Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 20 ноября 2017.:

Владимир Уланов. "Искушение". Роман


УЛАНОВ Владимир ИвановичУЛАНОВ Владимир Иванович родился в Алтайском крае 1-го ноября 1946 года. Детство и юность прошли среди чудесных красот сибирской природы. После получения высшего образования работал в г. Новокузнецке научным сотрудником НИИ Академии медицинских наук в лаборатории психогигиены, занимался научной работой. Опубликовал ряд научных статей в центральных журналах.
 
В 1981 г. переехал в город Душанбе. Занимался преподавательской деятельностью на кафедре психологии. Опубликовал ряд научных статей в центральных журналах.
 
Издал монографию по своей научной проблеме. Постоянно публиковал статьи и фельетоны в газетах «Вечерний Душанбе», «Комсомолец Таджикистана», «Коммунист Таджикистана», «Советская школа». 
 
С распадом СССР вынужден был переехать в Архангельскую область в город Вельск, где работает психологом - психотерапевтом. В Вельске активно сотрудничает с газетами «Вельск- Инфо», «Вельские вести», «Вельская неделя», где постоянно публикует свои статьи, юмористические рассказы и стихи.
 
В городе Вельске были написаны исторические романы «Бунт», «Искушение», «Княжеский крест» и сборник стихов «Очищение временем». Роман «Бунт» стал номинантом в конкурсе « Российский сюжет – 2004» в номинации «Серебряный квадрат», лауреат премии «Золотое Перо Руси», лауреат конкурса «Мой Родной край» и обладатель премии «Золотое Перо Поважья».
 
Председатель правления «Регионального Союза писателей Поважье». Член Международной Федерации русскоязычных писателей.
 

ИСКУШЕНИЕ

ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Единственный способ отделаться
от искушения – уступить ему.
 
О. Уайльд

Роман Владимира Уланова «Искушение» является художественным произведением об исторических событиях начала 17 века. Это время утраты законной власти, бунтов доведенного до отчаяния российского народа, открытой интервенции Польши.
 
Автор описывает яростную борьбу простого народа под предводительством Ивана Исаевича Болотникова, к которому присоединились дворяне и даже воеводы. Болотников и его народная армия сражались за лучшую долю, за хорошего царя. У богатого же сословия, что шло с восставшими, были свои цели, прежде всего - нежелание служить «самовыдвиженцу», царю Василию Шуйскому.
 
В романе большое количество исторических личностей, художественных персонажей. Драматизм повествованию придает описание масштабных батальных сцен под городами: Кромы, Москвой и Тулой. Любовь и предательство, коварство, обман и искушение властью сопровождают героев романа, что, в конечном итоге, приводит к поражению восстания.
  
Борьба за престол самозванцев: Лжедмитриев, Василия Шуйского, Марины Мнишек - привела их в никуда, к личной драме. В итоге, борьба за власть не изменила хода российской истории, а лишь привела к великим жертвам. Только избрание на престол Михаила Федоровича Романова положило конец разорению России и неоправданным жертвам. Произведение воссоздает атмосферу того времени, где наряду с великими событиями описывается простая жизнь русского народа, его быт, культура.

Часть I

Н А Ч А Л О


…пора перестать ждать неожиданных
подарков от жизни, а самому делать жизнь.

 
Л.Н. Толстой

Человек залез на пьедестал,
Миг прошел, и он упал.

