мол, прощают они нам все вины и просят вернуться назад на Дон! Вернуться, конечно, можно, это не трудно. Но куда? К кому? Опять жить нищими и убогими, чтобы вас по-прежнему заставляли с утра до вечера работать на кровососов. А вспомните, ели ли вы хоть раз досыта за ваш тяжелый труд? А иногда и вообще не имели даже куска хлеба! А теперь кто вы?! Свободные люди! Сами себе хозяева! Сегодня сами решаете свои дела и заботы! Едите вволю, одеты богато! Никто не имеет права обидеть вас, заставить работать за так! Впереди ждет вас привольная и радостная жизнь, где все будут друг другу равны, все будут друг другу братья! Где же вы еще такую жизнь себе найдете? Кто вам разрешит так привольно жить и добытое в бою и в труде добро отдаст вам? Никто!
Умел Степан Тимофеевич говорить, умел зажечь людей своим страстным словом, приковать внимание горячим, пронизывающим взглядом. И в этом ему не было равных. Простая речь Разина навсегда западала в человеческую душу, каждый ее понимал, надеялся, что жизнь его изменится обязательно к лучшему. Ловили люди каждое слово атамана, внимали его призывам. Слушая сильный голос Степана, они невольно вспоминали свою бесправную, убогую и безрадостную жизнь в беспросветном труде, за который они в лучшем случае могли получить удар плети. И не было у них ничего хорошего: ни будущего, ни прошлого, а лишь щемящая от безысходности тоска. И вот сейчас у них впереди засветил огонек надежды, многие поняли, что они еще люди, и от всего этого у многих, стоявших в казацком кругу, наворачивались скупые слезы. Подкатывался к горлу комок обиды за прошлое, за загубленную жизнь, за мучения. В глазах блестели слезы радости за нечто новое, пока еще неведомое, но много обещающее будущее, светилась вера в лучшую вольную жизнь!
Кончив говорить, атаман дал сказать слово посланнику. Бодро, с уверенностью начал речь Леонтий:
– Казаки, зачем пошли вы против воли государя? Опомнитесь, пока не поздно! Расходитесь по своим куреням, распустите стрельцов и пришлых людей по домам! Бросьте заниматься воровством, бросьте думы о походе, идите назад на Дон, пока государь вас прощает!
В круге все нарастал и нарастал на речь посланника ропот, а потом вдруг казацкая вольница разразилась криками, свистом и страшной руганью;
– Гоните в шею посланника!
– Посадить его в воду!
– Хватит того, что из нас кровь сосали!
– Нечего его слушать!
– Бейте его!
Круг вмиг яростно забурлил, задвигался, отдельные казаки полезли ближе к крыльцу, стараясь ухватить Терентьева за кафтан. Еще немного – и разъяренная толпа захватит посланника, а там изомнет, затопчет.
Но тут вышел вперед Степан Разин, поднял руку, и круг снова затих. Повернувшись к посланнику, атаман громко сказал:
– Слышал, Леонтий, что говорят тебе казаки? Не хотят они возвращаться вновь под боярское да воеводское ярмо! – вытащив из кармана грамоту, потряс ею в воздухе и крикнул:
– Да разве это настоящая грамота, ведь в ней государь нас прощает как воров? А мы ему слуги! Не верим мы этой грамоте! Это воеводы сами ее сочинили! Любо я говорю, казаки?
– Любо! Любо! – закричал круг в тысячу глоток. И снова заволновалась и забурлила на площади многочисленная толпа.
– Когда привезешь нам настоящую грамоту от государя, - продолжал атаман, – тогда мы и разойдемся по родным куреням и стрельцов распустим. Пусть идут, куда пожелают.
– Любо! Любо! – кричал круг.
– А раз так, братцы, пусть посланник едет назад в Астрахань, в войско Донское да передаст, что нам нужна истинная государева грамота и милость, а не боярская.
– Любо я говорю?
– Любо! – кричал круг.
Степан слушал выкрики и радовался в душе, что так все повернулось. Была у атамана на этот счет хитрая задумка: «Пусть привезут новую грамоту. А время идет. Пока ходит посланец туда-сюда, Яик к тому времени вскроется, уйдем от государевых людей за море, поминай нас тогда, как звали!».

14

Царь Алексей Михайлович, прозванный боярами за свой характер тишайшим, был тучен, круглолиц, темноволос, с темно - карими печальными глазами. Нрава он был покладистого, но, как в народе говорят, в тихом озере все черти сидят, потихоньку и осмотрительно он вел свою политику. Бояре про него говорили: «Тишайший сам себе на уме».
Ступая тяжело, вразвалочку, в собольей шубе, вышел он на кремлевский двор.
Стояла теплая солнечная погода. Небо поражало своей голубизной, а воздух был напоен особым ароматом, который можно чувствовать только весной. Под весенними лучами солнца снег огруз, стал водянистым, пробивались ручейки, с крыш по длинным сосулькам бежала быстрая капель.
Выбирая чистые места, Алексей Михайлович переступал через ручейки и лужицы, дабы не замочить красные сафьяновые сапоги. Прошелся он по двору, стало ему в шубе жарковато. Неспеша поднялся на высокое крыльцо, там были тень и прохлада. Весенний воздух взбодрил царя, и ему вдруг захотелось сесть на любимого вороного жеребца, прокатиться со своей свитой по ближайшему лесу. Не ради охоты, а так - поглядеть на первые проталины, нарвать подснежников для молодой царицы Натальи Кирилловны. Стал уже подумывать Алексей Михайлович: а не кликнуть ли придворных и не разгуляться ли на самом деле? Во двор въехал возок Юрия Долгорукого. Царь нахмурился, насторожился, подумал: «Или что-то стряслось? Обычно в такое время Юрий Алексеевич не приезжает. Выходит, случилось что-то!».
Настроение было испорчено. Царь в это время ненавидел Долгорукого, но подавил в себе неприязнь, зная, что сей государственный муж исправно служит ему.
Возок с Долгоруким подъехал к самому крыльцу, из него вывалился грузный князь – человек низенького роста, подвижный, несмотря на свою полноту. На красном упитанном лице его поблескивали маленькие живые, пронзительные глазки. Темно-русые волосы с сединой выбивались из-под горлатной шапки. Окладистая холеная борода князя волнистыми прядями ложилась ему на грудь. Тяжело ступая, он поднялся по крутой лестнице, подошел к царю, поклонился в пояс:
– Как здравствуете, милостивый государь Алексей Михайлович?
– Я-то здравствую, – с раздражением в голосе ответил царь, ибо все же не смог удержать неприязнь к боярину, появившемуся не ко времени. – А как вот у тебя дела в посольском приказе? Что-то мне лицо твое сегодня не нравится, князь. Не стряслось ли что?
Чуткое ухо князя Долгорукого уловило в голосе царя недовольство. Он едва заметно усмехнулся, но смиренно, преданно глядя в глаза Алексею Михайловичу, ответил:
– Не очень хорошие вести, государь. Приехал тебе о них доложить.
– Тогда пойдем в палату, – пригласил его царь.
В небольшой, но светлой крестовой палате, где Алексей Михайлович обычно занимался государственными делами, вел тайные разговоры со своими подданными и иностранцами, было уютно. Мебель выполнена искусными мастерами, отделана слоновой костью, золотом и серебром.
Царь вышел к Долгорукому в доломане из голубого зарбафа со множеством пуговиц, отлитых из серебра. На руках у него поблескивали перстни с крупными каменьями изумруда и лала.
Одутловатое лицо государя стало хмурым. Видно было, что ему не очень-то хочется слушать неприятные вести.
Беседу царь начал с вопроса:
– Как там новый воевода в Астрахани управляется?
– Пока, государь, плохого сказать о нем не могу, – ответил Долгорукий, избегая взгляда Алексея Михайловича и явно не договаривая.
– А что, вор этот, Стенька, все еще не пойман? – вдруг спросил царь, и лицо его исказилось в злобной гримасе.
– Нет, государь. Стенька все еще сидит в крепости на Яике и взять его там никак неможно: крепость неприступна. Уже много раз пытались стрелецкие полки вместе с татарами и калмыками обложить ее, но взять штурмом сил нет.
– Почему, боярин? Уже сколько туда стрелецких полков отправлено! – повысив голос, сказал царь.
– Мало людей у Прозоровского. Посланные стрелецкие полки еще не подошли к Астрахани, так как зимовали в Симбирске, а теперь ждут лишь вскрытия Волги. Сейчас во всем Поволжье и Диком поле смута. Стрельцам приходится стоять заставами вдоль дорог и границ войска Донского. Всюду шастают воровские люди. Между Пятиизбенным городком и Черкасском на реке Лиске появился знамый нам смутьян Васька Ус. Прибирает он в свое воровское войско конных казаков для похода с Разиным. На Тереке появился Протокин, а на реке Куме воровской атаман Алексей Каторжный. В Качалинском городке, по примеру Стеньки, собирает воровских людишек Серега Кривой. Ноне большая смута идет и среди татар и башкир, а виноват во всем этом Стенька.
– Надо, как можно скорей, разбить злодея, и тогда все прекратится! – сверкнув глазами, решительно произнес царь.
– Ждем, Алексей Михайлович, вскрытия Волги, а там конец придет воровскому атаману.
– А что же ответил вор на грамоту нашу? – поинтересовался царь Алексей.
– Сказал злодей, будто грамота недействительна и ждет он подлинной от самого государя.
– Стянуть со всех городов стрелецкие полки и крепить южные рубежи. Воров везде унимать строго. За непослушание – казнить! Разослать во все города грамоты, а в них указать, чтобы казакам не верили, если они будут называть себя государевыми слугами. А к Разину надобно посылать людей с увещеваниями разойтись по домам миром, – вынес решение царь Алексей.
– Государь, дьяки повсюду разослали грамоты, – похвалился Юрий Долгорукий.
– Больно долго, Юрий Алексеевич, ты возишься с этим вором. Сколько стрелецких полков отвлекли от своих границ?! А там укрепы надобны. А тут еще украинский гетман Дорошенко зашевелился, будто выступить против нас хочет! – с раздражением в голосе произнес царь.
– Против Дорошенко направили стрелецкие полки, и ведет их князь Ромадановский.
– Надо поспешать с ворами, – зевая, сказал царь, утомленный долгой беседой с князем.
– Надеемся, государь, что скоро покончим с ними.
– Ладно, иди. Хватит на сегодня, – царь махнул рукой, тем самым показывая, что аудиенция закончена.
Приехав в посольский приказ, Юрий Алексеевич вызвал к себе дьяков Купчинского и Паньковского. Когда дьяки вошли, боярин сделал недовольное лицо, указал им на лавку, строго спросил:
– Сколько посулов получили от Корнилы?
Дьяки заерзали на лавке, потупились, избегая гневного взгляда боярина.
– Сколько? – еще строже повторил князь, уставившись маленькими злыми глазками на Купчинского.
– Немного зера, зарбафа, узорочья, аксамита да по бобровой шубе.
– Вот оно что! Вот как вы радели там за государево дело?! Посулы завтра же мне привезете, а я погляжу.
– Привезем, – тихо, с покорностью враз ответили дьяки, так как знали, что не видать им более подарков, как своих ушей, после просмотра боярином.
Князь Долгорукий порылся у себя в бумагах, видно ища что-то, наконец, нашел грамоту, которую искал, развернул ее.
Все это время побледневшие дьяки напряженно ждали, боясь даже взглянуть друг другу в глаза.
– Вот, дьяки, пришла грамота из войска Донского от нового атамана Михаила Самаринина. Зело хвалится он своим радением за государево дело, будто уж многих казаков от воровства отвратил. А что вы, дьяки, скажете об этом атамане? Вы там были? Видели ли всех домовитых?
Как ни старался Купчинский, как ни напрягал память, но вспомнить, что это за казак, не мог. А в памяти всплывали только пьяные лица домовитых да Авдотья. Пили дьяки в Черкасске беспросыпно во все время своего посольства, поэтому мало что помнили.
– Чего молчите? – недобро спросил боярин.
Но дьяк Паньковский быстро нашелся, стал наугад хвалить нового атамана:
– Новый атаман, Юрий Алексеич, зело старательный казак и охоч до государевой службы.
– А казаки уважают ли его, слушаются?
– Уважают, уважают!
Долгорукий долго молчал, о чем-то думая, затем молвил:
– Придется тебе, дьяк Паньковский, еще раз побывать в Черкасске. Поедешь на Дикое поле, повезешь грамоты. Встретишься с новым атаманом да присмотрись, узнай, что там делается в войске. Разведай, о чем мыслят он и войсковые старшины.
– Когда выезжать? – с готовностью спросил дьяк, хотя у него на душе кошки скребли. Очень опасна была дорога на Черкасск в это смутное время. Знал он еще, что в большую смуту казаки сажали некоторых государевых людей в воду.
– Выедешь на следующий день, как заготовят грамоты. Узнай доподлинно, что собирается делать Самаринин, с кем он – со Стенькой или с Москвой. Нет у меня уверенности в преданности войска Донского.

15

Вторую неделю с боями пробивался Серега Кривой с Качалинского городка к Царицыну. Время не ждало, надо было спешить, пока не двинулись стрелецкие полки по Волге. Из-за нехватки времени атаман приказал плыть днем и ночью, делая лишь короткие передышки. Сегодня казаки должны были проплыть мимо Царицына.
Хотя людей у Сереги Кривого было немного – всего несколько сот человек, но все были до безрассудства отчаянны, как и сам атаман.
Серега Кривой, как и Разин, еще с зимы обосновался в Качалинском городке и действовал так же: поставил свой лагерь на острове, укрепил его, призывал к себе народ, объявив поход за море. А когда наступила весна, погреб на лодках вверх по Дону. Шел открыто, сметая на своем пути ратных людей.
Вот и сегодня Сepeгa Кривой стоит на носу струга, внимательно вглядывается вдаль единственным, но очень зорким, глазом, ожидая, что вот-вот появятся стены Царицына.
Атаман – плотный, среднего роста, уже немолодой человек, с суровым мужественным лицом, на котором от глаза по щеке глубокий шрам – отметина от турецкой сабли. Волосы седой шевелюры спадают на высокий лоб красивыми завитками. Потеряв от сабельного удара глаз, он не отстал от казачества, а стал еще ожесточеннее к своим врагам. Особую ненависть питал атаман к богатым людям, живущим за счет других, выжимающим последние соки у крестьян и работных людей.
Наконец, в дальней бирюзе горизонта замаячили башни и стены города. Повернувшись к своим есаулам и сотникам, атаман крикнул:
– Ребята, изготовьтесь к бою! – а сам неотрывно продолжал взглядом шарить по берегу, островам, чтобы неожиданно не наскочить на засаду.
Вскоре люди Кривого подплыли к городу. На стенах Царицына, заметив казаков, засуетились, забегали, завозились возле пушек пушкари, прилаживая фитили.
Вот грохнуло несколько предупреждающих выстрелов. Это был знак, что город готов встретить врагов.
Серега Кривой, посмотрев на стены Царицына, с сожалением сказал:
– И чего грохают, олухи? Неужто я дурак, чтобы лезть на такие неприступные стены, – и, повернувшись к казакам, велел дать ответный выстрел из пушки.
– Гребите, ребята, быстрее! – крикнул атаман, подбадривая гребцов крепкими словами. Те, что есть мочи, заработали веслами, чтобы побыстрее покинуть опасное место.
Отворились ворота Царицына. Из них стали выбегать стрельцы. Они торопливо садились в лодки и плыли вслед уходящим вниз казакам.
Посмотрев в сторону преследователей, что-то прикинув в уме, Серега Кривой крикнул гребцам:
– Гребите помедленнее, пусть подойдут ближе. Покажем им, остра ли казацкая сабля!
Часть лодок атаман направил для нападения справа и слева, а свою и еще пять больших лодок для атаки в лоб. Служилые, увлеченные погоней, не заметили перестройки казацких стругов.
Казаки приготовили крюки на длинных палках, чтобы цепляться за борта стрелецких лодок.
Когда расстояние между противниками сильно сократилось, лодки убегающих резко развернулись и быстро поплыли в сторону преследователей. Стрельцы от неожиданности растерялись, гребцы бросили весла, не зная, преследовать ли им казаков, или уже самим бежать. А люди Сереги Кривого, окружив стрелецкие лодки, цеплялись крючьями за борта, подтягивая их к своим стругам.
Атаман первым бросился в лодку неприятеля, обнажив саблю. Единственным глазом Серега злобно сверлил своих врагов, упрямый рот перекосила кривая, жестокая ухмылка.
Казаки с гиканьем и свистом ринулись за своим атаманом. Залязгали сабли, послышались стоны раненых, всплески воды от падающих в воду тел. Закипела жестокая схватка. Казаки, как саранча, облепили вражеские лодки, расстреливая из пистолей и пищалей служилых.
Серега Кривой врубился в самую гущу царицынцев и безжалостно разил врагов. Служилые, завидев такого страшного противника, отскакивали в сторону, либо, не выдержав схватки, прыгали в воду, боясь попасть под острую, беспощадную саблю разъяренного казака.
Не прошло и четверти часа, как со стрельцами было все покончено.
Как только царицынцы были разбиты, Серега Кривой распорядился немедленно плыть дальше. Захватив лодки стрельцов, казаки погребли изо всех сил вниз по Волге.
Отерев рукавом пот со лба, атаман резко бросил в ножны клинок:
– Вот и опять служилые понюхали казацкой сабли! Порубайте оставшихся, ребята.
– Кое-кто, атаман, хочет с нами идти. Человек двадцать перешло, - сказал есаул Ерошин.
Лицо Кривого от злобы перекосилось, он процедил сквозь зубы:
– Я эту нечисть всю бы порубал!
– Зря ты, атаман, так злобишься! Не всегда служилые по своей воле идут в стрельцы, а особенно, в походы на нас. Прикажут начальники и воеводы, что им делать?!
– Ладно, пусть идут с нами, – уже спокойно и без злобы сказал Серега Кривой. – Только рассадить их в разные лодки по два-три человека да учинить за ними присмотр, – приказал атаман.
Давно уже позади остался Царицын и то место, где произошла короткая кровавая битва. Казаки, перевязав раны и промочив горло вином, отходили душой от жестокой схватки.
А вокруг были зеленые острова, крутые берега, глубокие заводи, где иногда всплескивала крупная рыба, играя на весеннем теплом солнышке.
Кривой сидел на носу струга, думая о том, что нелегко ему будет прорываться через стрелецкие заставы к Разину.
Вдруг, на берегу одной из заводей атаман заметил людей, лодки и множество сетей, растянутых на длинных шестах.
Атаман крикнул есаулу:
– Аким!
– Что, батько? – отозвался казак.
– Смотри, Аким, рыбачья ватага стоит. Давай зайдем, пополним съестные припасы, возьмем соленой да сушеной рыбки. Видать, только что был улов. Вишь, бочки готовят, – и атаман указал пальцем на берег.
Аким прошел на нос струга и резко свистнул. Когда на всех лодках прислушались, крикнул:
– Всем к берегу, к рыбной ватаге!
Казацкие лодки и струги развернулись к левому берегу, пошли на причал. Завидев неизвестных людей, на берегу столпились ватажники. Лодки Кривого быстро подплывали к пристани.
– Чего сбились в кучу, как бараны! – крикнул атаман работным людям. – А ну-ка, помогайте грузить рыбу в лодки.
Ватажники забегали, покатили к стругам и лодкам бочки с соленой рыбой, подносили вязанки сушеной.
К атаману подошел один из ватажников и сказал:
– Батько, здесь ватажный хозяин, он прячется, – и показал рукой на сарай.
– Веди туда! – потребовал атаман.
Ватажник повел Серегу Кривого к сараю, по пути рассказывая:
– Очень плохой наш хозяин. За работу мало платит. А вчера выгнал нас троих и вообще ни гроша не дал. Надо его тряхнуть хорошенько, чтоб знал!
Ватажный хозяин сидел, запершись на засов, в сарае. На стук в дверь никто не отозвался.
– Эй, ты! Открывай! – крикнул атаман.
Хозяин молчал.
– Ребята, долбаните дверь как следует!
Несколько казаков схватили бревно, разбежались и хрястнули по дощатой двери, которая тут же слетела с петель, ворвались в сарай. В темном углу на бочке, сжавшись в комок, сидел небольшого роста плешивый мужик с окладистой бородой, быстрыми глазами.
– Пошто не открывал?!– спросил атаман, хватая хозяина за шиворот и вытаскивая из сарая.
Тот дрожал от страха, не зная, что сказать, глупо и виновато улыбался.
Казаки погрузили рыбу, прихватив с собой несколько сетей. Аким Ерошин, показав на ватажного хозяина, спросил у атамана:
– А этого куда?
– Прокатим вниз по Волге, а там отпустим. Пусть потрудится хоть раз в жизни – пёхом до Царицына прогуляется.
Время перевалило за полдень. Казацкие лодки и струги уходили все дальше и дальше от Царицына, держась на расстоянии от берега и островов, чтобы неожиданно не наткнуться на стрелецкие заставы.
Серега Кривой присел на бочку и, отерев бараньей шапкой вспотевшее лицо, задумчиво поглядел на берег. А над Волгой разгоралась вечерняя заря. Синие тучи с багряным отливом низко нависли над горизонтом. Огромный красный диск солнца повис над рекой, медленно заходя за темную тучу. Потом он потух, спрятался, брызнув напоследок красным пожаром по небу, по вытянутым темно-синим облакам. Пробежал по реке, играя в волнах обеспокоенной Волги, которая заходила под усиливающимся ветерком.
Вглядываясь в небо, атаман ожидал, когда же вновь выглянет солнце. Думал о своей нелегкой жизни, о детстве, как он потерял родителей, а затем попал к жестокому помещику, который избивал его за непокорность и упрямство. Как ни старался помещик, но не мог сломить вольнолюбивую душу Сереги. Однажды, не вытерпев оскорблений и унижений, саданул он помещика палкой по голове и ушел куда глаза глядят – искать лучшей доли. А все пути к ней вели на Дон. Туда он и пришел тогда в поисках свободы. Но и тут Серега мало что утешительного увидел. Здесь тоже уже были богатые и бедные - домовитые и голутвенные. И тут надо было унижаться, чтобы быть в чести и попасть в казаки. Не терпел своенравный Серега унижения и ни к кому не пошел на поклон. Тогда-то и сколотил свою ватагу из таких же, как он, «сорвиголов». Стал ходить в набеги на татар, а иногда подворачивались ему богатые купцы и приказчики. Люто ненавидел Серега их за их жадность и несправедливость к людям. Был он суров и со своими товарищами, но, когда надо, делился последним, не копил богатства, хотя имел такую возможность. Добытое в набегах барахло справедливо делил между казаками, а остальное спускал в кабаках да раздавал нищим и убогим. Однажды в схватке с турками получил жестокую отметину на лице – потерял глаз, но выжил, не сломался и еще больше ожесточился к жизни: она его не миловала. С тех пор и прилипла к нему кличка Серега Кривой. Хоть и был он теперь одноглазым, но видел зорче прежнего. Подбирал людей под стать себе – смелых до безрассудства. Прослышав об атамане Разине и его походе, Серега Кривой не заспешил на поклон к домовитому атаману, зная его как крестника Корнилы Яковлева. Долго приглядывался, узнавал о его делах, а когда собрался все-таки к нему идти, то решил привести с собой побольше людей. Верилось Сереге Кривому, что со Степаном Разиным найдут они общий язык, что у них дело важное – дать людям волю, сделать их равными, и поэтому-то спешил на Терек, не жалея сил.