 
К. Даян

1

В мае дни стояли солнечные, тёплые. Зазеленели деревья свежей изумрудной листвой. Молодые берёзки во дворе Кремля опушились, стояли нарядные. Вершины их тянулись к бездонному голубому небу, а ветви, как девичьи косы, опускались почти до земли. Еще клейкие листочки трепетали на легком ветерке.
Григорий Отрепьев стоял у раскрытого окна, задумчиво разглядывая деревья: белоствольные, стройные, своей красотой, свежестью и трепетом напоминали они ему невест. Он улыбнулся, подумал: «Будто моя Марина. Так же красивы и величавы».
Настал день, которого он очень долго ждал. Завтра Марина Мнишек станет его женой. Больше года уже прошло после их обручения, и даже тогда, когда он бросил к её ногам целое царство, она не торопилась за него замуж. Вела себя очень капризно, постоянно требовала от него подарков, даже получение в удел Псковских и Новгородских земель, вместе с думными людьми, дворянами, духовенством, с пригородами и сёлами, не устраивало ее.
Но и это было ещё не всё. За год Григорий должен был перевести всю православную Россию в католическую веру. Если же он нарушит свое обещание, Марина вправе будет развестись с ним и вновь выйти замуж. При этом земли, пожалованные им, и доходы с них сохраняются за ней. Совершенно потеряв голову из-за любви к этой женщине, он, надеясь неизвестно на что, обещал повысить в чинах родственников своей невесты. В прошлом Григорий Отрепьев, а ныне царь всея Руси Дмитрий Иванович – самодержец Российский, уже просто озолотил всех родственников Марины, а они всё требовали и требовали от него подарков, должностей и земельных угодий. Юрий Мнишек, отец Марины, и вся шляхта вели себя дерзко не только на улицах Москвы, но даже с ним, с самодержцем, постоянно напоминая ему, что царём он стал с благословения польского короля Сигизмунда, от него он получил деньги на осуществление своего дерзкого плана. Вся эта нищая шляхта уже не на шутку надоела Григорию, в основном это были обнищавшие шляхтичи: много спеси – пустые карманы. Они с самой Польши сопровождали его и доставляли ему немало беспокойства своей неудержимой разгульной жизнью, но от них ему некуда было деться. Они были нужны ему. Нужна была опора, сила, которая бы помогла ему удержать власть. Василий Шуйский со своими сторонниками был ему не опора. Он понимал, что эти люди выжидают, когда покачнётся его власть, и они захотят овладеть ею сами. Наблюдая исподтишка за боярами, особенно за Шуйскими, он видел, что те только притворяются покладистыми, потому что замечал, как они переглядываются да шепчутся, кося на него недобрые взгляды. Всё он понимал, но сделать ничего не мог, и это беспокоило его, вгоняло в смятение и вселяло неуверенность. Ему не на кого было опереться, даже посоветоваться не с кем. Один – при всей своей власти. Надеялся, что, женившись на Марине Мнишек, он приобретёт не только жену, но, прежде всего, помощника и человека, который его поймёт, поможет приобрести уверенность.
В опочивальню, где находился государь, поскреблись. Дверь приоткрылась, показалась голова спальничего Алексея. Это был уже немолодой придворный, с густой копной рыжих вьющихся волос, со смышленым взглядом бегающих зелёных глаз. Он вопросительно смотрел на Отрепьева. Григорий повернулся. С виду он был неказист: малорослый, но широк в плечах, с сильными руками разной длины. На круглом лице самозванца не росли ни усы, ни борода. Прямые светлые рыжеватые волосы, нос башмаком, на лице бородавки. Но за довольно отталкивающей неказистой внешностью скрывалась страстная, властолюбивая натура.
Оторвавшись от своих размышлений, Отрепьев спросил:
– Что случилось?
– Да уж случилось, государь! Ваша невеста гневается, дочь Годунова, Ксению, потребовала к себе. Видно, тайна ваша раскрыта. Хочет знать, действительно ли вы, государь, сошлись с Ксенией и собираетесь, якобы, на ней жениться?
Григорий побледнел: «Наверно, сволочи бояре донесли Марине про тайную любовь с Ксенией! Не хватало мне ещё скандала до свадьбы!»