16

Весна была в разгаре. Теплый воздух, пропитанный запахами и ароматами свежей, распускающейся листвы и цветущих садов, пьянил. Часто шли дожди, обильно поливая и так переполненную влагой землю. А после дождей трава, деревья, кустарники становились изумрудно - зелеными, буйно шли в рост. Равнина и холмы вокруг городка зазеленели многотравьем. Мутная в это время и многоводная река Яик вышла из берегов, широко разлилась, затопив острова. Кружась в водоворотах, несла она вешние воды к морю.
Весна радовала и бодрила Любаву и, в то же время, наводила тоску, грусть в ожидании скорого расставания со Степаном. Женщина видела, как казаки спешно готовились уходить из городка в море. Знала, что рвется атаман к персидским берегам. Но только одно было непонятно Любаве: зачем Разину это все, зачем вести людей в чужие края? Сидели бы в крепости да жили бы спокойно, может быть, царь простил бы казацкие грехи. Часто шептала женщина атаману, прижавшись к нему, когда они оставались наедине: «Зачем тебе, Степушка, далеко в поход уходить? Живи за стенами крепости. А надо животы, сходи, погроми татарву – вот тебе и ясырь, и добро казакам. Нашто тебе, атаман, так далеко в поход уходить от Яика?».
Степан молчал, на жаркие речи Любавы не отвечал. Видела она, что думает он свою затаенную думку. Но иногда говорил ей: «Казака под юбкой долго не удержать. Ему нужна воля. А ты хочешь, чтобы я запер казаков в стенах крепости. Да они от меня через месяц разбегутся. Не за тем я людей под свои знамена сбирал. Нет, Любава, казаку нужна воля. Да и что говорить – она всем нужна! Только добыть ее можно скопом, саблей. Потому как волю нашу держат в руках воеводы, бояре да еще кое-кто...».
Слушала Любава атамана, обнимала его горячими руками, жарко шептала на ухо: «Не уходи, Степушка, из Яика, не бросай меня одну!».
Понимала женщина, что с уходом Разина за море потеряет она любимого навсегда. Вздыхала казачка и еще крепче прижималась к сильному телу атамана, еще жарче обнимала любимого и думала печальную бабью думу: «Что же со мной станется, когда уйдешь ты за море, Степан? Вынесу ли я тоску и боль разлуки, смогу ли я жить без тебя?».
Сердцем чуяла казачка, что последние деньки оставались ей со Степаном.
Атаман иногда долго вглядывался в красивое лицо женщины, грустно улыбался, качал головой, а у Любавы от этого навертывались на глаза слезы и медленно, хрустальной каплей сбегали по щекам, а к горлу подкатывал комок. Тоска так сжимала грудь, что хотелось ей завыть, заголосить по-бабьи. Но, чувствуя могучее тело атамана и его сильные руки, она хотела хоть эти дни запечатлеть в памяти, как радостные и беззаботные.
Казацкое войско готовилось к уходу из городка. Конопатились, смолились лодки и струги. С раннего утра до позднего вечера слышался визг пил, перестук плотницких топоров и молотков в кузницах.
Многие лодки были уже готовы и загружались снедью, вином, зельем, оружием, а на больших стругах устанавливались пушки, ладились паруса и веревочные снасти.
Ласковое весеннее солнце, соленый морской ветерок, доходивший с моря, бодрил казаков, звал погулять на водном просторе. И радовались они новому походу, стремились побыстрее уйти в море, увидеть чужеземные страны.
Нынче атаман восседал в горнице дома головы Яцына. Сидел он за дубовым столом в кругу ближних есаулов, держал в руке кубок с вином. Разин находился в приподнятом настроении, так как все приготовления к отплытию были закончены. Дело оставалось за малым – запастись пресной водой, и можно выходить в море.
Темные цыганские очи Степана светились искорками, крупные черные кудри ниспадали на смуглый лоб, а сияющая белозубая улыбка не сходила с лица.
– Братья мои! – торжественно провозгласил Разин. – Настало время! Мы скоро покинем нашу крепость и выйдем на вольную волюшку. Там нас ждет большая добыча и ясырь. Как говаривали казаки в старину: была бы сабля, да рука крепка!
Атаман поднял кубок над головой, громко сказал:
– Давайте выпьем, казаки, за удачу в походе!
– Любо! – гаркнули есаулы. – Веди нас, атаман, за море!
– Лучше идем на Москву, пужнем богатеньких! – громко сказал уже изрядно выпивший Якушка Гаврилов.
– Ишь, куда замахнулся, – ответил ему на то Ефим.
– Не можем мы, ребята, пока на Москву идти. Кишка у нас тонка: людей мало, оружия нет. Сходим за море, а там поглядим, что нам делать. Может, и впрямь потом двинем на столицу и постоим за государево дело, – ответил атаман.
– А желанный гость зова не ждет! – выкрикнул опять Якушка. Все застолье покатилось со смеху.
– А что, проводим воевод да бояр к государю – повиниться перед людишками за содеянные злодеяния, – опять решительно заявил Якушка.
– Провожал волк кобылу, оставил хвост да гриву, – вставил Фрол Минаев.
Казаки вновь загоготали.
– Хорошо вы говорите, – вдруг посерьезнел Степан. На лице его появилась печать озабоченности. Глаза вспыхнули огоньками, в них была непререкаемая решительность. – Не время нам еще, казаки, даже думать об этом. Прежде окрепнуть надо, людьми обрасти да барахлишка собрать, а там видно будет, жизнь дальше покажет, - уклончиво закончил речь атаман.
Хмельное уже подействовало, и все сразу заговорили. Шум за столом поднялся неимоверный. Были слышны выкрики:
– Правильно сказал, батько!
– Не надо идти на Русь!
– Нам там бока намнут!
Страсти разгорались. И вот уже кое-кто грохнул кулаком по столу, опрокинув яндову с вином. Но тут дверь в горницу резко распахнулась и вошел Леско Черкашин.
Он еще в начале зимы был отправлен атаманом со станицей в Запороги на Чигирин к атаману Дорошенко.
Все присутствующие на какое-то время притихли, поглядели на Леска с удивлением и радостью. Самый первый опомнился Степан. Он выскочил из-за стола, подбежал к есаулу, расцеловал его в губы и восторженно воскликнул:
– Вот он – наш лихой казак! Не чаяли мы уже свидеться с тобой, думали, что пропала станица в Запорогах. Ан нет! Явился жив и здоров! – и атаман с силой хлопнул Леска по плечу да так, что у того подогнулись ноги.
– Ты что, батько, сдурел, что ли? – шутливо сказал есаул. – В степях меня не загубили, так ты зашибешь на радостях.
Разин в ответ на шутку еще раз крепко обнял своего посланца, да так, что у того затрещали косточки, затем крикнул:
– Подать вина доброму человеку!
Иван Черноярец поднес Леске чарку водки. Тот залпом осушил ее, подсел к столу, стал уплетать баранину. Казаки весело, с шутками тоже выпили за возвращение есаула.
Наконец, когда Леско утолил свой волчий аппетит, опрокинув при этом еще несколько чарок, Степан Разин спросил:
– А теперь, есаул, расскажи, как съездила станица и какие радости или горести вы привезли нам.
Леско, дожевав кусок мяса, заговорил:
– Дорошенко встретил нас ласково, хороший постой определил, и на этом интерес его к нам пропал. Живем неделю, другую, а он, бестия, ласково так улыбается и даже не спрашивает, зачем пожаловали.
– Ох, и хитер атаман! – вырвалось у Черноярца.
– Так мы прогостевали, – продолжал есаул, – у хохлов около месяца, а Дорошенко – хоть бы что! Улыбается и приговаривает: «Живите, браты, гостюйте, як приде время, я з вами погутарю». Пождали мы еще маленько. А потом явился я к нему прямо в войсковую и потребовал с него ответа на твой, батько, наказ. Долго молчал Дорошенко, чесал затылок, наконец, ответил: нет, мол, ему надобности идти войной на русского царя, недосуг ему этим заниматься. Будто польские паны опять готовят поход на Запороги и татарва зашевелилась. Так мы, Степан Тимофеевич, поехали назад, не солоно хлебавши.
Разин сверкнул очами, громко прошептал, заскрежетав зубами:
– Ох, и хитер, и вертун гетман – бес, а не человек! Кругом ищет выгоду да наживу для себя, – и, пристукнув кулаком по столу, громко сказал: – Ну да ладно, видно, не по пути нам с ним!
– Только не все в Запорогах так думают, как Дорошенко, – вновь заговорил Леско. – Атаман Баба крепко обещал прийти к нам на Терки со своими ребятами. Видно, сейчас уж в пути.
Разин радостно заулыбался, сказав:
– Баба – давнишний мой друг. Знал я, что он придет ко мне на подмогу. Однако, скажу вам, что не одни мы сейчас. Идут к нам атаманы с Дону: Серега Кривой, Василий Ус и еще многие небольшие ватаги смелых ребят. Быть нам,скоро в походе! Засиделись мы маленько за стенами крепости. Пора бы и поразмяться!
– Любо! Любо! – закричали в один голос присутствующие.

17

В войсковой сидели Корнило Яковлев, Михаил Самаринин и Василий Ус. Вели атаманы очень серьезный и трудный разговор. Яковлев и Самаринин в один голос убеждали Уса отговорить казаков от похода за море со Степаном Разиным. Василий упорно не соглашался.
– Ты подумай, Василий, зачем тебе идти за море, губить своих людей в воровстве? Да и не пройти тебе через стрелецкие заставы по Волге. Вон ведь сколь воевод выставила Астрахань перенимать гулящих людей. Загубишь ты, атаман, своих казаков, истинный крест – загубишь! – убеждал Самаринин, казак ростом высокий, широкоплечий, с худощавым смуглым лицом, с глубоко сидящими небольшими карими глазами. На низкий лоб спадал волнистый чуб.
– Как-нибудь проскочу, – отвечал Ус, почесав бороду. Задумчиво сузив голубые глаза, вспомнил, как они с большим трудом пробились через заставы стрельцов на Дон. Затем подумал: и впрямь, если он и выйдет на Волгу, то едва ли пробьется через Астрахань к Разину со своими людьми – только загубит их.
Почувствовав колебание Уса, Самаринин, глядя в упор на атамана, стал настойчиво его убеждать:
– Если хочешь, Василий, казаковать, ступай с Ромодановским, что походом идет на гетмана Дорошенко. Воевода харч хороший дает, одежду, оружие, да в бою сколь добудете, а то на твоих казачков страшно смотреть – худы да оборваны!
– Что верно, то верно, – с сожалением ответил Василий и подумал, а не схитрить ли ему. Пойти пока служить к князю, подкормиться, одеть, вооружить ребят. А там, сытые да вооруженные, поглядим, что делать.
– Чего ты раздумываешь?! Ус, решайся! – горячо заговорил Корнило.
– Я согласен, – коротко ответил атаман.
Яковлев и Самаринин переглянулись, не ожидая, что Василий так легко согласится.
– Вот и ладно, – сказал атаман, наливая чарки.
Отстранив чарку, поданную Корнилой, Ус сказал:
– Не пью.
Корнило с удивлением глянул на Василия:
– Неужто?
– Не водки мне надо, атаманы, а хлеба бы на прокорм казакам. Уж коней на махан стали изводить, – с сожалением сказал Василий Ус.
– Хлебом мы тебя сегодня же снабдим, но завтра выступай со своим войском из Черкасска к воеводе Ромодановскому, не мути наших казаков, – твердо заявил Корнило.
– Ладно – согласился Ус, вставая из-за стола.
– Мельников! – крикнул Михаил Самаринин.
В войсковую расторопно вошел Афанасий Мельников и вопросительно уставился на Корнилу
– Выдай казакам хлеба из наших запасов.
– Да ты сдурел, что ли! – не на шутку взвинтился домовитый казак. – Чего это удумали? Вражин кормить! Вон идите на майдан да послухайте, как его казачки народ мутят!
– Выдай хлеб! – твердо потребовал Яковлев. Затем, обратившись к Усу, добавил: – А ты, атаман, поостереги своих, пусть языки попридержат. Как только получишь хлеб, уходи за стены города, а завтра утром в поход на службу к князю, как уговорились.
– Ладно, – ответил Василий и поспешил из войсковой за Мельниковым.
Как только дверь за Усом закрылась, Яковлев в досаде плюнул на пол:
– Против вражей лжи ухо востро держи!
– Почему так? – удивился Михаил.
– Ты думаешь, он служить князю будет?! Хитрит, сволочь! Ну да ладно. Главное, что поворотили вора от Стеньки и сможем отписать в Москву Долгорукому и в Астрахань: уговорили, мол, Уса отступиться от похода за море.
– Сегодня же писаря заставлю отписать, – спохватился Самаринин.
– Не спеши с грамотами-то. Сперва пусть уйдет Ус. Завтра отпишешь, – с чуть заметной усмешкой сказал Яковлев.
– Есть ли какие вести от Афанасия Козлова, что к Стеньке послали? – вдруг спросил Михаил.
– Есть, – ответил Корнило.
– Что сообщает?
– Афанасий с Фролкой Минаевым дружбу водит, сотником у него заправляет.
– Ладно, что Афонька так пристроился у Разина, будет теперь у нас соглядатай всех дел супостатов. Надо бы сообщить ему, пусть сбивает Минаева к нам, но с остережением. На это был ему наказ. Они с Фролкой с малых лет дружны, и рядом курени ихние. Так что будь спокоен, Афанасий все исполнит, как задумали. Да и казак, кажись, с головой, – сказал Корнило.
– А если не получится? – засомневался Михаил.
Яковлев в ответ криво улыбнулся, затем сказал:
– Нам всего малость нужна. Раздор между Фролом и Стенькой учинить, а там видно будет.
– Вот дал бы бог!– обрадовался Михаил Самаринин.

***

На следующий день Василий Ус уводил своих казаков из Черкасска к Ромодановскому на службу. Провожать усовцев вышла вся черкасская голытьба. Казаки шумно прощались с жителями города. На прощание пили сивуху, бузу и вино. Усовцы обнимались с голытьбой, брали хлеб и всякую снедь, которую принесли местные женщины. Один из отъезжающих казаков – широкоплечий, чернобородый, лихо вскочив на коня, приосанился и звонким голосом запел:
 
Ой, батюшка наш, славный Дон!
Тихохонько бежишь, глубоко копаешь,
Славой выводишь круты бережки,
Посередь себя становишь часты островы,
На море, на устице - часты ракитовы кусты.


Певец не успел допеть песню, как раздалась команда:
– По ко-ня-м!
Казаки лихо вскочили в седла. Кони, закусив удила, нетерпеливо переступали с ноги на ногу, дико косили глазами, чутко прядали ушами.
На черном красивом жеребце крупной рысью Василий Ус подъехал к Корниле Яковлеву и Михаилу Самаринину, стоящим в окружении домовитых казаков.
– Прощевайте, казачки! – лукаво улыбаясь, сказал Ус.
– С богом, атаман! – хмуро ответил Яковлев. – Дай бог вам легкого пути!
Василий вздыбил коня и помчался галопом в степь, за ним устремилось все его разномастное войско.
Когда усовцы скрылись за горизонтом и в степи осело облако пыли, Корнило Яковлев уверенно проговорил:
– Нет, не будет он служить князю Ромодановскому!
– Не надо было выпускать казаков, Уса же – взять под стражу, - ответил Самаринин.
– Нет у нас таких сил, Михаил, чтобы их всех похватать, того и гляди, кабы самого не схватили, – с горечью молвил Игнатий Сидельников, стоящий рядом с Яковлевым.
– Сил нет. Это точно, – с грустью в голосе поддержал Корни¬ло, – скажи спасибо, что ушли восвояси, а то понатворили бы они тут дел – перемутили бы весь народ.
– Пошли, казаки, в войсковую да подумаем, что делать дальше с разгулявшейся голытьбой, – предложил Михаил Самаринин.
Домовитые степенно двинулись, за ними потянулись и остальные жители города.
Только казаки расселись по лавкам, раскурили трубки, пуская клубы сизого дыма, как вдруг прибежал запыхавшийся Игнатий Сидельников и выпалил:
– Атаман Баба запорожских казаков привел! Под стенами городка стали!
Домовитые соскочили с лавок, с испугом уставились на вошедшего.
Корнило Яковлев спросил:
– В город запорожцы вошли?
– Нет. Мы ворота успели закрыть, – ответил Сидельников.
– Беги, Игнатий, подымай домовитых на стену. В город и из города никого не пускать.
Сидельников и еще несколько домовитых поспешили выполнять приказание Корнилы.
Когда они подошли к воротам, там уже собралась изрядная толпа жителей Черкасска. Люди стояли на стенах и у полуоткрытых ворот и переговаривались с запорожцами.
Из-под стены, со стороны запорожцев кто-то кричал:
– Казаки, айда к нам! Мы идем до Стеньки!
– Ждите, придем! – кричали в ответ донские казаки.
Самые отчаянные из голытьбы переходили к запорожцам.
Когда Корнило и Самаринин поднялись на стену, то увидели уже многих донских казаков среди них.
– Казаки! – крикнул Самаринин. – Зовите своего атамана Бабу для разговора.
– Сейчас позову, – ответил молодой есаул звонким голосом и поспешил к большой группе запорожцев, что стояли невдалеке на холмике. Там уже разводили костры, готовили пищу.
Вскоре появился Баба. Это был крепко сколоченный, небольшого роста пожилой казак с хитроватой улыбкой. Он подъехал на рыжей кобылке под самую стену и, задрав голову, крикнул:
– Чего тебе, Корнило?
– Ты вот что, Баба, – строго заговорил Корнило, – уводи-ка поскорее своих казаков от городка и не мути наших!
– Что же это ты так, атаман, гостей встречаешь! – насмешливо ответил Баба. – Ты бы выпустил ко мне всю голытьбу. Все равно сбегут. Как выпустишь, так сразу же уйду.
Домовитые долго молчали, совещались, не отвечая запорожскому атаману. Наконец, Самаринин крикнул:
– Ладно, Баба, ворота мы сейчас отворим. Пусть идут с тобой, кто хочет, – и махнул воротным, чтобы выпустили желающих уйти к запорожцам. Голытьба хлынула за ворота.
Корнило стал считать, сколько уходит людей, но вскоре сбился со счета и приказал закрыть ворота.
– Чего закрыли ворота? Аль боитесь, что уйдут от вас все казаки? – крикнул домовитым Баба, горяча свою резвую кобылку. – Прощевайте, атаманы! Что Стеньке-то передать?
Корнило плюнул в досаде, затем сказал:
– Передай моему крестнику, пусть закинет воровство и возвращается на Дон, пока государь его жалует!
– Все передадим, Корнило! Все как есть! – крикнул, усмехнувшись, Баба и пустил свою лошадь вскачь.

18

В один из весенних солнечных дней казаки покидали Яик. Проводить разинцев вышел весь городок – от малого до старого. Жалко было казакам оставлять крепость, но поход был заманчив будущим богатством, ясырем и невиданными странами, которые обещал атаман. У многих в глазах стояли слезы, когда они прощались с городком и его людьми. Были казаки, которые, прямо сказать, отрывали городок от сердца – так дорог он им был. Здесь у них оставались женщины, покой и легкая жизнь. Что там впереди – никто не знал.
Нелегко было покидать город и Степану: жаль было оставлять хорошую крепость. Атаманить в городке Разин оставлял с немногими казаками Андрея Басыгина – человека среднего роста, телом крепкого, подвижного, с широким скуластым лицом, со светло-русыми волнистыми волосами и такой же густой бородой. Чуть навыкате зеленоватые глаза Андрея смотрели на окружающих изучающе, внимательно. Казак был рассудителен в действиях, осторожен.
Хотелось атаману сохранить за собой крепость. Всякое может случиться, думал он, будет куда вернуться.
Подозвав Басыгина, Разин сказал:
– Прощай, Андрей, – и потрепал казака по плечу. – Береги крепость, может, еще вернемся сюда.
– Беречь будем, Степан Тимофеич, и вести порядок, как наказывал.
– Управление в городке веди казацким кругом, – напомнил Степан. - Не давай воли домовитым и богатеньким людишкам.
– А если воеводы городок обложат? Что тогда делать? – с тревогой в голосе спросил Андрей.
– Уходи в море и ищи нас у персидских берегов, а людям скажи, которые тут останутся, пусть говорят, что, мол, не по своей воле служили нам.
Разговаривая с Андреем, Степан Разин заметил в толпе Любаву и поспешил закончить разговор. Притянул казака к себе, поцеловал крест-накрест, сделал наказ:
– Береги себя и крепость, казак! Мы на вас надеемся! Нужна она нам будет, если отступить придется или зимовать.
– Постараемся, Степан Тимофеич, сберечь Яик, – ответил Андрей, смахнув непрошенную слезу.
Разин еще раз обнял Басыгина и пошел в сторону, где одиноко стояла Любава.
– Смотрите, ишь, к зазнобе пошел атаман-то, – ревниво зашептали казаки в толпе.
– Глядите, а на бабе-то лица нет, видно, крепко жалкует нашего атамана, – снова кто-то сказал в толпе – то ли с сожалением, то ли с жалостью.
– Взял бы ее с собой, – опять кто-то проговорил тихо.
– Где это видано, чтобы казачек в поход брали! – сердито оборвал говорящего пожилой казак.
Атаман слышал все это, но не обращал внимания. Он видел только лицо Любавы. Милое ему лицо. Ему жаль было расставаться с этой женщиной.
А вокруг бурлила толпа. Казаки прощались с уже ставшими родными жителями городка. Пили по походной, целовались и обнимались на прощание с зазнобами, женками, знакомыми, поручали своих ясырок остающимся казакам.
Кто-то из яицких женщин с грустью запел. Толпа притихла, прислушалась.

Выйду ль я на реченьку,
Посмотрю ль на быструю,
Не увижу ль я милого,
Сердечного, дорогого.
Мы сойдемся-поклонимся,
Посидим-повеселимся,
Мы домой пойдем-простимся:
«Прощай, яхонт дорогой,
Не рассталась бы с тобой!»

Степан подошел к Любаве, и, не отрываясь, глядя ей в лицо, сказал:
– Прощай, Любушка!
В душе его будто что-то шевельнулось, и до того ему стало жаль оставлять эту полюбившуюся ему женщину. «Что это со мной? – подумал Разин. – Неужто люба она мне? А Алена?». Степан попытался представить образ жены, но ее черты вспоминались уже смутно и не волновали. «Видно, забываться стала жена», – подумал он.
А Любава, не стесняясь людей, привалилась к плечу атамана, крупные слезы катились по ее щекам. Она закусила губы, чтобы не разрыдаться: знала, что Степан не выносит бабьих слез.
– Ну что ты?! Что ты, Любушка, – тихо говорил атаман, легонько похлопывая широкой ладонью по спине женщины, – сходим в поход и придем опять в городок, вот тогда погуляем!
Любава улыбнулась сквозь слезы словам атамана, потом, задумчиво покачав головой, молвила:
– Нет, Степушка, чует мое сердце, что видимся мы с тобой в последний раз!
– Да ты что, неужто хоронить меня собралась: нет еще такой сабли, чтобы срубила меня, нет еще такой пули, чтобы сразила меня!
– Все может быть, Степушка, – тихо ответила женщина и, не выдержав, разрыдалась.
Степан, не обращая внимания на окружающих, стал целовать женщину в губы, в соленые от слез глаза и щеки.
На атамановском струге выстрелила пушка, извещая всех идущих в поход, что пришло время к отплытию.
Атаман торопливо вынул из кармана дорогое, украшенное каменьями узорочье, сказал:
– Это, милая, тебе от меня на память, и прости, если что было не так!
– Прости и ты меня, Степушка! – сказала Любава. Хотела улыбнуться но улыбка не получилась, губы задрожали, слезы покатились по щекам.
Разин резко развернулся и пошел, не оглядываясь, к стругу.
– Степан! – не выдержав, крикнула Любава. – Степан!..
Но атаман уже поднимался по скрипучему мосточку, который сильно прогибался под его могучим телом.
Взойдя на струг, он дал команду к отплытию и, не глядя ни на кого, ушел на нос, уединился, хмуро наблюдая, как казацкие лодки отчаливают от берега.
Струг Минаева сразу отправился за атамановой лодкой. Фрол уже был навеселе, так как выпил со своими сотниками за удачный поход. Есаул стоял, навалившись на борт струга, разговаривая с другом детства, что недавно пришел с Дону, чтобы принять участие в походе за море, – с Афанасием Козловым, казаком небольшого роста, щупленьким, но жилистым, с бледным веснушчатым лицом и жесткими каштановыми волосами. Его рыжеватые глаза постоянно бегали, словно он чего-то боялся.
– Чего-то сегодня наш атаман не в духе, – глядя на хмурого Разина, стоящего на носу своего струга, сказал Фрол.
– Видно, жаль ему эту бабенку!
– А что, бабенка складная! – ответил Фрол. – Я бы тоже пожалковал.
– Все они такие, – с раздражением сказал Афанасий, плюнув за борт.
– Кто все-то? – переспросил есаул.
– А порода ихняя, вся такая!
– Какая? – снова переспросил Фрол, наконец понимая, что речь идет о Разине.
– А такая, шибко до баб охочие.
– А ты что – баб не любишь? – лукаво глядя на собеседника, молвил Фрол. – У тебя ведь в городе татарка была, что купил у Еремки.
– Так то – ясырь, на нее сам бог велел... нельзя же казаку совсем-то без бабы. А у них ишь, куда зашло, ажно до слез.
– Ты вот что, Афанасий, закинь на атамана наговаривать, не твоего ума это дело, – угрожающим тоном сказал есаул.
– Конечно, не моего, – миролюбиво согласился Афанасий. – Но и кое-что есть твоего ума! – вдруг выпалил Козлов.
– А это почему?
– Потому что Фролка Разин частенько стал к твоей женке захаживать, а что они там делают, я не знаю.
У есаула кровью налились глаза, он схватил за грудки Козлова, прижал к борту, прошипел ему в лицо:
– Врешь!
– Ты что, дурак, совсем ополоумел?! – задыхаясь, еле просипел Афанасий. – Я что ли, женку твою навещал? Чего ты на меня-то кидаешься, как осатанелый?!
Фрол отпустил своего друга, глухо заскрежетал зубами. А Афанасий, смеясь в душе, подумал: «Кажись, захватил я его за больное место и теперь из него веревки вить буду».
– Кто видел? – вдруг резко спросил Минаев, даже не поворачивая головы к Афанасию.
– Я видел, да и в городке все говорят, – не моргнув, соврал Козлов.
– Ох уж, эти Разины! – злобно сказал Фрол и, показав на Степана, добавил: – Этот у меня по молодости Алену отбил, а младший брат теперь к моей женке подбирается.
– То-то и оно, о чем тебе и толкую, – вкрадчиво поддакнул Козлов.
Через некоторое время Фрол, опустив голову, поплелся к бочонку с вином, чтобы залить свое горе. За ним семенил Афанасий, приговаривая:
– Не убивайся ты так о своей женке! Черт с ней!
Фрол молчал.
Друзья налили из бочонка по чарке, Козлов чуть отпил из своей, поставил ее на лавку, скосил глаза на есаула. Фрол выпил сперва одну, затем вторую чарку и, изрядно захмелев, пустил слезу.
– Пошто плачешь, есаул? – спросил Козлов.
– Жаль мне свою загубленную жизнь! – заплетающимся языком ответил Фрол и, крепко обняв Афанасия, поцеловал его мокрыми губами прямо в нос. Скривив брезгливую гримасу, Козлов украдкой вытер рукавом обслюнявленный нос, попросил есаула:
– Ложись, Фрол, сосни.
– И правда, надо бы уснуть, – еле проговорил есаул и тут же повалился на лавку, бормоча: – Я этих Разиных под корень... – и захрапел.
Афанасий радостно улыбнулся, допил свое вино, подумал: «Корнило тоже бы порадовался, если бы видел и слышал все это».

***

На удивление казаков, Разин повел струги не к персидским берегам, а к Астрахани. На тревожные вопросы есаулов атаман молчал или лукаво улыбался. Поэтому все решили, что батько что-то задумал и ему виднее, куда вести лодки.
Степан и сам смутно представлял себе, что же все-таки его влекло под стены этого огромного города. Атаман долго смотрел на крепостные стены. Где-то в подсознании понимал, что пришел он сюда не зря. Хотелось ему посмотреть своими глазами на могучий торговый город. Крепки ли стены, много ли на них пушек и можно ли будет потом пройти мимо города на Дон? А может, и взять его? Но это потом, а пока у него есть другие дела.
Казацкие лодки столь долго крутились у Астрахани, что немало встревожили воевод. Вскоре из города вышли стрелецкие полки и, сев в лодки, ринулись на разинцев.
Увидев, что оставаться далее у Астрахани опасно, Степан распорядился плыть на Терек. Дул попутный ветер, казаки налегли что есть силы на весла, подняли паруса, и вскоре лодки преследователей превратились в небольшие точки, а затем и совсем исчезли из виду.

19

Уже к вечеру стрельцы подошли к Яицкому городку. Полки вел Илья Безбородов со строгим наказом астраханских воевод – взять Яик. Крепость стрелецкое начальство решило брать утром, так как стрельцы после большого перехода были сильно утомлены. Вновь назначенный в городок голова Безбородов знал, что Разин уже покинул его, а также, что в Яике казаков осталось немного.
Иван Саблин вновь был послан в Яицкий городок стрельцом. После того как он отсидел в Астраханской тюрьме несколько месяцев, Безбородов вдруг вспомнил о роли Ивана в его спасении от голодной смерти в степи и решил его отблагодарить. Саблин почти перед самым походом при содействии Безбородова, худой и оборванный, был выпущен из тюрьмы. А уже через несколько дней его потребовали в приказную палату к голове, где он узнал, что ему вновь предстоит идти в поход на Яик.
Когда стрельцы расположились лагерем под стенами Яика, Саблин почувствовал сильную усталость, завалился под телегу на солому и сразу же заснул. Проснулся он уже ночью от сильного шума и стрельбы. Иван вылез из-под телеги и с удивлением стал озираться по сторонам. Городские ворота были настежь распахнуты, и в них уже входили стрельцы. В городке что-то горело. Языки пламени взлетали выше крепостных стен, густой дым валил столбом и высоко поднимался в небо. Красные отсветы пламени блуждали по крепостным стенам, крышам домов и куполу церкви.
Тяжело топая сапогами, прибежал хозяин телеги, под которой спал Иван.
– Надо спешить в городок, может, чем поживимся, а то все растащат, – торопливо сказал стрелец Василий Вдовин.
– Что случилось-то? – спросил Саблин.
– Эх ты! Так можно все на свете проспать! – весело ответил стрелец. – Казаки сегодня ночью ушли, бросили городок, а домовитые да богатенькие людишки открыли ворота.
– Пошто казаки-то ушли? – удивился Саблин.
– А кто их знает, видно, забоялись нашей силы, а еще сказывают, будто домовитые казаки и богатые людишки бунт в городе подняли.
– А казаки-то все убегли или поймали кого?
– Все, даже убитых унесли в лодки.
– А что – у лодок нашего дозору не было?
– Нет, видно, начальные люди забыли поостеречься, а может, не подумали, что этой ночью они сберутся бежать.
Стрелец между разговорами быстро впряг в телегу свою резвую лошадку, удобно уселся, сказал:
– Садись, Иван. Поспешим в городок, может, что и нам достанется, все же казачишки в спешке удирали, наверно, много чего забыли! – стрелец хохотнул, предвкушая добычу.
Саблин запрыгнул на телегу, и лошадь рысцой тронулась к воротам. Они въехали на городскую площадь. Там было много народу. Стрельцы суетились, шумели, волокли каких-то людей к губной избе. Слышались женские крики, плач детей. Многие служилые уже были навеселе, ходили по домам, отбирали у жителей полученное на дуванах у Разина добро. Кто не отдавал, отбирали силой.
Сразу же, как стрельцы вошли в городок, в дом Сукнина вломились служилые во главе с Безбородовым.
Мария и Любава, после ухода Разина из городка, жили вместе. Заслышав сильный стук в дверь, Любава сказала:
– Мария, сбирай ребятишек и беги! Спрячься где-нибудь! Мария схватила полусонных детишек, взяла в охапку кое-что из одежды и выскочила через черный ход, что вел в сад. Любава подошла к двери и сонным голосом спросила:
– Кто там?
– Открывай быстрей, а то выломаем дверь! – раздался знакомый голос из-за двери.
Женщина быстро сдернула дверной крючок с петли. Дверь резко отворилась, и на пороге предстал улыбающийся Безбородов, но улыбался он как-то по особенному, недобро, отчего Любаве стало не по себе. Она непроизвольно попятилась в угол горницы, а Безбородов шел на нее и по-прежнему улыбался. Наконец, подойдя вплотную к женщине, он прошипел ей в лицо:
– Здравствуй, разинская любушка! Сейчас мы узнаем, за что тебя любил атаман, – и потянулся рукой к женщине, пытаясь ухватить ее за грудь. Но Любава вдруг ловко, по-мужски ударила кулаком Безбородова в лицо. У того из носа хлынула кровь.
– Ах ты, сука!.. – взревел новоявленный голова. – Это ты меня, голову, кулаком по носу?! Я тебе сейчас покажу! – и пнул женщину в живот.
У Любавы потемнело в глазах. Она медленно оседала по стене на пол, согнувшись и скрипя зубами от страшной боли. Следующий удар Безбородов нанес Любаве по голове, потом в грудь. Безбородов озверел и стал избивать женщину. Перепуганные и удивленные стрельцы схватили голову, пытаясь оттащить его от Любавы.
– Что ты, Илья Афанасьич? Зачем тебе бабенку бить? – успокаивал один из стрелецких сотников.
– Сука!.. – опять прошипел весь бледный, трясясь от злости, голова.
– Успокойся, Афанасьич! Зачем бить такую красивую бабу?!
– Убью атаманову суку!.. – опять зашелся в злобе голова. Один из стрельцов принес оловянник холодной воды и плеснул женщине в лицо. Любава пришла в себя. Она медленно открыла глаза, красные, зеленые, желтые круги ходили у нее перед глазами. Голоса стрельцов до нее доходили откуда-то издалека, в ушах звенело.
– Где Мария? – закричал голова.
– Не знаю, – еле прошептала Любава.
– Это как же так ты не знаешь? Может, не знаешь, где теперь твой возлюбленный Разин?
– Не знаю, – односложно ответила женщина.
Безбородов, соскочив с лавки и изловчившись, ударил сапогом что есть силы в лицо Любаве. Она упала на пол навзничь, сильно запрокинув голову, потеряла сознание, кровь тонкой струйкой побежала из носа. Стрелец опять плеснул из ковша в лицо Любавы, но она не приходила в себя, только чуть дрогнули веки, казалось, жизнь покидала эту красивую женщину.
Виделось в это время Любаве, что сидит на лавке Степан Разин, нарядный, веселый и, обняв ее за талию, говорит ласковые слова.
– Я же говорил, любушка моя, что скоро приду к тебе, что погуляем мы еще с тобой вместе! – Где-то издалека послышалась веселая музыка, удары бубна, накр и веселые переборы гуслей. Она слышалась все ближе и ближе и вот грянула во всю свою силу. Боль давила ей на уши, ее тошнило, она повалилась на лавку. Музыка вдруг прекратилась. Степан наклонился над Любавой и нежно поцеловал.

Любава с трудом открыла глаза, увидела прямо перед собой лицо стрельца.
– Кажись, очнулась, Афанасьич, – сказал служивый, обращаясь к Безбородову.
– Теперь все равно сдохнет! – ответил голова. – Тащите ее на двор и повесьте на воротах, пусть знают, как государь жалует изменников.
– Грех ить, с бабой-то!.. – набожно перекрестясь, молвил стрелец. – Люди на нас за это коситься будут!
– Что?! – крикнул в бешенстве Безбородов. Стрелец осекся, примолк.
– Я с этими людишками еще завтра разберусь! – зло крикнул голова, выходя из дома Сукниных, и, уже ступая по ступенькам крыльца, крикнул:
– Тащите ее во двор и сделайте, как я велю!
Стрельцы с неохотой стали исполнять приказ Безбородова, боясь наказания ретивого служаки.

***

Наутро Яицкий городок проснулся уже совсем другим. Кончилась казацкая вольница, власть казацкого круга, равенство между людьми.
Цепкой рукой царская власть и власть начальных людей дотянулась сюда. И не было уже баззаботно улыбающихся лиц, не слышно было крепкого шутливого казацкого словца, смеха вдовой бабенки. Пустынно стало на улицах городка, во дворах примолкли собаки. На краю площади, почти у самой губной избы, сидели два похожих друг на друга старца, - видно, братья. В рваной одежонке, без ступней, они жалобно гнусавили:
– Подайте бедным старикам! Не дайте умереть с голоду!
Ветер трепал седые волосы старцев, порывисто налетал на деревья, подымал пыль, гнал ее по пустым улицам, раскачивал на воротах некоторых домов трупы людей. Старцы косили свои поблекшие глаза на эту страшную картину, качали седыми головами, и крупные слезы текли по их дряблым щекам. Но вот их внимание привлекло какое-то движение в конце улицы, которое исходило от церкви. Один из старцев толкнул другого под бок, и они пристально стали наблюдать за происходящим. К губной избе вели Марию с ребятишками, их сопровождало шестеро стрельцов с бердышами и саблями наголо. Мария шла, высоко подняв голову, лицом бледная, одежда на ней была изорвана, сквозь прорехи летника виднелось смуглое тело. Ребятишки, ухватившись за подол матери, громко плакали. Мария с детьми и сопровождающие ее служилые медленно прошли мимо старцев и скрылись в дверях губной избы.
Старики, оглядевшись по сторонам, перекрестились, а один из них сказал:
– Дай ей, господи, силы!
Эти слова прозвучали так тоскливо и одиноко, что другой старец, вопрошающе поглядев на небо, воскликнул – Господи! Господи! Накажи их! Верни назад Степана Тимофеича, защитника нашего! 


                                                                                                                                          Смелые люди часто трудное делают лёгким. 
                                                                                                                                                                                          Латинское изречение