Отрепьев заметался по спальне, не зная, что предпринять, наконец, остановился как вкопанный, уставившись в раскрытое окно, присел на обитую парчой лавку, сказал:
– Позови-ка, Алексей, ко мне моего чернокнижника Михаила Алексеевича Молчанова.
– Слушаюсь, государь – и спальничий исчез за дверью.
Григорий Отрепьев в досаде стукнул по столу кулаком, выругался:
– Вот сволочи, эти Шуйские! Везде свой нос суют! Ну, погодите! Я ещё до вас доберусь!
Наконец государь успокоился, задумался. Стал размышлять о Ксении Годуновой. После того как он захватил Русский престол, Молчанов и Шаховской советовали ему сразу же отправить Ксению в монастырь, в Белозерово, к игуменье Матрене, но самозванец ту затею отверг и для себя решил, что эта девушка ему ещё сгодится по двум причинам. Прежде всего, он положил на неё глаз как на женщину. Ксения, действительно, была хороша. Белое холёное лицо, высокая грудь, глубокие голубые глаза, чёрные волнистые волосы, яркие чувственные губы возбуждали у самозванца страстное желание овладеть ею. Кроме того, в случае отказа Марины от замужества с ним, это для него мог быть неплохой выбор. Всё зависело от обстоятельств. Поэтому Ксению он распорядился поселить у себя в палатах, велел установить за ней подобающий принцессе уход и неусыпный присмотр.
Пока Марина Мнишек ставила перед ним всякие условия, собираясь приехать с соответствующим императрице блеском в Россию, расстрига времени не терял. Однажды, в одну из весенних бессонных ночей, когда его терзали всякие мысли, что и как будет в его царствование на русском престоле, им овладела щемящая тоска, захотелось женского тепла, ласк. Тут-то он и вспомнил о Ксении. Расстрига встал, накинул на себя персидский халат с плеча Годунова и направился в спаленку к Ксении. Стражнику, стоящему у дверей её спальни, он велел убраться и помалкивать. Не спеша, по-хозяйски, вошёл к девушке в опочивальню, где посередине стояла широкая кровать. На резном столике, помигивая, слабо горела восковая свеча. Девушка, раскинув руки, спала крепким сном. Из-под откинутого одеяла виднелись стройные обнажённые ножки молодой красавицы. Отрепьев потихоньку присел на кровать, не отрывая взгляда от ее ног, так волнующих его. Похотливая натура самозванца давала о себе знать. Всё тело его содрогнулось от волнения. В лицо прилила кровь, рука непроизвольно потянулась к обнажённой ноге. Он легонько и ласково погладил ее. Ресницы у девушки задрожали, она открыла глаза, резко подобрала под одеяло ноги. Отрепьев закрыл ей ладонью рот, не давая с испугу закричать.
– Молчи! – прошептал он дрожащим от волнения голосом и, не давая опомниться бедной девушке, сбросив с себя халат, юркнул к ней под одеяло. От неожиданности и с перепугу Ксения даже не сопротивлялась. Григорий молча стал насиловать девушку, наслаждаясь упругим телом, кусал полную грудь, обслюнявил ей всё лицо страстными поцелуями. Ксения вначале пыталась освободиться от жарких объятий самозванца, но сильные руки распутника сдавили её тело так, что она чуть было не задохнулась. Девушка заплакала навзрыд, потом утихла, лишь изредка всхлипывала, повинуясь всем его извращённым желаниям. Григорий долго и страстно наслаждался безответной любовью и уже к утру, изрядно притомившись, тяжело дыша, отвалился от жертвы. Девушка лежала почти без чувств, боясь пошевелиться. Наконец, отлежавшись, самозванец молвил:
– Чтобы об этом не узнала ни одна душа, иначе упеку в монастырь или отдам шляхтичам на потеху.
Услышав эти слова, бедная девушка заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку. Плечи её сотрясались от рыданий. Самозванец жалостливо посмотрел на Ксению, погладил по волосам сильной рукой, зашептал:
–Не реви, милая! Никто тебя не обидит, если будешь умницей.– Потом, хохотнув, добавил:– Может, ещё и замуж тебя возьму, уж больно ты хороша, девка, и сильно мне понравилась!
Ксения перестала плакать, удивленно посмотрела на своего нового поклонника, с сомнением произнесла:
– А как же Марина? Её-то, государь, куда денешь?
Григорий почесал затылок, загадочно улыбнувшись, ответил:
– Будешь всегда при мне, а там видно будет.
– Он наклонился и нежно поцеловал Ксению в губы. Запах её кожи, волос - всё это возбуждало в нём страсть, и ему вновь и вновь хотелось обладать девушкой.
С той памятной ночи его встречи в спальне у Ксении стали постоянными и наполненными пылкой страстью к молодой любовнице, которая смирилась, понимая, что для нее выбора нет. Казалось, она заслонила Марину Мнишек. Но полячка была особая женщина, хотя и очень уступала перед красотой Ксении. Худая, низкорослая, даже не красавица: крупный нос, тонкие губы, высокий лоб, негустые чёрные волосы спускались косою до самых колен. Но в этой, небольшой по росту полячке, было что-то такое, чего не имели многие московские красавицы. Она прекрасно ездила верхом, стреляла из лука. Это была страстная, увлекающаяся личность, от которой он, бабник, почти каждую ночь менявший женщин, был без ума. Он просто терял голову от нее. Марина была ему под стать - та же авантюрная натура, которую она унаследовала от отца своего.
Мнишеки всеми силами стремились породниться с ним. И хотя он, Григорий Отрепьев, озолотил их семейство, безмерно тратя царскую казну, для достижения своей цели они готовы были уничтожить любую преграду. Поэтому Ксению надо было спасать.
Недаром в государство Московское Марина въезжала торжественно. Везли её на двенадцати белых конях, в карете, украшенной серебряным орлом, возницы были в парчовых одеждах, в чёрных лисьих шапках. В каждом селении жители встречали невесту хлебом-солью. В городах преподносили дорогие дары.
А в Москву Марину привезли в богатой колеснице, запряженной десятью пегими лошадьми, впереди шли триста гайдуков. Колесница остановилась в Кремле, у Девичьего монастыря. Невесту приняла мать царевича Дмитрия, признавшая в Отрепьеве своего сына. Марина осталась в монастыре, якобы учиться православному закону, поститься, но, вместо этого, Отрепьевым в монастырь были направлены польские повара и скоморохи. Марина брезговала русскими кушаньями, и ей хотелось веселиться.
Наконец, вчера ночью невеста вышла из монастыря и при свете двухсот факелов в колеснице переехала во дворец.
Теперь-то Григорий понимал, почему она это сделала, почему вдруг Марина решила так спешно переехать в Кремль. Сейчас ему надо было готовиться к свадьбе, предстояло много хлопот, и вот теперь необходимо было что-то делать с Ксенией. Ох, как не хотелось с ней расставаться, её он хотел оставить при себе для тайных утех. Но Марина была не та женщина, чтобы ещё с кем-то делиться, она сама мечтала сесть на русский престол, и это было одним из условий Отрепьеву. И царствовать они должны будут вместе. Всё это не нравилось самозванцу, но делать нечего, он вынужден был согласиться.
Из размышлений его вывел приход Молчанова. Это был мужчина средних лет, темноволосый, с крупными чертами лица. Высокий лоб его и умные карие глаза говорили о незаурядных способностях этого человека. Сей муж был прекрасно образован, говорил по-польски, по-латыни, разбирался в астрологии. У Григория во дворце он занимал должность астролога-чернокнижника. Активный сторонник Отрепьева, один из убийц Бориса Годунова, он был глазами, ушами и предсказателем самозванца.
Михаил Молчанов энергичной походкой вошел в спальню царя. Поклонился, с улыбкой спросил:
– Что изволите, государь?
– Только что спальничий Алексей поведал мне, что Марина требует к себе на разговор Ксению Годунову, и я боюсь большого скандала. Сам знаешь горячность моей невесты, и может произойти всякое, вплоть до умерщвления бедной девушки. Что посоветуешь, Михаил Алексеевич? - заглядывая в глаза чернокнижнику, спросил самозванец.
Михаил на какое-то время задумался, затем походил по опочивальне царя, осматривая её блуждающим взглядом, присел на лавку рядом с самозванцем, молвил: «Надобно немедленно отправить её в монастырь к игуменье Матрёне и постричь в монахини, как можно быстрее!»