Часть III

В ПЕРСИДСКИЕ ПРЕДЕЛЫ

1

Уже вторую неделю Разин стоял на Тереке. Казацкое войско удобно расположилось в небольшой низинке на берегу реки. Разинцы наслаждались передышкой, удили рыбу, охотились в горах на диких коз и всякую живность, смолили лодки, чинили оружие и одежду.
Несмотря на то, что стояло знойное лето, здесь, на Тереке, было нежарко: с гор и реки тянуло прохладой.
С походом в персидские пределы он не торопился: по всему было видно, что атаман чего-то ждет. Первое время, когда его войско расположилось лагерем на Тереке, казаки думали, что атаман вот-вот распорядится двинуться в поход, но такого распоряжения не последовало, и среди них даже прошел слух, будто он боится идти на персов. Узнав про это от своих есаулов, Разин долго хохотал, затем сказал:
– Всему свое время, ребята!
А когда на Терек пришли атаманы: Протокин, Каторжный, Баба с запорожскими казаками, – все поняли, что атаман не спешил с походом неспроста, оказывается, поджидал он здесь своих товарищей. День и ночь шли люди в разинское войско. Приходили они и поодиночке, и ватагами, оборванные и голодные – все находили у Разина прием, доброе слово, получали одежду и оружие.
В это утро Степан проснулся, как обычно, рано. Быстро одевшись, вышел из своего шатра. Любил атаман эти тихие утренние часы, когда все вокруг еще спало, а восток только-только начинал алеть перед восходом солнца. Не спеша подошел к реке и, найдя тихое место - небольшую заводь, присел над прозрачной водой, вгляделся в свое отражение. Он увидел исхудавшего, с всклокоченной бородой человека. На высоком лбу в переносье залегла упрямая складка над большими темными смеющимися глазами.
Степан подмигнул сам себе, медленно опустил руки в свое отражение. Лик его заколебался, запрыгал, разбился на части. Разин зачерпнул в ладони воды, плеснул в лицо. Она освежила, вселила бодрость. Атаман скинул с себя кафтан, затем рубаху. Стал, громко фыркая и удовлетворенно постанывая, плескать холодную воду в лицо и на мощную грудь. Наконец, вдоволь наплескавшись, Степан утерся платком, накинул на плечи кафтан, взобрался на гранитный камень, удобно уселся на выступе, задумался, вглядываясь в бурное течение Терека, прислушиваясь к шуму неукротимой реки. В такие минуты Степану хорошо думалось и мечталось. Сердце атамана защемило непонятной тревожной тоской перед неизведанным будущим. Разин не боялся того, что ждет его впереди. Не боялся и будущих яростных битв и лишений, а может быть, и самой смерти. Ко всему он был готов. Суровая казацкая жизнь приучила его к этому. Его беспокоило другое: сможет ли он свершить задуманное дело, сможет ли до конца удержать людей около себя? Жизненный опыт атамана подсказывал, что казацкое счастье изменчиво, что люди с ним, пока в руках у него удача. А чтобы была удача, ему надо крепко думать. В правоте своего дела – заступничестве за бедных и обездоленных – Разин не сомневался, знал, что настоящий казак должен так поступать – извести всех бояр и воевод. Но одно точило, как червь, его душу: как быть с царем, как совместить злых бояр и воевод с добрым государем, которому они преданно служат? Бывая неоднократно в Москве со станицей и приглядываясь к столице, Разин понял, что бояре, воеводы, дьяки – все едино, все они вроде бы выполняют волю царя, все делают от его имени. Неужели царь не знает о плохом положении народа, неужели он враг ему? Ведь как это просто: если люди в государстве хорошо живут, то и государство крепкое. А за что царь радеть должен прежде всего? О слугах своих, а слуги уж государя не подведут. Обо всем этом Степан много и часто думал. Его очень волновало, неужто царь не знает о нищете и унижении своего народа, а если знает, тогда, выходит, он заодно с боярами и воеводами? Нет, не может он идти против своего народа, против слуг своих, ведь это равносильно сидеть на суку и помаленьку его подрубать. Степан был почти убежден, что все-таки царь многого не ведает и ему правду жизни никто не докладывает. Однако где-то глубоко в душе было сомнение в этом, и никак не мог он объяснить себе, что все-таки государь обо всем знает: тогда, выходит, он тоже враг им. Это в его сознании никак не укладывалось. Вот бы с царем поговорить и рассказать обо всем. Может, тогда государь прозрел бы и зажили бы люди ладно, да и много ли им надо: работу, хлеб, да чтобы не унижали.
Вот и сейчас, сидя на камне, атаман думал о том же. Посидев еще немного, Степан быстро встал, пошел вниз по течению реки, думая, как же об этом рассказать людям? Ему самому еще многое непонятно было. Большинство идущих с ним всерьез верит, что и он, и все они – слуги государя. Они верят в доброго царя, Алексея Михайловича. А он-то, Степан, уж знает его доброту, которая стоила жизни его старшему брату. Но людям всего не объяснишь, а только отпугнешь их. Да и пусть верят, что являются они слугами государя, хотя царь их об этом не просил. Раз народ верит в это, значит, такова его воля. Как часто люди горько ошибаются, думая о том, что царь не знает о беззакониях. Степан улыбнулся этой мысли, ловя себя на том, что он тоже лелеет надежду, будто поговорив с царем, откроет ему глаза на жизнь, и тот сделает нужные выводы. Видно, во всем надобно крепко разобраться, – решил для себя Разин.
– Степан Тимофеич! Степан Тимофеич! – радостно кричал казак, дергая задумавшегося Разина за рукав кафтана.
– Что? – очнувшись от дум, спросил Степан.
– Серега Кривой со своим отрядом идет! – радостно сообщил казак, зная, что атаман давно поджидает его.
– Наконец-то! – воскликнул Разин. – Далеко ли он от лагеря?
– Да уж на подходе, батько!
– Ладно, подымай казаков. Пусть готовятся к встрече, – и поспешил в свой шатер.
Когда казаки Сереги Кривого, оборванные, голодные, уставшие, многие раненые подходили к лагерю разинцев, сам атаман и его есаулы, разодетые в дорогие кафтаны и при оружии, стояли у шатра Разина. Поп Феодосий, Иван Черноярец, Фрол Минаев, Яков Гаврилов и другие ближние есаулы вглядывались в подходящего атамана Серегу Кривого, который, в свою очередь, ощупав их единственным глазом и остановив свой колючий взгляд на Степане, направился прямо к нему. Широко раскинув руки, Разин быстро шел навстречу Сереге. Атаманы крепко обнялись. Степан крест-накрест расцеловал потное, заросшее лицо Кривого.
– Вина! – коротко приказал Разин.
Иван Черноярец принес две кружки водки и подал их атаманам. Глухо звякнули жестяные кружки, после забористой водки оба крякнули, обнялись и снова расцеловались.
– Любо! Любо! – неслось со всех сторон.
– Ребята! – обратился ко всем Степан. – Вот и дождался я своего брата! Пусть же его казаки будут вам братьями! Так встречайте же их, как братьев своих!
– Любо! Любо! Слава нашим атаманам!
Все разом смешалось. Разинцы повели пришедших казаков в свои палатки и шалаши, стали потчевать их снедью, вином, делиться одеждой и оружием. Отыскались и общие знакомые. Фрол Минаев сразу же приметил среди пришлых Гришку Афонина, что жил от него через курень. Как только Разин кончил речь и казаки двух атаманов побратались, Минаев кинулся к Афонину, ухватил его за кафтан, потянул к себе. Увидев Фрола, Гришка очень обрадовался, закричал, обнял есаула:
– Фролка! – потом отступил на шаг и, оглядев его с ног до головы, с восхищением молвил: – Да ты разодет, словно боярин! Ну и ну, я вижу, вы тут живете, словно богачи!
– За нашим атаманом пойдешь, и сам таким будешь, – ответил, подбоченясь, есаул.
– Это ты верно, Фрол, говоришь, – сказал Григорий, еще раз завистливо оглядев наряд есаула.
– Пойдем, Гриша, ко мне в шатер, побеседовать надо.
– Пойдем, коли вином угостишь.
– Вина жалеть – гостей не видать, – ответил Фрол и быстро зашагал к своему шатру.
После третьей чарки, преодолев неудобство, он, наконец, спросил у Григория:
– Как там женка Авдотья моя поживает?
– Тьфу ты, черт! – стукнув себя по лбу ладонью, воскликнул Афонин. – Чуть было не забыл. Женка тебе кисет с табаком послала и велела кланяться и целовать.
И захмелевший гость потянулся к губам есаула. Фрол, поморщившись, отстранил Григория, взял подарок, понюхал его, и на него повеяло родным домом. Он вспомнил кроткую, покладистую Авдотью, ее белую нежную шею, румяные щеки, большие серые круглые глаза в темных ресницах.
– Как там Авдотья-то? – повторил вопрос есаул, настороженно глядя на Григория.
– Авдошка-то твоя? Да ничего, живет, ребят растит. Твой старший Мишка уже по хозяйству ей помогает.
Фрол, с трудом пересилив себя, все же задал вопрос прямо:
– А кто к ней из казаков в курень захаживает?
Округлив глаза, Афонин переспросил непонимающе:
– Как захаживает?
– Ну... как их, которые шашни водят.
Григорий, наконец поняв, о чем речь, захохотал. Он хохотал долго, до слез, потом с трудом вымолвил:
– Это твоя-то Авдошка? Шашни?! – еле выговорил, вновь заливаясь смехом. – Кто же тебе такое ляпнул?
– Афанасий Козлов, – в смятении ответил Фрол.
– И дурень же ты! Кто врет, тому камень в рот! Нашел кому верить. И на кого наплел?!
Фрол замялся... Говорить или не говорить? Наконец, решился:
– Будто Фролка Разин к моей Авдошке захаживал.
– Тьфу ты! И ты поверил?! То ли Фролку ты не знаешь? Он девок-то боится, а хочешь, чтобы он к бабе подкатился?
Минаев подумал: «И действительно, как я мог поверить этой болтовне?! Ну и ну, вот так друг детства! Надо бы к Козлову приглядеться, видно, не зря он наговаривает на атамана. Что-то тут не так!».

***

Степан Разин сразу же повел дорогого гостя к себе в шатер, где уже были накрыты столы, на которых в серебряных, оловянных блюдах дожидались: жареная рыба, вареное мясо, дичь, стояли яндовы, кувшины с вином и водкой.
После нескольких чарок рассказал Серега Кривой, как добирался он до Разина, как с боями прошел мимо Царицына и Астрахани, как нарвались они на ратных людей воеводы Григория Аксентьева, как побили их, как стрельцы разбежались или перешли к казакам.
Слушал Разин Серегу Кривого, радовался, что многие атаманы идут его путем и не боятся выступить против бояр, воевод да начальных людей.
Захмелевший Степан хлопал по плечу Серегу, ласково приговаривая:
– Вот молодец ты, Серега! Будешь моим первым есаулом. Кривой молчал, много пил, но не хмелел, а только бледнел, дерзко глядел на домовитого казака единственным глазом.
Глядя же на Серегу Кривого, Разин думал: «Вот пьет, как за ухо льет!».
Видел Степан, что самолюбив Кривой и что не терпит он чьего бы то ни было первенства. Это еще сильнее разжигало атамана:
– Будешь мне верно служить, я тебя не обижу – добра много будешь иметь и славу.
Кривой сверлил Разина взглядом. В душе он был недоволен первенством Степана, но разумом понимал, что есть у этого казака какая-то притягательная сила, знал, что идет за ним народ, по всей Руси слагают уже про него песни, складывают сказы как о народном защитнике. И поэтому не противился первенству Разина, но другого атамана он бы не потерпел. А подвыпивший Степан все похвалялся своими удачами в походе, пытаясь разжечь у Сереги недовольство, желая поглядеть, как поведет себя казак. Хоть и зол был Серега Кривой, страшен в гневе, не любил болтовни, но Разин ему чем-то полюбился. Протянув свою чарку, Кривой молвил:
– Коли делаешь честь мне, атаман, быть твоим первым есаулом, я согласен и служить тебе буду с верностью.
Лицо у Разина посветлело, он крепко обнял своенравного казака, расцеловал в губы:
– Было бы поболее у меня таких атаманов, как ты, мог бы я сразу идти на Москву!
– А что, мыслишь идти туда? – сразу же спросил Кривой.
– Мыслю, брат мой. Мыслю! Но только не сейчас, мало еще нас.
Серега Кривой покачал головой и с уважением посмотрел на Разина: «Пожалуй, этот казак поведет на Москву, и, видно, дело за ним не станет».
– Так что, Серега, идем пока в персидские пределы. Потрясем там богатеньких, барахлишком обзаведемся, а там поглядим, что делать.
– Я с тобой, Степан! Веди в поход! – с жаром ответил Серега Кривой, преданно глядя на Разина.

2

Астраханский воевода Иван Семенович Прозоровский уединился в небольшой палате с царским посланником - дьяком Лохматовым, человеком приземистым, с короткими светлыми волосами, с продолговатым, серого цвета лицом, со впалыми щеками и желтоватыми глазами. Движения у московского дьяка были, однако, легкими, пружинистыми и осторожными: он чем-то напоминал воеводе Прозоровскому его домашнего кота. Разговор был у них нелегкий. Царь и посольский приказ требовали объяснений от воеводы за невыполнение наказа по поимке злодея Стеньки Разина. Трудно было объяснить московскому дьяку, что схватить вора не так-то просто.
– Я сначала тоже думал, что мне несложно будет справиться со злодеем. А вышло не так, – вздыхая, сказал Прозоровский.
– Что же, Иван Семенович, вам все-таки помешало изловить вора? Говорят, будто Стенька хочет двинуть войско свое на Москву, а некоторые утверждают, что он уже идет туда, – молвил московский дьяк, внимательно глядя на воеводу.
Тот на минуту задумался, потеребил свою седеющую бороду, затем заговорил:
– Даже стыдно признаться, но Стенька Разин всех обхитрил. Обманул нас, когда шел по Волге, обманул, когда сидел на Яике, и ушел в море.
Затем, с усмешкой поглядев на дьяка, добавил:
– А то, что говорят, будто Стенька идет на Москву, так это брешут людишки: кто от страху, а кто и для страху. Он, по-моему, где-то в море гуляет.
Дверь в палату приоткрылась. В нее заглянул князь Львов. Этот воевода был человек высокого роста, с темно-русыми волнистыми волосами, доходящими почти до плеч. Густая кудрявая борода с проседью кольцами лежала на груди. Голубые с поволокой, чуть грустные глаза не вязались с суровым лицом воеводы.
Увидев князя, Прозоровский кликнул:
– Заходи, Петр Семенович, заходи! Поговорим с дьяком из посольского приказа, что приехал к нам от государя нашего Алексея Михайловича и князя Юрия Алексеевича Долгорукого.
Князь Львов смело вошел в палату, устроился на сидельнице напротив дьяка, направив на него свой насмешливый взгляд.
– Вот дьяк говорит, будто Стенька на Москву двинул, – сказал Прозоровский, обращаясь к Львову.
По лицу князя пробежала едва заметная, тонкая, насмешливая улыбка, но Львов постарался сдержать себя и серьезно ответил:
– Можешь, дьяк, передать Долгорукому, что Стенька на Москву не идет, а гуляет у персидских берегов.
– Откуда тебе, князь, это ведомо?! – с удивлением спросил Прозоровский.
– Вчера схватили неизвестного человека, что трепал языком людям на базаре. Вот его наши истцы приволокли в губную избу, а там его дьяк Игнатий допросил с пристрастием. Долго тот человек молчал. А как стали пытать, каленым железом жечь пятки, заговорил. Оказался он казацким изветчиком, что послан к нам в город Разиным, чтобы людишек подбивать для похода за море.
– Что же ты, Семен Иванович, сразу-то не сказал, – сердито багровея в лице, сказал воевода.
– Ты не серчай на меня, Иван Семенович, я тут ни при чем. Изветчик-то долго ничего не говорил, пока огнем жечь не стали. Вот я и пришел тебе все рассказать.
– Казнить его надо, завтра же, – сверкнув глазами, жестко сказал Прозоровский.
– Нечего уже казнить, – ответил князь Львов.
– Это почему же? – настороженно спросил астраханский воевода.
– Не выдержал пыток разинский изветчик, кончился только что.
– Что же вы еще узнали от этого вора, коли развязали ему язык?
– Оказывается, воровской атаман со своей ватагой по персидским берегам гуляет и шарпает там богатеньких людишек. Будто большие богатства прибрал атаман со своими казаками.
– Знать, вести поиск вора нам невозможно, так как в шаховы земли лезть никак нельзя. Ну, да ладно. Может, шах сам приберет его к рукам. Надо об этом сегодня же отписать в Москву грамоту, и завтра дьяк повезет ее в посольский приказ.
– Это верно. Надо об этом обязательно отписать государю, – угодливо поддакнул князь Львов.
– Вот что, пока я все дела обговорю с дьяком, сходи да позови Игнатия. Пусть он приведет мне наших торговых людей – Никиту Мусорина и Торжка Павлова. Надо мне с ними поговорить, так как они скоро отплывают в Шемахию по торговым делам.
Князь Львов неспеша встал и, пружинисто шагая, гордо неся посаженную на могучие плечи крупную голову, вышел из палаты.
В прежнее время он был одним из видных московских воевод. Человек крепкого телосложения, сильной воли, храбрый и способный военачальник. Служить бы Семену Ивановичу Львову да служить московским воеводой до конца дней своих, но со смертью царицы на смену приближенных Милославских, коим он был родственником, пришел невесть какой захудалый род. Милославские стали удаляться на различные почетные должности – подальше от царского двора. Видно, молодая царица из рода Нарышкиных сильно завладела царем, а с ней и многочисленные бедные родственники. Может, находился бы еще князь Львов при дворе царя и до сей поры, но вышла у него оплошка по службе в отношениях с Нарышкиными. Не стерпел он высокомерия новоиспеченного воеводы Мишки Нарышкина, брата царицы Натальи Кирилловны, ударил князь выскочку после очередного оскорбления, за что сам был бит батогами, как простой мужик, и выслан в Астрахань воеводой. С тех пор затаил Семен Иванович обиду на Алексея Михайловича, царя Всея Руси, за то, что тот подчинился молодой бабе и забыл про своих верных и давних слуг.
Только Семен Иванович вышел из палаты астраханского воеводы, дабы разыскать дьяка Игнатия, как нос к носу по выходе столкнулся с ним. Князь передал просьбу Прозоровского о приглашении торговых людей к воеводе и ушел в свои хоромы, что стояли недалеко от приказной палаты.
Торговые люди: Никита Мусорин и Торжка Павлов – несмело переступили порог приказной палаты. Князь Прозоровский оторвался от множества грамот, увидев званых людей, отложил дела в сторону, погладил степенно бороду и, хитровато прищурившись, осмотрел вошедших. Купцы низко поклонились в пояс астраханскому воеводе и в голос произнесли:
– Здравствуйте, батюшка наш Иван Семенович, светлый князь, боярин и воевода!
Затем, смиренно опустив головы, стали ждать слова Прозоровского. Воевода со словом не спешил. О чем-то долго раздумывал, затем встал, не спеша прошелся по палате, потирая сухие руки.
Никита Мусорин напряженно следил из-под густых бровей за воеводой, не зная, к чему приведет сегодняшняя беседа. Понимал, что многие поручения от сильных царства иногда очень плохо кончаются для исполнителей. Идя за море с товарами, они и так уже рисковали своей безопасностью от лихих людей, а иногда и от правителей стран, куда шли.
Пройдясь несколько раз по палате, Иван Семенович Прозоровский, наконец, сказал:
– Гости мои! Вы вскоре отплываете за море – в кызылбашские пределы, там вы будете вести торг. Наш государь Всея Руси Алексей Михайлович и мы, астраханские воеводы, просим вас исполнить одну нашу просьбу, когда придете в персидское царство. Надо будет собрать молву о Стеньке Разине, о его движении у персидских берегов, так как сообщают нам изветчики и верные люди, что Стенька где-то там ворует. Надо бы, ребята, узнать, где эти люди, и сообщить нашим друзьям, персидским начальникам, а если будет такая возможность, и шаху, что в воровстве казаков мы неповинны, что воруют они не по нашему ведому, и что наш государь Алексей Михайлович, как и прежде, верен дружбе нашему брату Аббасу, шахову величеству, и чтобы этим воровским людям пристани никто не давал, и побивали бы их везде, и смертью уморяли беспощадно.
Купцы вновь поклонились в пояс воеводе, затем Торжка Павлов спросил:
– Милостивый государь, князь, боярин – воевода Иван Семенович, можем ли мы тогда плату за товары не давать с выхода из Астрахани и по возвращении?!
– Можете, гости, но не все еще я вам сказал. Давно уже у нас, в Персидском царстве, в городе Ряше, живет Токмал Чопан. Надо бы вам тайно связаться с тем человеком, который сообщит вам все о воре и сведет с нужными персидскими начальниками, а лучше бы с Будар-ханом для передачи грамоты в верные руки.
После сказанного князь сел в кожаное кресло, украшенное медными бляхами.
Гости еще раз поклонились в пояс и почти разом произнесли:
– Выполним, Иван Семенович, твой наказ, как велишь. Проследим за вором Стенькой с прилежанием и грамоту твою передадим в верные руки.

3

Царь Алексей Михайлович сегодня впервые поссорился с царицей Натальей Кирилловной. И ссора-то произошла из-за родственников усопшей жены - Милославских. Хотела молодая царица, чтобы он их подальше услал от двора. «Да разве можно это сразу сделать? Ведь многие Милославские - знатные бояре, воеводы, нужные госу¬дарству люди, – с горечью думал царь. – Эх, эти бабы... – вздохнул он. – И что этих родственников мир не берет? Каждый норовит править государством».
Вновь вздохнул царь, нахмурился, сжал кулак, пристукнул по столу орехового дерева. Так и застал его Юрий Алексеевич Долгорукий, войдя в палату. Боярин низко поклонился и начал свой доклад:
– Милостивый государь Алексей Михайлович, вели говорить.
Царь поднял голову, тряхнул густыми черными с проседью волосами и нехотя произнес:
– Что там у тебя, боярин, говори?
Долгорукий потоптался некоторое время, как бы раздумывая, с чего начать.
– Ну, – произнес царь, указывая движением руки на рядом стоящее кресло. Боярин, как будто, этого и ждал. Он быстро сел, куда ему указали, в волнении затарабанил пальцами по костяным ручкам кресла, все еще не зная, как вести разговор. Царь поморщился, в досаде потер лоб, оттого что разговора не получается.
Наконец Долгорукий осмелился:
– Известный нам вор Стенька Разин находится у персидских берегов, грабит подданных шаха, чем навлекает его гнев на нас. Сообщают верные люди из Астрахани, что вор гуляет по шаховым пределам, безнаказанно грабит богатых жомов, уводит в полон женщин, убивает воинов шаха.
Царь сдвинул в переносье брови, нахмурился, побагровел лицом, стукнул в ярости пухлым кулаком по столику, крикнул:
– Когда, боярин, я перестану слышать в твоих докладах имя проклятого вора Стеньки!
Юрий Алексеевич смешался, замолчал. Царь резко встал с места, хотел еще что-то сказать, но, тяжело дыша, сел и уже спокойно спросил:
– Что думаешь делать, Юрий Алексеевич?
Боярин знал вспыльчивость царя и заранее предвидел, что это произойдет, для этого случая у него уже был заготовлен ответ.
– Я думаю, надо послать грамоту шаху.
– Кого намерен, князь, послать к нему? – спросил Алексей Михайлович.
Долгорукий с ответом не спешил, облизал полные губы, задумался, потом сказал давно уже обдуманный ответ:
– Полковника Пальмара. Он человек ловкий, опытный в придворных делах, знает кое-кого из шаховского двора. Думаю, что он с честью справит наши дела у Аббаса. Вот грамота, что я заготовил послать с полковником, – князь протянул свиток бумаги царю.
Алексей развернул послание, стал внимательно читать: «В прошлом во 7175-м году по нашему царского величества указу к вам, брату нашему великому государю Аббасу, шахову величеству, с нашими царского величества любительными грамоты, которые надеемся до вас, брата нашего Аббаса, шахова величества, дошли.
Ведомо нам, великому государю, что объявились в понизовых местах воровские люди, беглецы из разных мест. И по нашему царского величества указу посланы на них наши царского величества ратные люди, велено тех воровских людей побивать и разорять. И ныне после бою и разорения остальные воровские люди от устья Волги реки на Хвалынское море побежали от наших ратных людей укрыться. А наши, царского величества ратные люди, за ними вслед неотступно промысел чинят – и чтобы тех воров искоренить и нигде б их не было.
И вам бы, брату нашему Аббасу, шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть остерегание учинить и таким воровским людям пристанище бы никто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертно уморяли без пощады.
А по нашему царского величества указу в Астрахани и на Тереке и иных тамошних городах воеводы наши и служилые люди накрепко подстерегают, чтоб от воровских своевольных людей между государств наших никакие противности и ссоры братственной любви нашей не было. И для промыслу над теми ворами поехал к вам, брату нашему Аббасу, шахову величеству, верного службе годного и хваленого рыцарства полковник рыцарь Пальмар, который может вскоре чин служилый у вас завести и от злых людей славно и честно государство ваше оборонить. С тем мы, великий государь, наше царское величество, вас брата нашего Аббаса, шахова величества, его святой обороне в сохранение передаем со множественным здравием и счастьем непременно.
Писан в государствия нашего дворе в царствующем великом граде Москва лета от создания миру 7176-го месяца мая 3-го дни».
Царь отложил свиток бумаги, долго молчал, потом сказал:
– Послание, князь, написано правильно. Главное, чтобы из-за воровских людишек не было порухи в любви и братстве между Россией и Персией, чтобы враги наши, турецкий султан и крымский хан, не радовались над нашими противностями.
– В послании об этом говорится, – напомнил Долгорукий.
– Говорится-то говорится, а как Аббас? Поверит ли в это? Никак нельзя нам сейчас ссориться с Персией. Из-за казацкого набега терять дружбу с шахом. Ты же знаешь, князь, сколь было отправлено нами посольств к шаху, сколь дарено подарков, я даже свою лучшую соболью шубу подарил ему.
– Это верно, государь наш Алексей Михайлович, ты говоришь, плохо нам будет без Персии с турками сладить. Ведь персидское войско стоит у рубежей Турции и связывает турок. Только бы не подумал шах, что мы играем с ним.
После последних слов князя царь живо поднял голову, переспросил:
– Как это играем?
– А так. Одной рукой направляем его против Турции, а другую – протягиваем к его кавказским владениям, посылая на них казаков.
– Ты вот что, князь, – прервал Долгорукого царь, – разошли всем послам грамоты. Пусть везде при всех королевских дворах твердят в один голос о нашей великой любви и дружбе с шахом.
Князь заулыбался.
– Чего улыбаешься? – нахмурившись, спросил царь.
– Сделал, государь, я это.
– Однако, ты расторопен, князь, – похвалил его царь и, строго глянув темными глазами на Долгорукого, укорил:
– Вот только вора до сих пор изловить не можешь.
Князь потупился, но нашелся что ответить:
– Государь наш Алексей Михайлович, пошто коришь этим вором? Нет моей вины, что обманул он всех воевод и ушел в персидские пределы. Хитер и умен оказался вор в ратном деле.
– Ладно, князь, – махнул рукой царь, давая тем самым понять, что разговор о государственных делах прекращен. Хотелось ему сейчас поговорить, посоветоваться с ним о других мучивших его вопросах.
Долгорукий понял, что царь хочет о чем-то другом поговорить, но на разговор сам не лез, а выжидал, что скажет Алексей Михайлович.
– Не знаю, Юрий Алексеевич, что мне делать, – с трудом начал царь. Видно, нужно было немало усилий ему, чтобы начать этот разговор. – Что делать, не знаю, – повторил снова царь.
Наступила длинная пауза. Князь молча ждал, он предполагал, о чем поведет разговор Алексей Михайлович.
– Беспокоят меня, Юрий Алексеевич, распри между Милославскими и Нарышкиными. Жаль мне Милославских, душой к ним прирос, а за Нарышкиных зело Наталья Кирилловна хлопочет, даже серчает, если ее родственников обхожу придворной службой. Вчера требовала своего брата воеводою поставить. Я ей говорю: мало быть воеводой, надо ратное дело разуметь, а она – в слезы, мол, жалеешь для меня что-нибудь приятственное сделать. Извела баба.
Долгорукий слушал царя с большой серьезностью, а сам думал: «Да, царица – женщина темперамента доброго, доброжелательного, только не прилежна и не искусна в делах и ума легкого. Такую бабу в государственных делах слушаться – ума тронуться можно».
– Надо, Алексей Михайлович, советы царицы принимать на свое разумение, чтобы государству не в ущерб было, – уже вслух гибко посоветовал князь.
– Так я и разумею, – со вздохом ответил царь.

4

Душная, жаркая ночь подходила к концу. С моря потянул прохладный ветерок, и от его свежести как будто встрепенулся мир. Запели неведомые птицы, зашелестела, зашумела листва на деревьях. Небо быстро бледнело на востоке и вот начало зориться. Из бледного оно постепенно становилось золотисто-розовым. Из-за моря, как бы нехотя, стало восходить солнце. По волнам золотом брызнули и заиграли первые лучи. Они пробежали по крепостным стенам, минаретам города, легли на плоские крыши домов, густо теснившихся вокруг крепостных стен Баку. Было тихо. Город еще спал. Вдруг раздался странный человеческий протяжный крик.
– Что это? – вырвалось у недоумевающих казаков, подошедших уже вплотную к городу.
– Это, ребята, ихний поп с кричальницы зовет всех на молитву, - ответил кто-то из бывалых казаков.
– А что же это он так базлает? Вдарил бы в колокол!
– А у них не положено колоколов. Они без них обходятся.
Разин слушал переговаривающихся казаков, видел все происходящее вокруг, а сам размышлял: «Много мы уж покружили по побережью. Дали жару персидским богатеям. Будут они нас помнить долго. А сколько своих русских освободили, томившихся в рабстве?!».
Присматриваясь к лицам казаков, атаман видел в них решительность и любопытство. Интересно было им узнать, что же там - за стенами восточного города.
Степан подумал, что там сейчас своя жизнь – неведомая, иная. Еще немного, и она будет нарушена стрельбой, визгом лошадей, лязгом железа.
Поймав себя на этих мыслях, Разин улыбнулся, подумал: «Что это со мной делается?».
Атаман выдернул саблю, лезвие ее сверкнуло на солнце, как призыв к бою. Казаки напряглись, ждали.
– Ребята! – прогремел густой бас Разина. – Предупреждаю, простых людишек, женок с детишками не трогать, иначе... – глаза Степана потемнели, сверкнули недобрым огнем. Сабля, сделав круг, свистнула, разрезая упругий воздух, и никто из казаков не сомневался, что так и будет.
– Вперед на посады! На город не лезть пока! – и атаман вздыбил коня, наметом ринулся к городу. Все последовали за ним. Загудела земля от топота копыт, визгливо заржали кони, с гиканьем и свистом устремились разинцы на посады города.
Жители выбегали из своих приземистых домов, испуганно смотрели на неведомых людей, мчавшихся в бешеной скачке, и в страхе бежали опять в дома, суетились, не зная, как быть. Иные убегали к стенам города.
Прошло еще немного времени, и от утреннего безмятежного спокойствия не осталось и следа. Вмиг все смешалось, завертелось в дикой, все разрушающей борьбе: крики, тяжелое дыхание схватившихся врагов, страшный лязг сабель, выстрелы из пищалей и пистолей – все слилось в единый ужасающий шум.
Пожилой казак, заметив бегущую молодую женщину с ребенком на руках, побежал за ней, схватил ее за длинное пестрое платье. Персиянка рванулась, пытаясь уйти от преследователя, но тот крепко ухватил добычу, не отпускал. Женщина с испугом обхватила руками ребенка, прижала к груди, пытаясь заслонить его от беды.
Афанасий Козлов схватил ее одной рукой покрепче за платье, а другой пытался вырвать младенца. Наконец, ему это удалось, он отбросил малыша, который упал на труп персидского воина, чем спасся от сильного ушиба. Ребенок заплакал. Мать с криком ринулась к своему малышу. Афанасий ухватил пленницу в беремя, крикнув: «Цыц, баба!».
Женщина отчаянно сопротивлялась, вырывалась из цепких рук казака, жалобно лопотала что-то на своем языке. Козлов замахнулся на женщину, пытаясь ее образумить, но в это время спину его как обожгло. Он в недоумении обернулся и увидел Разина.
– Женок с детишками забижаешь?! – не закричал, а страшно прошептал атаман. – Я те покажу, как простых людей трогать!..
Степан крепко сжал рукоять сабли, вены на руке напряглись, на виске выступила синяя жилка, а глаза были суровы и безжалостны. Козлов, в страхе, смотрел на атамана. Как завороженный, не мог оторваться от глаз Разина, разумом понимая, что, может быть, пришел конец.
– Батько! Погодь! Стой, не надо! – закричал Фрол Минаев, подскочив к атаману, пытаясь помешать, но было уже поздно. Сверкнула сталь, рассекая воздух. Козлов изловчился, отпрыгнул в сторону, еле успев увернуться от сабельного удара. Сабля, описав круг в воздухе, вновь нависла над головой провинившегося казака, но Фрол сильной рукой схватил руку атамана:
– Погодь, батько! Погодь! Я сам с ним объяснюсь. Мне все равно с ним нужно кое о чем поговорить.
– Уйди! – взревел в бешенстве Степан, но Фрол уже захватил Разина сзади за руки, не давая больше достать Козлова саблей.
– Уйди! - кричал атаман.
Вокруг собрались казаки. Козлов спрятался за их спины – от греха подальше. Атаман все еще неистовствовал, но уже словом, а не саблей:
– Сколько раз я вам говорил: не трогать простых людишек! Увижу еще кого – убью!
Наконец, он успокоился и, вроде забыв все, что произошло, приказал:
– Пленных, скот и барахло – к морю, в струги. А насчет бабенок... Возьмем шахов гарем, каждому дам по красивой жене.
Стоящие рядом казаки засмеялись, кто-то крикнул:
– Пока мы этот гарем возьмем, все его бабы разбегутся, и нам ничего не достанется.
– Достанется, – резко ответил атаман. И поспешил к стругам распорядиться, чтобы легкие фальконеты подтащили к стенам города. Казаки сновали взад и вперед: кто вел пленников, кто тащил дорогие товары. Каждый старался не упустить свою добычу.
Вот двое казаков крыли друг друга матерными словами, не поделив между собой ковры и золоченую посуду, хотя вокруг были кучи всякого добра.
Увидев это, атаман нахмурился, сжал плотно губы, потемнел лицом. Он медленно подошел к спорящим, с минуту послушал их ругань, плюнул в досаде и, тяжело вздохнув, сказал:
– Эх, вы, казаки!
Те, увидев перед собой атамана, вздрогнули, засуетились. Но Разин, не сказав ни слова, пошел к берегу моря. И от всего этого сделалось ему так горько и одиноко... Степан понимал, что есть в его войске люди, которые идут за ним не ради того, что он задумал, а чтобы нажиться, скопить добро, притом сделать это любым путем, не гнушаясь ничем, даже грабежом слабых. Подойдя к стругам, увидел, что многие лодки до отказа уже набиты добычей и пленниками.
– Иван, – позвал атаман Черноярца, который распоряжался погрузкой. – Пусть, ребята снимут несколько пушек на берег.
– Зачем, Степан Тимофеич?
– Попробуем приступом взять город.
– Что-то меня сомнение берет, глянь: сколь тяжелых пушек на стенах.
– Возьмем город, это точно! – в полной уверенности поддержал подошедший Леско Черкашин.
– Снеси яйцо, а потом и кудахтай, – ответил на горячую речь первый есаул.
– Попробуем, может, что и выйдет, – не очень уверенно проговорил Разин, поглядывая на высокие стены Баку.
– Кликни ко мне есаулов, – попросил Степан Леску и затем обратился к Черноярцу:
– Животы и ясырь отправь на Жилой остров. Оставь нам самые ловкие струги, чтобы, в случае чего, можно было быстро уйти.
– Справим все, как велишь, атаман, – весело ответил есаул и захлопотал у лодок, готовых к отплытию, а Степан, подойдя к собравшимся казакам, спросил:
– Идем на город?
– Идем, атаман! Чего глядеть на басурманов!
– Собирайте матерых казаков, пойдем на стены города! – велел Разин.
Есаулы помчались исполнять волю атамана.
В это время на стенах города собрался народ. Это были воины и знатные люди.
Разин быстро отдавал распоряжения готовым к бою есаулам. По выстрелу из легкой пушечки разинцы пошли на приступ Баку.
Вот уже они подступили под самые стены города. Стали по лестницам карабкаться на крепостные стены. Ударили тяжелые крепостные пушки. Сперва ахнула одна, потом вторая, третья, и поднялся грохот, от которого казаки глохли, и дрожала земля. Наступающие остановились, кое-кто даже попятился назад, испугавшись грозного оружия. Иные стали поглядывать на берег, где чернели спасительные струги.
Матерые казаки во главе с Разиным несколько раз ожесточенно бросались на стены, но персы спихивали лестницы и беспрерывно стреляли из ружей, нанося большой урон рядам казаков. Поняв, что город взять невозможно, Разин распорядился отступить к стругам. Казаки сразу же заспешили к лодкам.
Крепостные стены Баку были окутаны сизо-черным дымом, гулко и грозно продолжали ухать тяжелые пушки, наводя страх на разинцев. Преследовать казаков персы не решились, вероятно, боясь засады.
Отплывали казаки от Баку на Жилой остров в стругах, доверху груженных добром. Они захватили много скота, пленных, особенно женщин, на которых поглядывали неравнодушно, весело подмигивая друг другу и зубоскаля. Шутили в адрес незадачливой молодежи.
– Как, Андрей, побил малость тезиков? – спросил Леско Черкашин молодого казака.
– А как же! Бил! – выпятив грудь, соглашался Андрей.
– Видал я, как ты их бил: бабенок ихних в основном хватал.
Казаки негромко гоготнули.
– Сколь бабенок нахватал? – не унимался Леско.
Парень заерзал на скамейке, стесняясь ответить.
– Сказывай, чего молчишь?
– Трех, – пробубнил Андрей, заливаясь краской.
– Вот это аппетит! – многозначительно произнес Леско. – Смотри, паря, много нагребешь, домой не унесешь.
Казаки разразились громким хохотом.
Вот уже город слился с горизонтом, оставаясь где-то далеко за бескрайней водной чертой. Кружили белые чайки, широко распластав крылья, крича тоскливо и пронзительно.
Казаки с шутками приутихли, притомились. Кто был не на веслах, задремали.
На атамановом струге послышалась песня. Могучий красивый голос Ефима выводил:

На славной Волге-реке,
На верхнем изголовье,
На Бузане острове,
На крутом красном берегу,
На желтых рассыпных песках,
А стояли беседы, что беседы дубовые,
Исподернуты бархатом.
Во беседочках тут сидели атаманы казачьи:
Ермак Тимофеич, Самбур Андреич, Андрей Степаныч.
Они думушку думали за единое,
Как про дело ратное,
Про добычу казачью...


Одинокий, но сильный голос Ефима и его песня еще раз напоминали атаману и его сподвижникам о нелегкой и опасной их участи.

5

Солнце нещадно палило, даже трава и листья на деревьях повяли, иногда пробегал откуда-то ветерок, но и тот был горячий, нисколько не освежал, лишь шевелил сухую траву да листья на кустах.
Утирая пот со лба и шеи, Василий Ус пристально всматривался в бескрайнюю равнину, как будто что-то там искал или кого-то ждал.
Есаул Иван – кряжистый казак с простым русским лицом, хитроватыми голубыми глазами, с кудлатой рыжеватой бородкой, бывший крестьянин из-под Калуги, уже многие годы был тесно связан с Усом. Прекрасно знавший своего атамана, он чувствовал, что Василий это делает просто для вида, а сам о чем-то думает и думает крепко. Есаул видел, как напряжено его лицо, как упрям взгляд и нетерпеливы руки: они были в движении, не находили себе покоя.
– Надоел мне воевода Ромодановский, больше не могу! – наконец выдавил из себя атаман.
– Давай уходить будем. Нас здесь ничто не держит, – посоветовал Иван.
– Легко сказать. Ты думаешь, что воевода такой уж глупый, даст тебе так просто уйти.
– Это верно, не даст, – вздохнул есаул.
– Он все зазывает меня к себе в шатер выпить да закусить, да уж больно шибко зовет, – с усмешкой в голосе сообщил Василий.
– Не ешь, атаман, пирогов с московитами, неровен час – отравят.
– Все может быть.
– То-то, Василий, – опять вздохнул Иван.
Казаки сидели друг против друга прямо на траве, разговаривали и хотели уже уйти в шатер, как подъехал к ним на лошади стрелец и сообщил:
– Тебя, атаман, зовет к себе князь-воевода.
– Зачем, не знаешь?
– Нет! – крикнул стрелец, круто развернул жеребца и галопом ускакал.
– Опять заскучал без меня Ромодановский. Видно, что-то надумал сказать. Придется идти. Скажи казакам, пусть маленько приутихнут и не задирают стрельцов, а то Ромодановский что-то почуял.
– Пора, пора нам, Василий, уходить от воеводы, а то, как начнется драка с Дорошенко, так он нас на верную смерть посылать будет, чтобы извести. – Высказался Иван.
– Пока нет подходящего момента, – сказал Ус и направился к шатру, по дороге обдумывая: «Зачем это воевода меня зовет? Видно, корить будет за вольное поведение казаков. А они и впрямь в последнее время вели себя дерзко: надо или не надо, а задирали стрельцов. Почуяли, что он от Ромодановского уходить будет. Надо бы воеводу успокоить. Пусть ничего не думает. Иначе, князь - человек крутой – может изменить его планы».
Ромодановский, упитанный человек, с седой бородой и длинными прямыми волосами, был осторожный, опытный в военном деле воевода. Из-под широких седых бровей поблескивали умные серые глаза. Воевода сидел за столом в углу шатра и что-то быстро писал, беззвучно шевеля губами. Оторвавшись на миг от грамоты, взглянул на вошедшего и снова стал писать.
Ус долго стоял перед князем, и в душе его нарастал гнев, кровь ударила в лицо. Хотелось крикнуть этому толстому неповоротливому воеводе в лицо: «Сволочь!». Но атаман приложил все свои силы, чтобы сдержать себя, не показывая вида, кашлянул, напомнив о себе.
Князь, наконец, оторвался от работы, скривил в усмешке свои тонкие губы:
– Что, атаман, невесел?
– Почему, князь, так думаешь?
– Уж больно вид у тебя измученный.
– Заботы, воевода.
– То-то и видно, как одолели тебя да твоих казаков заботы – задирать наших стрельцов да начальных людей.
– Что ты, воевода? Они зря не будут задирать стрельцов. Видно, те сами хороши, раз они им спуску не дают. Но я, князь, поговорю со своими ребятами строго, а кто виновен – накажу.
Воевода поморщился от обещания Уса, заранее зная, что наказывать он никого не будет.
А пригласил воевода атамана затем, чтобы прощупать его мыслишки, проверить дошедшие до него слухи. Поглядев в упор на Уса, князь Ромодановский вдруг спросил:
– Правду ли говорят, будто ты от меня уходить собрался? Василий выдержал взгляд воеводы, не моргнув, ответил:
– Что ты, князь, разве можно так ответить на твою доброту и заботу.
Воевода в душе засомневался, когда увидел, как ведет себя Ус. Подумал: «Может, болтают зря. Но, на всякий случай, недаром я отдал распоряжение, чтобы стрельцы окружили лагерь Уса и не дали ему уйти, если вздумает. Сколь волка ни корми – он все в лес смотрит. Надо бы, как только с запорожцами завяжется и будет большой бой, послать их на верную смерть. Пусть сгинут – и дело с концом!».
– Ладно, атаман, иди с богом да казакам накажи, чтобы больше не задирали стрельцов.
– Постараюсь, батюшка князь-воевода, – ответил Ус и, не поклонясь, вышел из шатра.
Не успел атаман войти в свой казацкий лагерь, как к нему подбежал его первый есаул Василий Хороший и в тревоге сообщил:
– Стрельцы начали окружать нас со всех сторон. Мы уже думали, что князь велел тебя схватить. Что делать, атаман, будем?
Ус мучительно раздумывал. И вдруг пришла простая и ясная мысль: надо уходить сейчас, немедленно, иначе будет поздно.
– Скажи казакам, Иван, пусть собираются в путь.
– А они все готовы. Мы сразу же всполошились, как ты ушел. Твой гнедой уже под седлом.
– Ну и хорошо. Вели всем сотникам вести казаков вон туда, – Ус показал в сторону леса и добавил: – За ним дорога. Идти будем без остановок день и ночь: Ромодановский обязательно пошлет погоню. И еще – сильно не суетитесь. Уходить будем враз, сигнал – выстрел из пищалей.
Прошло немного времени, но стрельцы за это время почти взяли в кольцо лагерь Уса. Со всех сторон были установлены пушки, оставался лишь небольшой проход в сторону леса, где на пути протекала довольно широкая речка.
И вот вразнобой треснули три пищальных выстрела. В стане усовцев вмиг все поднялись на ноги. Уже через несколько минут все были в седлах и по сотням помчались к реке. Стрельцы еще не успели что-либо понять и тем более предпринять, а усовцы уже переправлялись через речку и галопом шли к лесу.
Стрелецкое начальство, сообразив, в чем дело, забегало, засуетилось, не зная, что делать. Наконец, послали сотника к воеводе сообщить о случившемся.
Воевода Ромодановский, узнав о том, что казаки взбунтовались и уходят, в гневе накричал на сотника и приказал:
– Догнать воров! Немедля в погоню!
Как только казаки вышли на дорогу, Ус остановил коня. Остановилось и его небольшое войско.
– Казаки! – крикнул атаман. – Вот мы и опять на свободе! Нет лучше вольной волюшки!
– Любо, батько! – закричали усовцы, и сотни шапок взлетели вверх.
– Рано еще радоваться, ребята! Рано! Ромодановский, наверно, уже послал за нами погоню, поэтому уходить надо быстро: пока не доберемся до больших лесов. А там нас уже не сыщешь. А теперь – вперед!
Ус стегнул плетью коня и первым поскакал во главе своего отряда.
Дорога была ровной и почти прямой, редко взбегала на небольшие холмы. Упругий теплый ветер, лаская лицо, трепал волосы, и было приятно скакать по широкой равнине. Ус вздохнул могучей грудью, окинул взглядом горизонт, подумал: «Как хорошо быть на воле, когда нет никаких воевод, когда ты сам над собой хозяин!».