2

В ночь перед свадьбой царя-самозванца и Марины Мнишек заговорщики тайно собрались на московском подворье придворного интригана Василия Ивановича Шуйского, по прозвищу Шубник. Над Москвой опустилась глухая ночь. По небу ходили тёмные тучи, гонимые ветром и дождём. Крупные капли дождя барабанили по крыше и деревянным настилам. От порывов ветра гнулись и качались молодые берёзки, тревожно шелестели листвой. Вдруг в кромешной ночи жалобно завыла собака, её поддержали другие дворовые псы. Протяжный собачий вой тоскливо разносился в ночи по московским подворьям.
Собравшиеся переглянулись, некоторые набожно перекрестились.
– Плохое знамение,– медленно, с особой старательностью крестясь, шепотом произнёс князь воевода Иван Михайлович Воротынский, обращаясь к архиепископу Арсению, одетому в черную рясу с поблескивающим на груди большим золотым крестом, чинно восседавшему в креслице.
Арсений, сузив глаза, строго оглядел всех, погладил свою, почти до пояса, бороду, осенил присутствующих крестом, сказал:
– Господь даёт нам милость в низвержении антихриста и его помощников, нечестивцев-шляхтичей! Это плохое знамение самозванцу с его антихристкой нечестивой Мариной. Что удумала сатаница! Вместо того, чтобы поститься и Богу молиться, затеяла в Новодевичьем монастыре пляски скоморохов да дьявольские польские песни, а вместо поста ели жаренную на вертелах баранину. За эти деяния господь их накажет!
Арсений снова перекрестился, шепча себе под нос: «Свят! Свят! Свят!»
– Это ещё что! Вчерась иезуит Каспара Свитский со свитой шляхты верхом на коне въехал в церковь во время моления. Люди так возмутились, что чуть не порешили поляков. Стащили их с коней и повели топить в Москве-реке. Благодаря князю-воеводе Ивану Ивановичу Курлятову, который оказался поблизости со стрельцами, освободили антихристов,– сообщил князь Скопин- Шуйский.
– Зачем же ты их освободил? – обратился архиепископ Арсений к князю Курлятову, находящемуся здесь же, дородному боярину с крупными чертами лица, с густыми рыжими бровями, окладистой седеющей бородой, с серыми, навыкат, глазами. Тот повернулся всем телом в сторону архиепископа, развёл руками, с сожалением сообщил:
– А что мне оставалось делать? Все меня там видели, и соглядатаи наверняка сообщили об этом царю. Если бы я не помог шляхтичам, то меня самого поволокли бы в приказную палату и сейчас бы уже пытали на дыбе.
– Это верно. Молчанов не упустил бы такой возможности. Он запытал бы уж тебя до смерти. Давно грозится. Затаил на тебя злобу за то, что в смуту не пошел с ним убивать Бориса Годунова, - согласился с его доводами старец.
Тут вошел Василий Шуйский, степенно приблизился к архиепископу Арсению, поклонился ему в пояс, поцеловал сухую руку старца, попросил:
– Благослови нас, Отец, на святое дело!
Арсений троекратно осенил крестом князя, торжественно сказал:
– Благословляю вас, сыны мои, на святой подвиг! Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
Василий ещё раз приложился к руке архиепископа, затем, оглядев всех присутствующих, пригласил их, показывая в сторону палаты, где были накрыты столы и суетились слуги.
-Проходите, милостивые государи, откушайте снеди, попейте ядрёных медов, они у меня нынче удались на славу.
Гости, разговаривая вполголоса о чём-то меж собой, видимо, обсуждая последние события в Москве, вошли в розовую палату, украшенную и расписанную орнаментами из цветов и картинами со сценами охоты. Столы ломились от закусок, яств, вина и шипучих медов.
Во главе стола Шуйский посадил архиепископа Арсения, по правую руку старца сел сам. Рядом уселись его молодой племянник Скопин- Шуйский, Иван Иванович Шуйский, Иван Никитович Романов, Иван Михайлович Воротынский. По левую руку восседали: Алексей Гаврилович Долгорукий, Иван Иванович Голицын, Иван Михайлович Пушкин.
Когда все чинно уселись за столом, архиепископ Алексей произнёс:
– Вы знаете, зачем мы здесь собрались, надобно, мужи, решать, как нам жить дальше! Сколько мы будем терпеть на троне государя нашего антихриста? Свят! Свят! – Старец вновь перекрестился. – И эта антихристка полячка норовит тоже на трон рядом с самозванцем сесть, править хочет! А знаете ли вы, что поляки от самозванца требуют? Чтобы через год всё Российское государство, и мы с вами, стали католиками, чтобы все православные церкви закрыть или переделать в католические! Допустим ли мы уничтожить православие на Руси? Дальше, государи мои, терпеть нельзя, надо убирать польского ставленника! - призвал всех архиепископ, заканчивая свою речь.
Присутствующие заговорили, завозмущались, выкрикивая проклятия в адрес новоявленной царской четы. Когда все немного угомонились, заговорил Василий Шуйский:
– Вот что, бояре, надо нам вместе взяться за это дело. Сейчас, после свадьбы, все шляхтичи загуляют, ближние самозванца Дмитрия будут проводить время в увеселениях и, конечно, потеряют бдительность. Надобно нам пошибче мутить чернь. Говорить, что шляхтичи - антихристы и скоро всех русских заставят молиться антихристу, что награбили они много богатств и нужно бы погромить поляков и всех их приспешников. Мол, пусть поделятся с православными, а кто не захочет делиться, тот антихрист, их надобно топить в Москве-реке. Повсеместно народу говорить, что на троне сидит самозванец с самозванкой-полячкой, что они приспешники сатаны. И, обратившись к архиепископу Арсению, молвил:
– Церкви нужно тоже порадеть за правое дело. Во всех церквях читать анафему польским самозванцам, царю и царице!
Старец, стукнув посохом об пол, твёрдо сказал:
– Будут прокляты самозванцы и всё их воинство!
Затем встал и торжественно произнёс:
– Как только самозванца уничтожим, предлагаю собирать народ на Соборной площади Кремля и выкрикнуть Василия Ивановича Шуйского царём нашего государства Российского. Ибо государство не может существовать без управления, и я думаю, что он управится с таким делом! Старец встал, медленно подошёл к Шуйскому, троекратно его расцеловал, осенив крестом:
– Благословляю тебя, боярин, на подвиг и тяжкий труд в такое для России смутное время! Тяжёлый крест тебе, Василий, предстоит нести, но мы все тебе будем помощниками. Арсений, расчувствовавшись, смахнул слезу, отошёл в сторону, затем присел на своё место. Князья стали подходить к новоявленному царю, троекратно целовать его, говорить ободряющие слова и пожелания, а Иван Иванович Голицын воскликнул:
– Ох, большую ношу берёшь на себя, Василий! Управишься ли?
– Управлюсь, если помогать будете,– уверенно парировал Шуйский.
– Будем тебе верными помощниками! За веру нашу и государство Российское не пожалеем живота своего! – выкрикивали бояре вразнобой.