6

Море шумело. Волны отчаянно набрасывались на прибрежные скалы Жилого острова и, разбиваясь о них, поднимали столбы водяных брызг. Разгулялось Хвалынское море. Пучились темные волны, набегая пенистой чередой на скалистые берега, торопливо откатывались назад и потом вновь яростно бились о камини.
Степан Тимофеевич стоял на берегу, устремив пристальный взгляд в бескрайнюю, беспокойную водную ширь. Неугомонные волны вновь и вновь ударялись о скалы, и их брызги обдавали атамана, попадали на лицо, но Разин не обращал на это внимания. Он не отрывал своего взгляда от горизонта.
Сегодня казаки гуляли после большой добычи барахла и ясыря. А Степану хотелось побыть одному. Надоело атаману гулять, куражиться, видеть преданные глаза, слышать угодливые слова: любое его желание сразу же исполнялось, любая прихоть была желанна казакам.
Разодетый в парчу, зарбаф, опоясанный красным шелком, атаман стоял на берегу, задумчиво глядел вдаль и думал: «Балует меня удача. Видно, счастье мое не закатилось, а дело, которое задумал, исполнимо. Все-таки хорошо гулять на просторе. С тех пор, как вышел я из Качалинского городка, удача меня не оставляла».
Степан уже привык к этому, и ему казалось, что иначе и быть не могло. Он был почти уверен, что так будет всегда, но внутренний голос твердил ему упорно и назойливо: не гордись, атаман, удача казака переменчива. По лицу атамана пробежала тень, густые брови сошлись в переносье, в душе нарастала смутная тревога. Нет, не неудач боялся он, ни черта, ни дьявола, а боялся неверия людей в его дело, того, что они могут от него отшатнуться. Поэтому настроением казаков, мнением своего войска о себе очень дорожил. Он даже ревновал своих есаулов к войску, хотя не мог сам себе в этом признаться, когда чувствовал, что все начинали кого-то из атаманов ценить больше. Однако это неудовольствие он умел подавлять в себе, не давал перейти в ненависть к лучшим есаулам, так как понимал, что распри ни к чему хорошему не приведут, знал, что многие задумки атаманов из-за этого рушились. Беспокоило Разина все растущее уважение к его ближнему есаулу Сереге Кривому. Видел атаман, что этот сильный казак любим войском, что люди не только чтят его, но и побаиваются, чувствовал Разин силу Кривого над людьми, и от этого поднималась в душе Степана неприязнь к бывалому атаману.
– Вот ты где, Степан Тимофеич, – вдруг раздался за спиной густой бас Сереги.
Разина непроизвольно передернуло, каждая мышца его тела напряглась от нежелания говорить с есаулом сейчас. Атаман с сожалением подумал: «Не надо было тебе, Серега, приходить. Ох, не надо было. Ну да ладно, не обижайся!».
А Серега Кривой, уже изрядно захмелевший, встал рядом со Степаном, поглядев на взволнованное море, сказал:
– Море-то какое, а?! Бушует!
Разин молчал, бешеная злоба все росла и росла в нем.
Серега тяжелой рукой хлопнул по плечу Степана, сказал:
– Пойдем, атаман, выпьем! Али баба ты, чтобы одному тосковать?
И этого было достаточно, чтобы необузданная натура Разина взорвалась, вырвалась всем своим звериным гневом наружу.
Степан резко сбросил с плеча Серегину руку, в упор поглядел на есаула, синие вены на висках вздулись, лицо потемнело, в черных глазах запрыгали злые огоньки.
Хотя Серега был и неробкого десятка, у него по спине прошел мороз. Матерый казак и вида не подал, заметив перемену в атамане.
Из глотки Разина вырвалось подобие рыка. Он хватанул своего первого есаула за грудки, да так, что кафтан на Сереге затрещал по швам.
– Это я-то баба, – прошептал в лицо Сереге Степан, весь побелев, – убью, сволочь!
Серега спокойно железной хваткой перехватил руку Разина, резко отбросил его от себя.
Степан выхватил из ножен саблю, молча, походкой барса пошел на есаула.
Кривой был безоружен и крутил головой, пытаясь найти хотя бы что-то, чтобы отбить нападение атамана. Шагах в трех от него лежала увесистая палка. Серега метнулся к спасительному оружию, взял его и ловко вышиб саблю из рук Разина, затем схватил Степана в охапку, подмял под себя, зажал, как в железных клещах, больно придавил к земле. Разин долго возился под есаулом, рычал, матерился, пытаясь вырваться, наконец, сказал:
– Отпусти, чертяка!
– А будешь еще саблей махаться?
– Отпусти, – сердито, но уже без злобы, повторил Степан.
– Ладно, – сказал Серега, освобождая из своих объятий Разина.
Тот, покряхтывая, встал на ноги, с удивлением оглядел Кривого, покачал головой и серьезно сказал:
– Ты что, из железа сделан, что ли?
Серега молча присел на камень, вытащил из кармана сулейку с водкой, отпил несколько глотков и предложил Степану. Тот тоже присел рядом с есаулом, не отрываясь, допил содержимое из сосуда. Перевел дух, заговорил:
– Чуть было не решил тебя.
Тот улыбнулся уголком рта, ничего не ответив самолюбивому атаману.
Между тем, на острове шла гульба. Сегодня Разин разрешил казакам отдохнуть, повеселиться. Было всего вдоволь - еды, вина и ясыря. Казаки в честь пира оделись во все лучшее, достали дорогое оружие. Смирившихся и покладистых персиянок держали около себя, а озлобленных и непокорных до поры не трогали. Хоть и гуляли казаки, но дозор держали исправно на высоких местах и у лодок.
Разинцы веселились группами в несколько человек, всей сотней или развлекались с пленницами. Часто слышались женские вскрики, плач вперемешку с непонятной речью или приглушенный шепот в кустах или шатре: «Замолчь, баба! Надрываешься зря!». Были и такие казаки, которые выскакивали из своего шатра с исцарапанным лицом, проклиная бесовских баб и весь их черномазый род. Тут уж зубоскалы, особенно старые казаки, не упускали случая, чтобы погоготать, пошутить, повеселиться, отвести душу.
У костра, около большого камня, сидела небольшая группа казаков: Афанасий Козлов, Григорий Афонин, Федор Сукнин, Василий Соколков. Они попивали крепкое винцо, подшучивали над Иваном Чемкизом. Лицо казака было сильно исцарапано. Царапины проходили по щекам и даже по носу.
– Что ж ты, Иван, поддался бабе-то? Неужто не мог подержать руки у своего ясыря.
– Да она, как кошка, крутится, – ответил сердито казак.
– Он, видно, у персиянки в штанах запутался, у наших же баб нет такого, а тут – новина, – вставил Василий Соколков.
Все захохотали.
– Хватит вам, зубы-то скалить, – взмолился Иван.
– Хватит-то, хватит, – ответил Григорий Афонин, – а вот как же все-таки ты такой маленькой бабенке поддался?
– Иди в мой шатер и бери ее, посмотрю я на тебя, как ты с ней управляться будешь, – посоветовал Чемкиз.
– Нет уж, Иван, мне и своего ясыря хватит. Ты лучше отдай ее кому-нибудь помоложе, пока она тебя не зацарапала до смерти.
Вновь загоготали шутники.
– Глядите, ребята, Фрол Минаев к нам идет, – сказал Федор Сукнин.
Разинцы примолкли, повернули головы в сторону идущего, ожидая есаула.
Фрол был изрядно выпивши, нес в руках бочоночек вина. Афанасий Козлов, увидев есаула, беспокойно заерзал на месте, пытаясь уйти. Григорий Афонин, заметив это, усадил его на место.
– Погодь, Афанасий, чего так заспешил?
– Хватит ужо пить, что-то в сон меня кидает.
Подойдя к казакам, Минаев спросил:
– Кто желает вина? Подставляйте кружки, а если их нет - ладошки.
Желающие с удовольствием угощались, благодарили есаула.
Фрол подсел к Афанасию Козлову, положил тяжелую руку на плечо казака, дыша ему в лицо винным перегаром, и на ухо прошептал:
– Как там Авдотья моя поживает в станице, сказывай?!
– Не знаю я ничего, Фрол, про твою бабу, – почти взмолился Козлов.
– А что ты мне тогда говорил? – с пугающими нотками в голосе спросил Фрол.
– Дык, люди сказывали!..
– Ты же говорил, что сам видел!
Фрол схватил сильной рукой Козлова за грудки, кафтан затрещал.
Сидевшие рядом разом навалились на есаула, освободили жертву. Как только Козлов почувствовал, что рука Фрола немного ослабела, он рванулся и был таков.
Минаев выхватил из ножен саблю, потряс ею вслед, крикнул:
– Чтоб не попадался мне на глаза, зарублю! – и, тяжело дыша, сел с казаками. – Вот сволочь, вот кривитель, где лукаво – тут и обман!
– Плюнь ты на эту собаку, пику ему в бок, – успокоил Федор Сукнин, – лучше пей вино.
К казакам подсел Иван Черноярец. Он, как всегда, был трезв. Озабоченно поглядел на гуляющих, потом сказал:
– Пить пейте, да ум не пропивайте.
– Выпей, – предложил заплетающимся языком Фрол Минаев Черноярцу.
– Нет, ребята, я уж немного приложился.
Есаул встал, коротко произнес:
– Дозор надо доглядеть.
В это время подбежал запыхавшийся Еремка и выпалил, показывая рукой в сторону скалистого берега:
– Степан Тимофеич с Серегой Кривым у моря рубятся на саблях!
Черноярец заспешил к берегу. Казаки быстро поднялись и хотели идти за есаулом, но Иван, заметив это, крикнул:
– Не ходить! Чтобы ни одна душа не знала!
Казаки вернулись к костру, притихли, то и дело встревоженно поглядывая в сторону скалистого берега, куда ушел есаул. Иван Черноярец давно уже приметил, что Разину не по нраву авторитет Кривого, этого матерого казака, умевшего повелевать людьми. Даже многие разинские есаулы попали под влияние Кривого, тянулись к нему, старались угодить. Наблюдая за Разиным, Иван видел, как бледнело его лицо, как раздувались ноздри, когда тот видел, как растет уважение к Кривому, как лебезят перед ним некоторые казаки.
– Уживутся ли эти два медведя в одной берлоге? – всякий раз думал Черноярец, и вот теперь – разрешилось.
Выйдя к скалистому берегу, Иван сперва никого не заметил, в тревоге подумал: «Неужто до смерти порубали друг друга?». Но вот увидел он, что атаманы сидят за большим камнем в обнимку и мирно о чем-то беседуют.
– Вот те раз, а Еремка говорил... – Иван повернул назад, подумав: «Видно, головы у них сильнее темперамента, значит, дело пойдет на лад, раз сломали ради него и воли свою гордыню».

7

Незавидна доля казачки – ждать-поджидать мужа своего ненаглядного, думать постоянно, возвратится ли он из дальнего похода, богатство ли привезет, голову ли сложит в неведомых краях.
Ждет казачка мужа, ждет – не дождется, днем работа по хозяйству, забота по дому от мыслей грустных отвлекает. А ночью?.. Ох, как трудно одной женщине лежать в холодной постели с сухими, выплаканными глазами, прислушиваться к шороху ночи!..
Лежит Алена на пуховой подушке, мокрой от слез, и плакать больше не хочется. Устремила широко открытые глаза в темноту, многое ей вспоминается. Видится ей Степан молодым казаком на лихом, сером в яблоках коне. Очень уж эту масть лошадей любил он. Гарцует возле гордой казачки, а Алена и глазом не поведет в его сторону, идет, будто пава, на Степана внимания не обращает. Взыграла кровь у гордого казака, вздыбил Степан коня, встал он поперек дороги, как вкопанный. Обошла Алена коня, на казака даже не взглянула, чем еще больше ранила сердце Степана. Рассердился не на шутку Разин и помчался в степь.
Радостно было на душе тогда у Алены, льстило ей, что такой домовитый казак за ней ухаживает, но сразу сдаваться не хотела. Встретились в ту пору интересы к ней не только Степана, но и Фрола Минаева. Ходил Фрол за ней по пятам неотступно. Все думали, что быть ему мужем Алены, а вышло не так. Как вернулся со станицей из Москвы Степан Разин, потеряла она покой, приглянулся ей смелый и красивый казак, а на Фрола и глядеть не хотела. Смутилось тогда все у Алены в душе.
Память, память... Глядела казачка на темные окна, прислушивалась к шороху ветвей яблонь, и показалось ей, что и деревья шепчут, шелестя листвой: «Жди меня, Алена!».
Незаметно уснула, а утром не успела управиться по хозяйству, навести порядок в доме, как явился гонец от войскового атамана и сказал:
– Тебя в войсковую зовут.
– Это зачем я им там понадобилась? Или теперь казаки своих войсковых дел без баб решить не могут? – озорно спросила она.
– Не знаю, Алена, требует тебя атаман – вот и все.
– Так скажи – зачем?
– Не знаю, – односложно ответил казак.
– Затеял – не знаю, не знаю, – уже сердито передразнила его казачка.
– А ты не сердись, а сходи и узнай, – ответил посыльный.
– И чего они ко мне прицепились? Уж сколько раз звали в войсковую, будто я им в чем помочь могу.
Алена пошла в курень приодеться, думая на ходу: «Ой, и чудной Корнило, все думает, что я вернуть Степана с похода могу. Мне бы самой хотелось, чтобы казак со мной рядом был. Какой бабе от этого плохо!.. – Женщина смахнула набежавшую слезу. – Степан дома – редкий гость, непоседа. Вот и живешь ни мужней женой, ни вдовицей. Желания бы Корнилы – да в явь, но видно, не бывать этому».
В войсковой было накурено, сизый дым клубами плавал в воздухе, струйкой тянулся к раскрытым дверям и окну.
– Ну и надымили, казаки, дышать нечем! - воскликнула Алена, быстро оглядев войсковую и всех присутствующих.
Корнило сидел у окна, сильно облокотившись на стол, поглаживая бритый лоб, исподлобья настороженно взглянул на вошедшую. Михаил Самаринин сидел рядом с Яковлевым, курил трубку, заискивающе поглядывал на московского дьяка Паньковского, небольшого роста лысеющего человека. Далее за длинным дощатым дубовым столом на лавках сидело войсковое начальство и кое-кто из домовитых казаков.
Никита Подкорытов, увидев вошедшую Алену, воскликнул:
– Явилась, красавица Разина!
Алена посмотрела с вызовом на Никиту, усмехнулась:
– Зачем, атаманы, звали? Сказывайте, а то мне недосуг с вами долго говорить, дел своих в курене хватает.
Сидящие в войсковой переглянулись, но никто не произнес ни слова, все поглядели на Яковлева, ждали, что скажет бывший атаман.
Корнило поднял голову, заговорил:
– Вот, Алена, от царя Алексея Михайловича к нам приехал из Москвы дьяк, он желает с тобой говорить.
Алена с интересом посмотрела на московита, подсела к нему, сразу же заговорила:
– Ты что, дьяк, такой невеселый?
– Да уж с вами не соскучишься, – живо ответил Паньковский, с интересом глядя на красивую женщину.
– Знать, веселый народ живет в нашем войске Донском.
– Это верно, казачка, говоришь, особенно, если взять твоего муженька.
От этих слов лицо у Алены стало грустное, она подумала: «Неужто еще московский дьяк пытать меня будет, войсковое начальство надоело и этот еще. Что я могу знать о делах Степана? Мне от этого ни богатства, ни радости. Для людей муженек старается».
Дьяк, внимательно наблюдавший за лицом женщины, как будто понял, что творится в душе у казачки, и вкрадчиво заговорил:
– Неужто не хочется, чтобы муж твой был рядом, в силе и здравии. Вот и велел мне государь передать Степану Разину и казакам, ушедшим в поход, что прощает им все вины, а мужа твоего благословляет атаманом войска Донского.
– Эх, дьяк, дьяк, да если бы он хотел быть атаманом войска Донского, он им уж давно был бы, да видно не хочет, – ответила Алена.
– Чего же он тогда добивается? – с удивлением спросил дьяк.
– Для людишек старается, – грустно ответила Алена.
Дьяк переглянулся с Яковлевым, заговорил еще вкрадчивее:
– Давай, вместе подумаем, как нам вернуть твоего казака домой. Может, напишешь ему что?
– Нет, все это напрасно, неужто вы думаете, что он меня послушает и бегом назад в Черкасск воротится. Плохо вы знаете Степана, раз так говорите!
– А если все-таки напишем письмо ему вместе, вернется?
– Скажи ему, Корнило, каков Степан и послушается ли он бабы в таких делах, – обратилась Алена к Яковлеву.
Корнило долго молчал, только желваки ходуном ходили, потом с досадой заговорил:
– Она правду говорит. Степан слушать Алены не будет, с малых лет его знаю, – затем, пристально поглядев на женщину, добавил: – Готовь заветный подарок своему мужу, завтра гонца посылаем к нему. Говори, что на словах передать от твоего имени.
Алена молчала.
– Ждешь, мол, его побыстрее домой, – подсказывал Корнило. Казачка усмехнулась, взглянула озорно на бывшего атамана и дьяка, молвила:
– Это, Корнило, пусть сказывают ваши послы, я не против.
– Любо, Алена! – обрадовался Яковлев, хотя думал, что упрямая казачка и этого не разрешит, а теперь можно и кое-что от себя добавить, раз наказ от жены был.
Михаил Самаринин все это время сидел молча, наблюдая исподлобья за всем происходящим. Наконец, решил показать, что он – атаман и кое-что тоже значит. Резко встал, прошелся по войсковой, повернулся к Разиной, подошел к ней вплотную, спросил:
– Ты, говорят, у себя дома привечаешь голых и всяких пришлых людишек, будто указываешь им путь к своему мужу?
Алена засмеялась, а на слова войскового атамана ответила:
– Я бы сама хотела знать, где мой Степан. Вот уж с тех пор, как он ушел в поход с Качалинского городка, от него не получила ни единой весточки.
– Пошто напраслину несешь, казачка, – сердито сказал Михаил. На это Разина ему ничего не ответила, а отошла к двери, готовая уйти из войсковой.
– Ладно, Алена, иди домой, – вступил в разговор Яковлев. – А мы передадим ему твои слова, как уговорились, да подарок мужу приготовь, наш посыльный его доставит.
Разина поспешно вышла из войсковой. Дьяк Паньковский обратился к казакам:
– Давайте его жену и детишек отправим в Москву, как заложников. Тогда мы из него веревки вить будем!
Корнило Яковлев засмеялся, домовитые тоже заулыбались:
– Что же я смешного сказал? – растерянно спросил дьяк.
– А то, что это напрасное дело.
– Почему? – вновь с еще большим удивлением спросил московский посланник.
– Для этого нужно знать Стеньку, – попытался объяснить Корнило. – Ради жены и детей он дело свое не кинет, а еще больше разозлится. Он ведь тогда Черкасск вывернет вверх ногами, а так – погуляет, да и вернется с миром в войско, – заявил хитрый Корнило.
Московский дьяк топнул ногой, крикнул:
– Так как вы его тогда уймете? Я послан сюда государем и посольским приказом, чтобы узнать, что же все-таки вы решили предпринять против вора и изменника. Или вы с ним заодно?!
Голос дьяка прозвучал так резко и вызывающе, что даже самому Паньковскому стало не по себе. Наслышавшись о жестокостях казаков с неугодными посланниками Москвы, вдруг подумал: «Возьмут, да и посадят в воду, – и, поглядев на сидящих в войсковой казаков, совсем забоялся. Какие морды! А у Корнилы и вовсе - хитрая, видно, и Москве подыгрывает, и с Разиным якшается, ведь недаром за бабу вора горой стоит». Дьяк сразу же сменил тон и почти заискивающе заговорил:
– Надобно все-таки, казачки, что-то делать.
– Передай в посольский приказ князю Юрию Алексеевичу: будем уговаривать Разина, – успокоил Корнило московского дьяка.
Посланник Москвы, молча слушая бывшего атамана, думал: «Все вы одним миром мазаны, все вы разбойники, надо обо всем доложить Юрию Алексеевичу. Послать бы сюда стрельцов да разогнать это войско Донское».
Корнило Яковлев встал, прошелся по войсковой, разминая ноги, подошел к посланнику, легонько приобнял дьяка, заговорил ласково:
– Давай-ка, дьяк, разгуляемся, попьешь медков наших. Знатные меды моя жена готовит, а там и вино, и резвые женки ждут вас.
Вспомнив прошлый приезд, а особенно вдовых казачек, в обществе которых он бражничал, Паньковский обрадовался, оживленно заговорил:
– Ты, Корнило Яковлевич, просто выдумщик, умеешь угодить нам, московитам, – и, потирая руки, предвкушая хорошую выпивку и закуску, первым пошел на крыльцо. Вскоре домовитые казаки и московский посланник направились в дом Яковлева.

***

Алена готовила подарок Степану, который завтра повезут в неведомые края. Казачка любовно расправила вышитый ее руками кисет, наполнила его крепким душистым табаком, задумалась на миг, пошарив по куреню глазами, ища, что бы еще послать мужу, но, так и не найдя ничего подходящего, махнула рукой, положила кисет с табаком на окно, чтобы был на виду, встала, прошлась по горнице, заломив руки, из груди вырвался стон. Алена присела к столу, заплакала, вытирая концом платка слезы, заговорила вслух:
– Когда же он вернется, когда же конец ожиданиям?
Глаза у казачки высохли, она неожиданно для себя подумала: «А может, Степан прав, и радеть за сирых, убогих да голых ему господом предначертано». Алена подняла глаза в передний угол, где была икона, перекрестилась, прошептала:
– Помоги, господи, мужу моему, Степану Тимофеевичу, убереги его от острой сабли, лихой пули!