* * *
 
Свадьба состоялась на восьмое мая под пятницу. День выдался пасмурный, моросил мелкий холодный дождь. Серые облака низко проплывали над Кремлём. Улицы были пустынны. Дороги все развезло, стояли огромные лужи, перемешанные с грязью и конским помётом. Чёрные вороны, нахохлившись, огромной стаей сидели почти на всех деревьях Кремлёвского двора. Бояре, князья и воеводы, приглашённые на свадьбу, увидев такую картину, набожно крестились, переговариваясь меж собой:
– Ох, не к добру всё это! Ох, не к добру! Плохое знамение это!
Молодых провели в столовую палату Кремля, и придворный священник в присутствии всей русской и польской знати торжественно начал обручение.
Русские бояре, стоящие особняком от шляхтичей, возмущённо перешептывались между собой.
– Даже свадьбу и ту по-человечески провести не могут, – сказал князь Романов на ухо боярину Барятинскому.
– Всегда на Руси венчание проходит в церкви, а о царях и говорить нечего! Все наши православные каноны нарушили,– ответил князь Иван Михайлович.
Марина Мнишек была в русском красном бархатном платье с широкими рукавами и в сафьяновых сапогах, на голове ее сиял драгоценный венец. И как только венчание закончилось, Марина бесцеремонно удалилась в опочивальню, потребовала к себе слуг, скинула русское платье со словами:
– Снимите с меня это тряпье и уберите его с глаз долой!
Быстро переоделась в польские наряды и явилась в Грановитую палату, чем еще больше вызвала пересуды у русской знати.
Удивлению и изумлению бояр не было конца; они возмущённо перешептывались, крестясь, тихо восклицали:
– Вот антихристы дык антихристы! Хряста на них нет!
А когда перешли в Грановитую палату, тут и вовсе возмутились, когда увидели два престола: один для Марины, а другой для самозванца. Василий Шуйский, торжественно взяв за руку новоявленную царицу, ехидно улыбаясь в бороду, с наигранным пафосом произнёс:
– Наияснейшая великая государыня! Цесаревна Мария Юрьевна! Волею Божьей и непобедимого самодержца, цесаря и Великого князя всея Руси ты избрана быть его супругою. Вступи же на сей царский трон и властвуй вместе с государем и нами!
Марина, сделав надменное лицо, торжественно села на царский трон. В толпе русской знати прошёл возмущённый гул голосов, и кто-то из бояр громко сказал:
– Невиданное дело, чтобы баба рядом с царём на троне сидела! Тьфу ты! Одно слово - греховодники! Будь они прокляты!
Марина с вызовом посмотрела в сторону раздавшегося голоса, но так и не определила, кто это высказался, так как бородатые бояре, одетые в шубы и бобровые шапки,– все были для неё на одно лицо.
К невесте подошёл патриарх, украсил Марину цепью Мономаховой и с молитвою возложил на неё животворящий крест, барму, диадему и корону Мономахову, помазал царицу и причастил, чем несказанно возбудил у русской знати неприязнь и ненависть к самозванцам. Среди бояр прошёл ропот. Иван Иванович Голицын с возмущением забубнил, обращаясь к рядом стоящим князьям:
– Да где это видано, чтобы чужеземка, ещё не жена царя, а уже стала помазанной на царствие государыней!
Иван Шуйский угрожающе зашептал Голицыну:
– Да замолчи ты, Иван Иванович, а то нам всё дело загубишь! Помолчи маленько! Иди вон на целование к руке царицы.
Бояре молча, по очереди, целовали ручку Марины. Иван Михайлович Пушкин после целования долго сплёвывал на пол и вытирал губы платком.
После церемонии князь Василий Шуйский повёл Марину и самозванца под венец.

* * *

После венчания Григория и Марины начался настоящий царский пир, со всем его весельем, плясками и наваждениями. Пили, кто от радости, кто от горя, кто просто хотел веселиться. Загуляла вся Москва. На улицы по приказу самозванца выкатили бочки с вином и медами для черни. Несмотря на то, что шёл дождь, охотников напиться задарма было великое множество.
Елизаров Григорий, мастеровой кузнец крепкого телосложения, сажень в плечах, с чёрной окладистой бородой, с весёлыми голубыми глазами, балагур и шутник с ватагой своих подмастерьев пришёл на улицы Москвы повеселиться и выпить на дармовщинку. Мастеровые подошли к одной из бочек с вином, взяли ковш у мужиков, по очереди выпили по черпаку. Вино оказалось на удивление крепким, и после выпитого мужики развеселились, стали шутить, весело заговорили. Евсей, рыжий, с крючковатым носом, здоровенный детина, опрокидывая очередной ковшичек вина, крякнув, молвил:
– Ох, и хорошащее винцо самозванец выкатил народу! Закусывать не надо!
– А почём знаешь, что царь - самозванец? Может, и взаправдышный, говорят же, что мать признала его своим сыном, – возразил Карпушка, длинный жилистый мужик с насмешливыми глазами и реденькой узкой бородёнкой.
– А потому, что у самозваного-то царя и борода даже не растёт, сразу видно, что мужик-то не нашенский, а поляк, они, вон, все безбородые, а у русского человека вся сила и мудрость в бороде его.
– Это ты верно сказал, Евсей, сразу видно - не наш это мужик, да и с поляками все вожжается, вот и жену полячку взял. Настоящий-то русский царь, наверняка, при бороде был бы, дела имел бы только с боярами и в царицы бы взял русскую девку, - поддержал Евсея Елизаров Григорий.
За разговорами мастеровые хватанули ещё по черпаку и завеселели так, что Евсей заприплясывал, а потом запел:

Ах, по мосту, мосточку по калиновому,
Ай-люли, по калиновому,
По второму-то мосточку по малиновому,
Ай-люли, ай-люли по малиновому...

Не успел мастеровой допеть песенку, как из переулка прямо на весёлую компанию верхом на лошадях выехали шляхтичи – группа всадников из пяти человек Они тоже были навеселе и, видимо, разгорячённые вином, искали приключений. Кое-кто уже плохо держался в седле. Поляки вплотную подъехали к бочке. Один из шляхтичей, выдернув из ножен кривую саблю, крикнул:
– Эй, русские свиньи, пошли отсюда вон! Скоро мы из вас католиков сделаем, а ваши поганые церкви закроем! Теперь наша царица вами править будет, – и замахнулся саблей на Григория Елизарова. Тот, изловчившись, подставил под удар оловянный ковшик, ловко перехватил руку поляка, сдёрнул его с лошади, треснул шляхтича ковшиком по голове, да видимо, спьяну перестарался, так что нападающий сразу же отдал душу Богу.
Вся ватага мастеровых, не давая опомниться полякам, набросилась на всадников. Сдёрнули их с коней, отобрали оружие, взяли под уздцы лошадей. Вскоре на подмогу полякам из переулка выскочило ещё несколько верховых всадников. Завязалась ожесточённая потасовка. И вот уже к мастеровым присоединились и другие московские жители. В ход шли колья и булыжники.
– Я вам покажу католиков! – кричал Евсей. – Ишь чего выдумали, антихристы, – с остервенением работая колом по польским спинам, приговаривал Карпушка.
Наконец, всех поляков уложили. Те, постанывая, валялись в грязи. Вокруг собралась большая толпа людей. У многих в руках уже были колья и даже вилы. Разгорячённая толпа всё росла и росла. Елизаров Григорий, вытирая со лба кровь, перемешанную с потом, крикнул:
– Идём громить антихристов, шляхтичей и их приспешников. Идём на Кремль и узнаем, кто там сидит: самозванец или настоящий царь!
Толпа одобрительно зашумела, и все направились к Кремлю.
 