8

Бездонное небо, без облачка, поражало своей голубизной, на его фоне сверкали белые купола мечетей и дворцов, окруженные зелеными тенистыми садами. Только-только взошло солнце. Его первые лучи пробежали по плоским крышам домов, заиграли на водной глади моря, брызнули ярким золотистым светом. Теплый ветерок приносил пряные запахи садов.
Как зачарованные, смотрели разинцы на, казалось, незащищенный сказочный город. Легкая добыча сама шла в руки. Безмятежно спящий Ферабат подкупал своей незащищенностью. Подплыли казаки вплотную к городку, быстро высадились на берег. Оглядев подступы к стенам, Степан Разин не заметил ничего подозрительного. Кругом стояла тишина, только чирикали и стрекотали просыпающиеся птицы. Тихо зашелестела, затрепетала листва на деревьях и кустарниках. Чувствовалось, что казаков здесь не ждали, даже на стенах не маячили дозорные. Окинул еще раз атаман цепким взглядом местность кругом. Ничего не насторожило его. Сперва шевельнулась мыслишка послать разведчиков для проверки, но потом раздумал, решив, зачем время тратить, когда и так все видно, очень уж хотелось побыстрее взять город, и казаки рвались в бой.
– Ну, что, братцы, идем на стены, возьмем их тепленькими, – озорно сверкнув глазами, сказал Разин, обращаясь к есаулам.
– Может, пошлем кого из жомов, пусть оглядят все вокруг, а тогда уж с богом, – посоветовал Черноярец.
– Опять ты, Иван, осторожничаешь. Неужто не видишь, что город даже не охраняется дозорными? – в досаде отмахнулся Разин.
– Я бы, все-таки, проверил, – неумолимо настаивал Иван Черноярец.
– Чего зря время терять! Пока мы посылаем людей, пока они ходят туда-сюда, так и город проснется, а там его будет труднее взять.
– Смотри, Степан, кабы жалеть не пришлось, – предостерег первый есаул.
– Сейчас самое время брать город! – решительно сказал Степан. Выхватив саблю из ножен, крикнул: – Вперед, казаки!
И первым пошел на крепостные стены. Разинцы сотнями заспешили к городу. Весело переговариваясь, подшучивая, а иногда подталкивая друг друга, казаки трусцой бежали к стенам.
– Надбавь, Ефим, а то вон Митька вперед в гарем хана поспеет, и тогда не видать тебе его женок, – шутил бегущий рядом с Ефимом Федор Сукнин.
– На что они мне, ханские женки-то?
– Как это на что? Развлекаться будешь.
Ефим вытаращил глаза на Сукнина, затем сказал в досаде:
– Да иди ты, Федор...
Не успели казаки приблизиться к городу, как вдруг враз грохнули крепостные пушки, засвистели ядра над головами. Казаки опешили от такой неожиданности, затоптались на месте, попятились назад. Весь их воинственный пыл как рукой сняло.
Тем временем из-за деревьев, кустов и других укрытий выходили персидские солдаты. Ощетинившись пиками, стройными рядами шли на казаков. Сверкали в руках персов сабли, развевались на ветру шаховы знамена, тревожной дробью били барабаны. Не успели разинцы опомниться, как были окружены со всех сторон, а воины Будур-хана все подходили и подходили, казалось, им нет числа. Еще немного – кольцо замкнется, и казаки уже не смогут броситься к морю, к своим стругам.
От неожиданности Разин растерялся, не зная, что предпринять. Он даже на какое-то время потерял дар речи, в голове был невообразимый сумбур. Только и воскликнул: «Вот те и сели, как рак на мели!».
Впервые так глупо Степан Разин попал в ловушку. Последние победы вскружили атаману голову, потерял он осторожность и осмотрительность в ратном деле. Не выслал вперед разведчиков, не узнал, что творится в городе, а очертя голову полез на казавшийся тихим безмятежно спящий город.
– Видно, молва уже дошла о нас и до Решета, – наконец, сказал Степан есаулам, которые столпились около него, тоже не зная, что предпринять.
Раньше всех очнулся от оцепенения Серега Кривой, он закричал:
– Чего, атаман, рот разинул, давай пробиваться к стругам или пропадем!
Степан вначале хотел поддержать Кривого и было уже выдернул саблю из ножен, но, посмотрев на плотное кольцо шаховых солдат, которые, ощетинившись пиками, стояли, готовые вести бой, подумал: «Едва ли мы пробьемся к стругам, а если и пробьемся, то потеряем много казаков». Атаман стал в уме клясть себя за неосторожность, в досаде заскрежетав зубами, пробормотал:
– Ох, сука, я сука, какое дело загубил!
Плотное кольцо персидских воинов сжималось все теснее. Разинцы пятились, есаулы смотрели на атамана, ждали, что он скажет. Разин молчал, так как сам не знал, что делать. Он прекрасно понимал, что вот-вот начнется резня. Теперь к стругам уже не пробиться. «Что же делать?!... Что же делать?!» – лихорадочно думал Степан. Но вот мелькнула мысль:
– Толмача! – закричал атаман.
К Разину быстро протолкали переводчика.
– Кричи им, что я буду говорить, кричи погромче, – и быстрым шагом пошел навстречу персидским всадникам, крича:
– Где ваш начальник, хочу с ним говорить!
Толмач выскочил вперед атамана, громко переводя персам слова Разина. Шаховы воины остановились. Что-то забормотали между собой. Несколько всадников отделились и рысцой подъехали к атаману. Воины были в халатах, расшитых золотом, при дорогом оружии. Степан посмотрел на них из-под густых бровей, подумал про себя: «Ишь, разоделись, как петухи. Делать нечего, поклонишься и кошке в ножки!». Атаман стоял перед всадниками, низко опустив голову, без оружия, беззащитен. Смиренно заговорил:
– Не воевать мы пришли с вами, а на службу наниматься к шаху! Полнится земля слухами о доброте и милости шаха к верным слугам своим! Мы всем войском казацким просим шахова величества жалости к нам и не отказать в просьбе быть верными слугами его величеству! Ушли мы от жестоких московских бояр и воевод, а теперь просим у вас защиты. Путь наш был длинен, шли мы в шаховы пределы, голодные и раздетые, поэтому, пусть его величество шах нас милостиво простит за то, что кое-где силой пришлось себе взять еду и барахлишко. Стерпели мы многие лишения, холод, голод, пробиваясь через заставы воевод, чтобы просить шаха взять нас на службу.
Поглядел цепким взглядом Степан на всадников, стараясь определить, как воспринимает его речь персидское начальство. Один из них доброжелательно кивнул головой: мол, говори дальше. Тут уж Степана еще больше понесло. Еще жалостивее заговорил атаман о нелегкой доле казаков, о лишениях, которые они претерпели, пробиваясь сквозь воеводские заставы на службу к его величеству шаху. А в заключение сказал:
– Просим мы у шахова величества дать нам хоть небольшой клочок землицы в Ленкуре, а за это мы ему будем служить навеки верой и правдой. Пропусти, начальник, наших трех казаков с челобитием в Исфагань.
Выслушал правитель Решта Будур-хан речь Разина внимательно, задумался: «Ишь, как запели казачки. Ловко я их в ловушку заманил. Даже на службу запросились. Может, отдать приказ, пусть их перережут – и дело с концом. Опять же, как все это обернется - неизвестно. Смелы и дерзки в бою казаки и за свою жизнь не одного моего воина уложат. А вот усмирить казачков без боя, хитростью не каждый сможет. И шах останется доволен, скажет: усмирил Будур-хан свирепого врага. Честь и хвала от шаха будет, что утихомирил разбойников, да еще служить шаху заставил». Будур-хан от этой мысли даже зауважал себя, важно подбоченился, благосклонно кивнул атаману, заговорил:
– Просителей ваших в Исфагань я пропущу. А вы сдайте пушки и располагайтесь около города, где вам будет указано. Отдыхайте. Можете небольшим числом идти в город, помыться в банях, поторговать. А сейчас пока идите.
Будур-хан развернул коня и ускакал в сопровождении свиты. Персидские солдаты через некоторое время отступили на порядочное расстояние, но пока не уходили.
Как только персидское начальство ускакало, Разина окружили его ближние есаулы и забросали вопросами:
– Ну что, батько?
– О чем ты с ними говорил?
– Что теперь делать будем?
– На службу к шаху прошусь, – невозмутимо ответил атаман.
– Как это на службу? – удивился Серега Кривой.
– А так, даже землицы попросил.
Казаки загоготали.
– Чего ржете? Может, и даст. То-то жизнь будет. Устроим там все по-своему, – размечтался Степан.
– Заставишь тебя там сидеть, – пробурчал Федор Сукнин. – Уж в Яике не остался, а там и вовсе не будешь. Чует мое сердце, хитрость задумал наш атаман.
На то ему, усмехнувшись, Степан ответил:
– Не шутка-промашка, а шутка-поправка, братья мои!

***

Вскоре от Будур-хана прискакал человек и указал место, где казаки могут разбить стан. Разинцы стали быстро располагаться: задымились костры, ставились шатры, строились шалаши. Вокруг кипела работа.
Недалеко от казацкого стана расположилась сильная охрана персидских воинов. Персы развернули крепостные пушки, направили прямо в центр казацкого лагеря. Но разинцы не унывали, шутили в адрес персов, радовались, что из такого положения выкрутились, и на все лады хвалили атамана.
Разин уже сидел в своем шатре с персидским начальством и вел разговоры. Расписывал атаман нищету и убогость казацкого войска, что нечего им поесть-попить, что устали и ослабли его воины от тяжелого похода. Так он выпросил у Будур-хана ежедневный корм на казаков по сто пятьдесят рублей на день, пока казацкая станица не вернется из Исфагани.

9

Устремив злобный взгляд на женщину, Игнатий закричал:
– Говори, воровская женка, куда твой муж ушел с Разиным?
– Не знаю, – устало ответила Мария Сукнина, закрыв глаза. Платье на ней было изорвано в клочья, сквозь прорехи проглядывало давно немытое тело в кровоподтеках и ссадинах.
– Евсей! – крикнул Игнатий, призывая на помощь одного из своих палачей.
В дверях появился здоровенный детина с красным одутловатым лицом, глазами навыкате, в рубахе, забрызганной кровью, с кнутом в руках.
– Что прикажешь, дьяк? – пробасил палач.
– А ну-ка, дай этой бабе кнута, пусть немного придет в себя, а то совсем говорить не хочет.
Палач шагнул к женщине, поглядел внимательно на ее серо-бледное лицо, сказал:
– Нет, дьяк, она больше не выдержит кнута, умрет.
– Тогда унесите ее, пусть отдохнет маленько, а там поглядим, что с ней делать. Прозоровский наказывал, чтобы мы ее не замучили: она нам еще сгодится.
– А на кой она нам, – сказал палач, поглядев еще раз на сидящую почти в беспамятстве женщину.
– То-то и я думаю, зачем она князю? Может, что надумал?
– Начальству виднее, – поддакнул Евсей.
– Кликни стрельцов, пусть унесут ее, – приказал дьяк Игнатий.
Мария очнулась от долгого обморока в небольшой комнатушке. Огляделась. Это была не тюрьма, а небольшое помещение с маленьким окном, без решеток. Лежала она на деревянной скрипучей кровати, в углу стоял стол.
Мария медленно встала, внимательно огляделась. В небольшое оконце пробивался свет. В комнате стоял полумрак. Толстая дубовая дверь была наглухо закрыта.
Мария Сукнина с трудом слезла с кровати. Все тело болело, исхлестанное кнутом. Превозмогая боль, женщина подошла к оконцу, посмотрела в него, но так ничего и не увидела, так как оно выходило в сад. Кругом стояли деревья, шелестя листвой под легким дуновением ветерка. Мария устало опустилась на лавку, посмотрела на стол, где был хлеб, вареное мясо и яндова с водой. Дрожащей рукой она дотянулась до яндовы и с жадностью стала пить. Изрядно испив из посудины, Мария накинулась на еду. Утолив жажду и голод, казачка повалилась в постель и мертвецки заснула, раскинув руки по сторонам, постанывая во сне.
Снилось Марии, будто вернулся из похода ее муж Федор, что идут они со Степаном Разиным в обнимку и весело улыбаются. А она выскочила им навстречу в голубом летнике, расшитом золотом. Ее муж и Разин богато разодеты, окружены множеством своих казаков, кричат ей: «Мария, мы пришли с персидских земель и привезли тебе многие богатства! Мария, встречай нас!». Она побежала им навстречу, крича: «Федор, муж мой!». И вдруг вокруг все потемнело, лицо ее мужа превратилось в лицо дьяка Игнатия. Разин и казаки исчезли, а Игнатий шел к ней, затем схватил в объятия, облапал ее липкими руками, шепча на ухо: «Все равно ты будешь моя!». Она стала вырываться из его объятий, крича: «Нет, никогда!».

***

В это время дьяк Игнатий сидел в приказной палате с князем Иваном Семеновичем Прозоровским и обсуждал очень важный государственный вопрос.
– Отписал ли ты грамоту нашему великому государю Алексею Михайловичу о прибытии из Шемахии купцов Никитки Мусорина, Торжка Павлова и их рассказе о действиях воровских казаков? – спросил воевода.
– Отписал, князь, – с готовностью ответил дьяк Игнатий и, развернув свиток заготовленной грамоты, стал читать:
«Во 7177 году сентября в 21 день писали к великому государю из Астрахани боярин и воевода князь Иван Семенович со товарищи. Августа де в 9 день, приехав в Астрахань из Шемахании, астраханские посадские люди Никитка Мусорин, Торжок Павлов сказывали им, боярину и воеводам. Как де были они в Шемахе, в апреле де месяце воровские казаки Стенька Разин со товарищи, пришед в персидскую землю, безвестно разорили меж Дербени и Шемахии деревню Мордову, людей и животину поймали. А их де, воровских казаков, под тою деревнею шемаханцы побили 10 человек да одного человека взяли и привезли в Шемаху. И тот де взятой воровской казак сказывал им в Шемахе, что он астраханский стрелец, взяли де его из Яицкого городка воровские де казаки Стеньки со товарищи в неволю. А воровские казаки Стенька Разин со товарищи, под шаховым городком Бокы разорили деревню и взяли ясырю мужска и женска полу от 100 до 500 человек да 7000 баранов и отвезли на Жилой остров, от города Бокы во днище, и хотели де они, воровские казаки, приступать к шахову городку Боке, чтоб его взять. А от шемаханских де жильцов слышали астраханцы, что те воровские казаки приехали под шахов же город Решт и стали стругами у берега. И рештский де хан выслал против их шаховых служилых людей, с боей, и те шаховы люде их, воровских казаков, побили с 400 человек. А атаман де Стенька Разин со товарищи говорили шаховым служилым людям, что они хотят быть у шаха в вечном холопстве и они бы с ним не бились. И послали де они, воровские казаки, о том с шаховыми служилыми людьми в Исфагань к шаху трех человек казаков, чтоб им шах велел дать место на реке Ленкуре, где им жить. И шах де их, воровских казаков, велел призывать в Исфагань, а места на реке Ленкуре им дать не велел, а в Ряш-город к Будур-хану писал, велел воровским казакам давать корм. До указу живут они в Реште-городе, и рештский де хан дает им корм по 100, по 50 рублей в день».
Закончив читать грамоту, дьяк Игнатий вопросительно поглядел на Прозоровского.
Иван Семенович утвердительно кивнул головой, одобряя этим писаную грамоту, долго молчал, по-видимому, обдумывая что-то, наконец, произнес:
– Надо спешить с посланием этой грамоты в Москву, чтобы посольский приказ помешал Разину обмануть персидского шаха. Ишь, вор, что удумал – раздор внести меж государями. Посылай гонца, Игнатий, прямо сейчас, пусть скачет денно и нощно к князю Долгорукому.
Игнатий свернул свиток с грамотой, поклонился в пояс, затем спросил:
– Что с Марией Сукниной делать будем? Извести ее или оставить до поры до времени?
– Больше ее не трогай, определи на работу, но до детей не допускай. Пусть пока живет, может, еще сгодится, – ответил воевода.

***

Очень долго проспала Мария. Несколько раз в комнатушку заглядывал дьяк Игнатий, прислушивался к дыханию женщины, но, убедившись, что она жива, тихо выходил, закрывая дверь на засов.
Долго не могла понять Мария, когда открыла глаза, где она и что с ней. После тюремного подвала и пыток ей казалось, что она попала в какой-то невиданный мир, долго разглядывала свои исхудавшие руки, тело все в ссадинах и рубцах от кнута. Мария захватила рукой волосы, поглядев на них, не поверила своим глазам - они были седые. Женщина еще и еще рассматривала пряди сплошь седых волос. Сукнина откинулась на постель, закрыла глаза, слезы струйками бежали по впалым щекам.
– Что они со мной сделали? – прошептала Мария. – Где дети мои? Куда их дели?
Мария соскочила с кровати, стала стучать в дверь, крича:
– Верните детей, ироды проклятые!
Заскрежетал засов, дверь отворилась, Мария увидела двух женщин. Одна из них, уже не молодая, сказала:
– Не шуми, голубушка, дети твои в сохранности. Сейчас пойдем в баньку, помоемся, попаримся, а потом и о детках твоих поговорим.
После бани Мария Сукнина совсем ослабла и даже не могла идти к себе. Те же женщины помогли ей дойти до ее нового жилья -небольшой коморки на конюшне воеводы Прозоровского. Хотя казачка и плохо себя чувствовала, но заметила, что в новом ее обиталище было все необходимое для жизни: кровать с постелью, кое-какая глиняная посуда и одежда. Мария сразу же легла в постель, женщины затворили дверь, и пленница забылась.
Утром пришел дьяк Игнатий, долго смотрел на Марию, даже попытался похлопать ее по бедру, но женщина так на него посмотрела, что ее бывший мучитель, смутившись, крутнулся на месте и быстро заговорил:
– Ты вот что, баба, скажи спасибо воеводе, что он у нас такой милостливый, а то б... – Игнатий не договорил, но многозначительно провел ребром ладони по горлу.
Мария поклонилась в пояс, сказав:
– Кланяюсь за милость воеводе! Век не забуду его доброту, через его доброту я такая стала!
– Ты это брось, баба, эти разговоры! А то, не дай бог, до князя Ивана Семеновича дойдет. Будешь работать на воеводском дворе по хозяйству. А ежели смирно вести себя станешь, то до деток допустим.
– Изверги вы, а не люди!.. – и Мария зарыдала. – Детей у матери забрать, из-вер-ги! - причитала горем убитая женщина.
Дьяку стало не по себе, он попятился к двери и уже на пороге напомнил:
- Что делать по хозяйству, дворецкий воеводы укажет.
Мария Сукнина ничего не сказала в ответ, плечи ее сотрясались от рыданий, она повторяла одни и те же слова: «Верните мне моих детей! Верните мне моих деток!».
Игнатий тихонько прикрыл за собой дверь и заспешил в приказную палату. Там его ожидал князь Семен Иванович Львов. Сразу задал вопрос:
– Ну что, Игнатий, тебе воевода нового сказал? Опять, поди, о Стеньке какое-нибудь сообщение пришло?
Дьяк прошел к своему столу, где лежали свитки грамот, достал из ящика дорогой шнурок, медленно обмотал свиток заготовленной грамоты, завязал хитрым узлом:
– Спешу грамоту на Москву государю нашему Алексею Михайловичу отправить. Стенька-то Разин попался в городе Ряше к шаховым солдатам в полон.
Князь Львов в удивлении поднял бровь, сказал:
– Что-то мне не верится, чтобы Стенька да так глуп был.
– Да, воевода, попался-то он – попался, да только Ряшский хан даже на прокорм казаков поставил, по 150 рублей в день его войску дает. Видно, атаман окрутил шаха-то!
– Это уже на Стеньку походит, – с усмешкой ответил князь Львов. Потом, потеребив окладистую бороду, обратился к Игнатию:
– Казацкую женку ты совсем, однако, замучил?
– Нет, Семен Иванович, Прозоровский велел ее больше не трогать и определить на работу в свой двор. Так что сдал я ее сегодня дворецкому воеводы – и дело с концом.
Князь Львов заерзал на сидельнице, которая затрещала под его грузным телом, посмотрел задумчиво в открытое окно, заговорил:
– Ты вот что, Игнатий, эту бабенку больше не пытай, отвечаешь за нее головой.
Дьяк уставился на князя, соображая, к чему бы эти речи, но потом, сообразив что-то, заверил:
– Будет казачка жива и здорова, только вот зачем она вам, князь?
Семен Иванович Львов медленно встал и пошел к выходу из палаты, потом остановился и сказал сидящему в недоумении Игнатию:
– Нужна, дьяк, очень нужна, а дальше посмотрим, что делать.

10

Рано утром Степан Разин провожал свою станицу в Исфагань. Ехали в опасный и долгий путь в сопровождении персов четверо разинцев во главе с есаулом Василием Соколковым. Они уже были готовы двинуться в путь, гарцевали на добрых конях, когда из шатра вышли Разин и есаул Соколков. На прощание крепко обнял Василия атаман, сказал:
– Договаривайтесь с шахом, как порешили. Говорите, что, мол, просим землицы где-нибудь, а за это будем ему служить верой и правдой. Смело торгуйтесь, а мы тут будем тихо сидеть, не подведем вас. Ну, казаки, доброго пути, ждем вас с успехом!
Соколков вскочил на вороного жеребца, конь закусил удила, закрутился на месте, всхрапывая и кося дикими глазами.
– Все справим, как надо, батько! – крикнул Василий и, с места взяв в галоп, помчался догонять персидских воинов, которые должны были их сопровождать до Исфагани.
Всадники давно уже скрылись из виду, а атаман все еще стоял на месте, глядя вслед казакам, размышляя о своем сложном положении, в которое он попал из-за неосмотрительности.
– Степан Тимофеич, пускать или нет наших ребят в город? – спросил подошедший Черноярец. Очнувшись от своих мыслей, атаман сосредоточенно потер переносье, улыбнулся чему-то, потом, махнув рукой, сказал:
– Пусть идут поторгуются, грязь походную в бане смоют. Накажи, Иван, есаулам строго-настрого, чтоб вина много не пили да к бабам ихним не лезли.
– Говорил я уж с ними об этом. Обещают, что все будет в порядке.
– Тогда пусть идут, посмотрят, как жомы живут, себя покажут, в баньке помоются, а то от моих казаков дух уж нехороший идет.
– Боюсь я, Степан Тимофеевич, кабы наши казачки себя сильно худо не показали, а то вместо мира опять битва будет. Ведь не вытерпят же – вина напьются.
– Что же теперь прикажешь мне их при себе держать? – с раздражением огрызнулся Степан, тут же умышленно начиная перечить другу.
– Может, пока пускать не всех, а тех, кто поспокойнее и к вину не охоч?
Степан улыбнулся, подмигнул Ивану:
– Как же я не пущу их в город? Пусть все идут, кроме дозорных и охраны. Только надобно строго наказать есаулам: следят за своими казаками. Еще скажи им, что за порядок в городе головой отвечают.
– Накажу всем, Тимофеич, но сам-то пойдешь в город? – вдруг спросил есаул.
– Надо бы сходить, развеяться. Оденусь попроще да, пожалуй, схожу с ближними, а ты, Иван, усиль караулы, да глядите в оба, а то черт их знает – этих антихристов, что у них там на уме!
Вскоре к воротам городка Решта потянулись группы разинцев, нагруженные барахлом для обмена с горожанами.
Ефим, Леско Черкашин, Иван Красулин и еще несколько казаков перво-наперво решили сходить в баню, переодеться в чистые новые одежды, а потом уже пойти поторговаться на базар.
Казацкий лагерь окружала сильная охрана. Около городских ворот стройными рядами стояли персидские стрелки.
Казаки, идущие в город, были хорошо вооружены. Несли они барахло и украшения для торговли. Потные, пропыленные, уставшие от походов, но веселые, они дивились необыкновенной жизни Востока. С интересом рассматривали пестрые одежды персов, старались поближе подойти к женщинам, пытались иной раз даже ухватить персиянок за стройный стан.
– А где же ихняя банька? – спросил Ефим у Лески Черкашина. Тот, заломив баранью шапку набекрень, подмигнул казакам:
– Не горюй, ребята, будет банька! – и, заметив вблизи стройную персиянку в длиннополой одежде, схватил ее за талию, облапал грудь. Женщина в испуге завизжала.
– Чего орешь, дура! Али мужик тебя никогда не трогал? – со смехом сказал Леско, отступая от женщины. Как ни в чем не бывало, казаки последовали дальше.
Вокруг обиженной персиянки быстро собралась толпа зевак. Женщина со слезами в голосе что-то кричала, показывая в сторону уходящих казаков. Но никто из персов не решился наказать их за обиду, нанесенную женщине. Хотя возмущение, по всей вероятности, было велико, потому что вслед разинцам неслись угрожающие выкрики, и даже летели палки и камни.
Наконец, Леско указал на приземистое здание с круглой выпуклой крышей и маленькими оконцами, через которые шел пар.
– Вот вам, ребята, и банька, но прежде чем мыться – надо бы по доброй чарке винца пропустить. На, Еремка, узорочье, беги вон в ту лавку, возьми бочонок винца, а мы пока раздеваться будем.
Взяв на помощь двух казаков, Еремка направился к винной лавке, которая стояла невдалеке. Вывалил перед персом дорогие украшения. Тот с удивлением смотрел на разинцев, не понимая, чего они хотят. Еремка подошел к бочке с вином и стал ему объяснять, что им нужно.
Наконец, лавочник понял. Схватил жилистой рукой украшение, цокая языком, закивал головой. Подвел Еремку к одной из бочек, давая понять, что он ее продает. Казаки мигом свалили бочку на бок, покатили к бане, втиснули ее в дверь, а затем в помещение, где мылось уже порядочно народу. Бочку с вином водрузили на одну из каменных лавок. Они тут же скинули с себя одежду, хватив по доброй чарке, и, почесываясь, полезли в горячий бассейн.
Персы с удивлением косились на разинцев, но из бани не уходили, продолжали мыться.
Леско Черкашин, уже изрядно выпив и побултыхавшись немного в бассейне, присел на лавку рядом с Ефимом:
– Ну, как банька, а?
– Не худо, ох, не худо, есаул. Вот бы парку сюда да березовый веничек, тогда бы банька совсем хороша была.
– Да, что и говорить, – поддакнул Черкашин. Потом указал рукой на толстого перса, который невозмутимо мылся в центре бассейна, не обращая ни на что внимания. Другие же горожане жались по краям, боясь попасть под руку развеселившихся казаков. А те, громко фыркая и гогоча, ныряли, прыгали в воде, плескались друг в друга водой, натирались душистыми мыльными мазями, которые позаимствовали у персов.
Леско похлопал по плечу Ефима, показав глазами на толстого перса, сказал:
– Сейчас я под этого толстопузого поднырну и пощекочу его. Видно, какой-то купчина или начальник ихний какой. Уж больно смел, дьявол, даже наших ребят не боится.
– Будет те, Леско, уймись, не надо их задирать. Батько наказывал никого из жомов не трогать, – отсоветывал Ефим.
– А я тихо все сделаю, даже никто не заметит, – и есаул вошел в бассейн, понырял, понырял в воде и вдруг исчез.
Через некоторое время стоящий в центре бассейна толстый перс дрогнул, как бы застыл на месте, затем, вытаращив глаза, захохотал сумасшедшим голосом, взревел, как бык, и исчез в воде. Через некоторое время вынырнул, громко хохоча. В бане все притихли, уставились в сторону толстяка. Толстый перс, прекратив хохотать, обвел вокруг дикими глазами, попятился к краю бассейна и, что-то закричав на своем языке, как ошпаренный, выскочил из воды и сел на каменную лавку, тяжело дыша.
Леско уже тем временем сидел рядом с Ефимом, похохатывая в бороду.
– Ты что ему сделал? – спросил с удивлением Ефим.
– Ничего не сделал, просто пощекотал ему немного ниже пупка. Даже не подумал, что он такой смешливый, – прыская в кулак, ответил есаул.
Тем временем вокруг толстяка собралось много персов. Они что-то враз говорили, кричали, показывая в сторону казаков. Разинцы стали спешно одеваться. В баню сбегались вооруженные люди и вот уже плотной стеной, обнажив кривые сабли, пошли на казаков.
Иван Красулин крикнул:
– Ребята, надо уходить отсюда, а то они нам сейчас бока намнут!
Бросив недопитый бочонок с вином и кое-что из барахла, казаки попятились к выходу. Выйдя на улицу, разинцы быстро зашагали к базарной площади. Вслед уходящим неслись ругательства, а иногда над головой пролетал увесистый камень или палка.
– Я же говорил тебе, Леско: не надо было их трогать. Вишь, что вышло. Узнает батько – будет нам, – сказал Ефим, обращаясь к есаулу.
– А не горюй, Ефим, неужто мы не казаки, уж и пошутковать нельзя. Я же ему ничего не сделал, только посмешил немного. Да заставил побаиваться нашего брата, казака. А то, как бык, залез в купальню и нас не замечает.
Войдя на базарную площадь, разинцы от удивления раскрыли рты. Восточный базар пестрел цветистостью изысканных тканей и разнообразием фруктов. Наперебой кричали купцы, зазывая покупателей, вокруг сновали богато одетые люди, совсем убогие работные или нищие.
На базарной площади уже было много разинцев. Бараньи шапки с красным верхом мелькали то там, то здесь. Они не стесняясь, пробовали фрукты или, расположившись тут же на площади кружком, распивали вино. А кое-где уже были слышны русские песни. Вот прошли в обнимку два дюжих казака, расталкивая могучими плечами персов и крича во всю глотку:
– Слава нашему атаману, Степану Тимофеичу! Ура!
Леско Черкашин, Ефим и вся их группа подошли к лавке с товарами, где продавали камчу, парчу, шелк и другие неведомые ткани, стали выбирать товар. Купец в тревоге следил за покупателями, боясь, как бы они тайком чего не прихватили. Увидев на лице купца боязнь, Леско похлопал его по плечу, сказал:
– Не боись, купчина, не обидим, – и вывалил перед удивленным персом кучу золотых монет. Тот закивал головой, заулыбался, заюлил перед разинцами.
– Вот антихрист, что-что, а золото сразу понимает, – буркнул Иван Красулин, сосредоточенно выбирая ткань.
Купец что-то крикнул в глубину лавки, по всей вероятности, призывая помощника, чтобы принести больше товаров. Из небольшой дверки вышла молодая женщина и вынесла еще охапку тканей. Красулин, внимательно вглядевшись в помощницу купца, спросил ее:
– Не христианская ли ты душа, голубушка?
Грустно улыбнувшись,,женщина ответила:
– Да, русская я, а вот рабыней при нем нахожусь.
– Как же ты попала сюда?
– В полон я к татарам попала, а они меня ему продали.
Крупные слезы покатились из ясных голубых глаз женщины, губы ее задрожали, она тихо прошептала:
– Вызволите меня, казачки, из полона, если можете!
Заслышав, что его рабыня заговорила с казаками, купец зло закричал на нее, схватил за волосы и поволок вовнутрь лавки.
Ефим вмиг перепрыгнул через прилавок, схватил купца за грудки, придавил к стене так, что у того хрустнули кости.
– Не трожь русскую бабенку! Отпусти ее на волю!
Купец задыхался, хрипел, махая руками.
– Ребята, давай, что у кого есть – узорочье, золото, вали ему на прилавок, – крикнул Красулин.
Ефим отпустил купца, подтащил его за шиворот к месту, где они сложили выкуп за женщину. Разинцы показали ему знаками, что это все – выкуп за пленницу. Перс в испуге закивал головой, соглашаясь взять драгоценности, зная, что на все это богатство он купит не один десяток таких рабынь.
Кончался день. Быстро наступили сумерки. Казаки возвращались из города в свой лагерь: кто навеселе и с песнями, кто прихрамывая, кто с перевязанной головой, но все они были довольны - каждый в этот день получил в персидском городе то, чего хотел.

11

Много дней уже живут казаки под стенами Решта. Осмелели за это время. В городе ведут себя, как хозяева. Около своих стругов выставили охрану. Недалеко от ворот маячит казачий разъезд, контролируя все дороги. Горожане, особенно богатые, в большой обиде на казаков: уж больно часто обижают их разинцы: то рабов освободят, то товар у купцов бесплатно заберут, а винные лавки персы давно уже закрыли, так как пьянству казаков нет конца. За плату попросят бочку вина, навалятся на нее большим числом, а там и остальное бесплатно у купца заберут. А как напьются, ни одной женщины мимо себя не пропустят, хватают персиянок, как своих женок, и нет им тогда в пьяном виде уёму. Жаловались персидские купчины да богатые люди города Бадур-хану на бесчинства разинцев. Скрипел зубами хан, не рад был уже, что связался с казаками, да назад пути не было, ждал вестей из Исфагани. Но приказал закрыть все винные лавки, а у погребов с вином выставить охрану и отгонять казаков, дабы они не пьянствовали да безобразий не творили. Напрасно рыскали разинцы по городу в поисках вина: ни за какие деньги не могли они добыть его.
Обменяв кое-какой товар на мясо и другие съестные припасы, возвращались Еремка с Ефимом с базара. Несли купленное к столу атамана.
Еремка шел невеселый, сокрушаясь:
– Опять ругать меня батько будет, что вина ему не купил.
– Где ж его взять, коли персы все лавки позакрывали, а у винных погребов охрану выставили, – басил Ефим. – Я бы и сам винца пропустил, да где взять?
Тут внимание Еремки привлекли несколько персидских стражников, расхаживающих около длинного приземистого здания. Еремка ткнул локтем Ефима под бок, кивнул в сторону стражников, сказав:
– Видно, винный погреб антихристы стерегут.
Казаки остановились.
– Слышь, Еремка, давай хорошо попросим, может, за золото продадут. – И Ефим пошел к стражникам, потрясая мешочком с золотом перед носом персидских воинов, стал их просить продать вина. Еремка тем временем заглянул внутрь подвала и с удивлением воскликнул:
– Батюшки святы! Сколько тут кувшинов с вином!
Но персидские воины, ощетинившись пиками, отогнали казаков от погреба.
– Эх, дал бы я этим сволочам, только пики их затрещали бы, – проворчал Ефим.
– Пойдем в стан, Ефим, от греха подальше! – ругаясь на чем свет стоит, проклиная хана, его воинов и всех персов на свете, казаки направились спешно в свой лагерь.
Узнав от Еремки, что все куплено к столу, но нет вина, Степан Разин пришел в ярость. Он свирепо завращал по сторонам глазами: – Куда они вино подевали, антихристовы выродки?
– Оно-то в городе есть, только у них в подвалах, а их охраняет стража и ни за какие деньги не дает, отгоняет пиками, – сказал Еремка.
– Мы уж им толковали, что вино надобно для атамана, а они все равно не дали, – заговорил, немного привирая, Ефим.
– Ах, сукины дети! – зашелся в ярости Степан. – Это они для меня, для атамана, бочки вина пожалели. – И, стукнув кулаком по столу, крикнул: – Еремка! Зови ближних есаулов. Пойдем твой подвал брать. Я им покажу, как вина казакам жалеть.
И вот уже Степан Разин идет в толпе ближних есаулов к приметному подвалу. Впереди семенит улыбающийся Еремка, показывая дорогу атаману и рассказывая о том, что видел в винном погребе:
– Веришь – нет, батько, там столько здоровенных кувшинов, закопанных в землю, стоят. А дух... – и Еремка причмокивает губами.
– Сейчас мы это винцо отведаем, узнаем, что там за дух, – с усмешкой молвил Разин.
Завидев еще издали толпу вооруженных казаков, горожане посторонились и попрятались по закоулкам или в домах – от греха подальше. Лавки вмиг запирались, купцы боялись разбоя разинцев. Вот и длинный подвал. Атаман решительно направился ко входу в винный погреб. Стражники скрестили пики, не пропуская Разина в дверь. Степан стукнул с силой по лицу кулаком одного из стражников, тот, как подкошенный, замертво повалился в придорожную пыль. Серега Кривой, зверски ощерившись, ухватил второго стражника за грудки, хрястнул его об стену подвала, тот и сник.
– Заходи, ребята, винишко пить, – весело крикнул Степан и первый шагнул в прохладный подвал, где пахло сырой землей, плесенью и вином. Казаки вмиг посрубали глиняные крышки кувшинов, стали черпать вино пригоршнями, шапками, а Ефим, не найдя ничего подходящего, сдернул с ноги сапог, зачерпнул полный, стал пить, рыча и покряхтывая от удовольствия. А в подвал все прибывали и прибывали казаки. Они с удовольствием пили настоянное годами вино, радуясь дармовой выпивке.
Захмелел Степан, заходила кровь по телу от крепкого, ароматного вина, топнул он ногой, озорно улыбаясь, крикнул:
– Гуляй, братва! Пей за здоровье атамана!
В подвале поднялся сильный шум, казаки кричали:
– Любо, атаман!
– Слава нашему атаману! – и били на радостях кувшины с вином. Вот уже чуть не по щиколотку в вине бродят казаки по подвалу. Пошатываясь и обнявшись, стоят Серега Кривой и Иван Красулин:
– Что, Иван, однако, двинемся на улицу, – предложил более трезвый Серега Кривой.
– А вы плывите, плывите, ребята! – крикнул раскрасневшийся от вина поп Феодосий.
Серега Кривой выпучил глаза на попа, наклонив голову по-бычьи, крикнул:
– Давайте посадим попа в вино!
– Посадим в вино! – заорали бражники. Десятки рук схватили Феодосия за рясу и бросили в огромный кувшин с вином. Поп с перепугу закричал:
– Братцы, что же вы делаете, антихристы проклятущие!
Он силился вылезти из кувшина, но казаки вновь и вновь его сталкивали назад. Степан Разин, увидев происходящее, крикнул:
– Ребята, бросьте топить моего единственного попа, а то я вас!.. – и, положив руку на рукоять сабли, неуверенным шагом пошел к кувшину. Казаки оставили попа. Атаман подал руку Феодосию, помог ему выбраться из кувшина. Чертыхаясь, поп кричал:
– Вот черти проклятущие, чуть не утопили!
Тут с улицы прибежал Еремка и тревожно сообщил:
– Батько! Казаки! Бросайте пить, персы окружили нас, хотят нас побить!
Вмиг в подвале все задвигалось, устремилось к выходу, залязгали сабли, загремели битые кувшины. Хотя и пьяны были разинцы, но сабли держали крепко, на улице рубились бесстрашно и злобно. Степан один из первых выскочил из подвала, и сразу же на него набросилась группа персидских воинов. Со свистом мелькала атаманова сабля, разя врагов... Число воинов вокруг него росло с каждой минутой. Вот уже ранили атамана несколько раз в плечо, ткнули копьем в бок. Зашатался Степан, истекая кровью. Увидев, что Разин в беде, Серега Кривой стал пробиваться к нему, яростно разя и раскидывая персов на своем пути. Быстрее всех возле раненого оказался Ефим. Он схватил в охапку Степана и, окруженный плотной стеной казаков, стал отступать к городским воротам, а там и в лагерь. Протрезвел атаман, вылетел хмель из головы, понял он, что опять из-за своей глупости попал в сложное положение. Нужно было как-то выпутываться и из этой истории. Отстранив от себя рукой Ефима, крикнул:
– Братцы! Казаки! Всем пробиваться к стругам!
Вот уже и струги рядом, но там орудуют персы, пробивают у лодок днища, сбрасывают пушки в воду. Кричит где-то рядом Иван Черноярец:
– Ребята, скорей на лодки и отчаливаем! Конница Будур-хана скачет!
Раздумывать было некогда. Сталкивали казаки лодки с берега, на ходу прыгали в них, торопливо выгребая подальше от берега. Потащили Разина на струг, но уперся он в землю крепко ногами, не поддается уговорам, не идет и, видя, как под саблями персидских воинов гибнут его ребята, скрипит в бессильной ярости зубами:
– Не могу я бросить их в беде! – стонет он, а по щеке медленно скатываются крупные слезы, слезы бессильной злобы и жалости к бесславно гибнущим. Его воинам.
Подмигнул Черноярец Ефиму. Тот подбежал сзади к атаману, схватил его мертвой хваткой, а затем бросил в лодку и прикрыл своим телом. Взялись гребцы за весла, полетели струги в море.
С большим трудом вырвался из объятий Ефима атаман и поглядел на берег. Много еще людей не успело в струги. Конные персы рубили их кривыми саблями, кололи пиками. Слышались крики оставшихся: «Братцы, помогите!» Степан уперся руками в борт, вцепился пальцами до посинения в доски лодки, закричал, приказывая рулевому:
– Правь к берегу, правь, тебе говорю!
Но тут уже была не его воля – они исполняли приказ первого есаула Черноярца, да и сами понимали, что там их ждет только смерть. В этот день Разин потерял более 400 казаков, а также все пушки и большую часть ранее захваченного добра и ясыря.

12

Василий Соколков и еще трое казаков медленно шли по темным переходам шахова дворца. Гулко отдавались их шаги по каменному полу, и даже шепотом произнесенное слово долгим эхом блуждало где-то под высокими сводами дворцовых коридоров. Рядом шли шаховы стражники, бряцая оружием. Бесстрастные лица воинов были неподвижны, как изваяния. Впереди всей группы вышагивал персидский начальник, богато и ярко разодетый в зарбаф и аксамит.
Толкнув локтем под бок рядом идущего толмача Ивашку, Василий шепотом спросил:
– Куда это они нас ведут? Поди, в подвал на растерзание зверям бросят?
– Не боись, казак, к его величеству шаху нас ведут. Будет с нами сам шах Аббас разговаривать, да смотрите: он любит поклонение и смирение. Поэтому, как явитесь пред его очи, низко поклонитесь, падайте на колени, целуйте полу халата.
– Может, ему еще и зад поцеловать или еще что? – с улыбкой спросил есаул.
– Ну, это ты брось! – сердито ответил толмач. – Советую вам - с шахом будьте поосторожнее, а то его величество Аббас вспыльчив, и недолго вам угодить в яму на съедение зверю али собакам.
Кончились переходы, и казаков ввели в приемную залу. Она была искусно расписана восточными орнаментами, которые сверкали позолотой. Откуда-то звучала переливчатая чудная музыка, и необыкновенно мягкий задушевный женский голос пел.
Казаки остановились, озираясь по сторонам. Василий Соколков, опять толкнув локтем в бок Ивашку, зашептал:
– Это мы куда ж попали?
– А это, Василий, мы уже в приемной шаха. Вон видишь ту дверь, – и толмач кивнул на вход в тронный зал. У двери стояла стража. Воины были в боевых доспехах, у каждого на боку висела кривая сабля, в руках они держали острые копья.
Персидский начальник, сопровождавший разинцев, погладил бороду, поправил свое платье и, согнувшись в поясном поклоне, вошел в тронный зал шаха. Стражники, даже не шелохнувшись, пропустили его. Василий Соколков, любопытствуя, хотел заглянуть в полуоткрытую дверь, куда вошел персидский начальник, но не успел он приблизиться и на три шага к двери, как стражники скрестили копья. Василий попятился назад, машинально хватив рукой у пояса, но сабли не было, оружие у них забрали сразу же, как они прибыли к шахову дворцу.
Дверь в тронную залу распахнулась, вышел сопровождавший их перс и по-русски произнес:
– Его величество шах Аббас II ждет вас!
Разинцы несмело вошли в тронный зал шаха. Разодетый в сверкающее золотом и серебром платье он полулежал на подушках. Трон его находился на помосте, и застлан коврами искусной работы. Лицо его было неподвижно и надменно, плотно сжатые, тонкие губы говорили, что Аббас – властный и волевой человек. У шаха была красивая, холеная седая борода и живые черные глаза, которые с интересом разглядывали казаков. Повернувшись к окружающим его вельможам, он что-то произнес на своем языке, приближенные захихикали.
Толмач Ивашка повалился на колени, пополз к трону шаха и поцеловал пол у ног Аббаса. Василий Соколков и трое сопровождающих его казаков поклонились в пояс, но на колени не пали. Шах с еще большим любопытством продолжал рассматривать казаков и, видя, что разинцы не преклонили коленей, вздернул в удивлении брови, что-то сказал окружающим его придворным.
Толмач повернул голову к Соколкову, зашептал:
– Становись на колени, Христом богом прошу, иначе испортишь все дело!
– Скажи шаху, что казаки ни перед кем на колени не становятся, даже богу молятся стоя.
Шах молча выслушал толмача, нахмурился. Сделал какой-то знак вельможам, среди них произошло движение, и с двух сторон тронного зала открылись боковые двери. Раздетые по пояс, черные мускулистые арапы ввели на цепях двух барсов. Хищники рычали, показывая белые острые клыки, сверкая желтыми глазами. Но казаки не испугались, не упали на колени. Ни один мускул не дрогнул на лице у этих мужественных людей. Соколков с интересом разглядывал никогда не виданных им красивых, но опасных зверей, в то же время с горечью размышлял о своем пребывании в Исфагани. Вот уже вторую неделю они живут в этом дивном восточном городе, который их поразил своей необыкновенной красотой. По прибытии им определили хороший корм, но никуда не пус