3
 
Григорий Отрепьев лежал в брачной постели с Мариной Мнишек. Он спал с женщиной, о которой мечтал вот уже почти год. А теперь к её ногам он бросил целое царство, а радости от достигнутого не было, на душе постоянно лежал тяжёлый камень. Не было покоя и удовлетворения, где-то рядом жила тревога. Он, Гришка, монах-расстрига, ныне царь всея Руси Дмитрий. Казалось, что бы ещё человеку надо? О чём ещё можно мечтать? Но от мысли, что царь он не настоящий, а обманным путём добившийся престола, что любой простой москвич может крикнуть ему вслед: «самозванец», в сердце у Григория жил страх, который крепко держал его.
Отрепьев широко раскрыл глаза, вглядываясь в темноту опочивальни, в которой когда-то спал Борис Годунов - убийца сына Ивана Грозного. Григорию казалось, что из всех углов комнаты на него смотрит царевич Дмитрий, виделось хмурое лицо Ивана Грозного, вплотную приблизившееся к нему.
Григорий в страхе прижался к горячему телу жены, обнял её, положив руку на грудь, другой закрыл глаза и прошептал: «Свят! Свят!» Марина открыла глаза и, пристально вглядевшись в лицо своего мужа, шепотом спросила:
– Что не спишь?
Григорий долго молчал, затем ответил тоже шёпотом:
– Страшно мне!
– Почему же тебе страшно? – с удивлением спросила Марина и властно добавила: – Ты же царь! У тебя слуги, войско русское и польское, да и бояре тебя поддерживают.
– Это ты правду говоришь, жёнушка, – ещё крепче обнимая ее, ответил царь,–но чувствует моё сердце, что где-то на Москве зреет смута!
– Какая ещё смута? – с удивлением спросила женщина.
– Народ недоволен, особенно поляками. Загуляли шляхтичи после нашей свадьбы. И нет им уёму. Обижают простых людей, бесчинствуют в церквях и на площадях, а это очень опасно с московитами. Вчера, когда мы ехали по городу в карете к князю Курлятову, я видел подозрительные толпы народа. Не дай Бог, если народ московский подымется против нас. Надобно бы сказать шляхтичам, чтобы прекратили бесчинства. Утром надо поговорить с польскими послами, Олесницким и Гожевским. Пусть предупредят всех шляхтичей.
Марина резко откинула лебяжье одеяло, потянулась до хруста в костях, лукаво поглядев на мужа, сказала:
– Что-то я тебя, Дмитрий, не пойму. Зачем тебе шляхту притеснять, что ты так испугался бунта? Ты же истинный царь, и тебе никакая опасность не угрожает. Пошумят московиты, побьют бояр, дворян да воевод, а тебе-то что, народ не тронет царя.
– В том-то и дело! Царя они не тронули бы, а меня может постигнуть страшная участь.
– Это почему же? – с удивлением спросила Марина и с неприязнью посмотрела на Григория.
Отрепьев долго не отвечал, видимо, в нем шла внутренняя борьба и он для себя ещё не решил, что ответить жене. Но душевные муки самозванца требовали излияния, ему было просто необходимо перед кем-то высказаться, он искал сочувствия, может, даже участия, и всё это ему очень хотелось получить, прежде всего от Марины. Наконец, решившись, Отрепьев приподнялся на локте, мучительно выдавил из себя:
– Я давно хотел сказать, Марина… – и надолго замолчал, уставившись в одну точку.
– Ну! Говори! – почувствовав что-то неладное, заторопила жена.
– Я ведь не царь Дмитрий.
– Как это не царь? – почти выкрикнула Марина, дико уставившись на своего мужа. – А кто же ты таков? – опять воскликнула женщина.
– Я Григорий Отрепьев, монах-расстрига, – выпалил Григорий.
– Ты – самозванец! – прошептала Марина, округлив глаза, затем соскочила с постели, подошла вплотную к лежащему мужу, крикнула ему в лицо:
– Обманщик! Ты обманул меня! Ты обманул моего отца, нашего короля и шляхтичей!
Григорий сел, свесив босые ноги с кровати, захихикал.
Марина ещё больше поразилась поведению мужа, в нерешительности застыла в полусогнутой позе, дико вращая своими большими карими глазами.
– Ты думаешь, они не знают? Всё они знают! – почти крикнул в лицо жене Отрепьев. - Да им всё равно: будь на русском престоле хоть сам дьявол, лишь бы их волю выполнял. Одна ты только думаешь, что вышла замуж за настоящего царя и теперь царица. Вот тебе! – и Отрепьев, показав фигу жене, крикнул:
– Царицей она захотела стать!
Из груди Марины вырвался истерический крик:
– Обманщик! Самозванец! – И она медленно опустилась на край кровати, зарыдала, причитая:– Обманул! Обманул! Самозванец!
Григорий безучастно некоторое время смотрел на Марину, не говоря ни слова в защиту себя. Но постепенно истерика жены захватила и Отрепьева. Он передёрнулся всем телом, обхватил голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно сполз с кровати, обхватив руками ноги жены, зарыдал:
– Прости меня, Маринушка, что не сказал тебе сразу, боялся, что не пойдёшь за меня замуж. Но ведь ты же всё равно царица, все богатства России у твоих ног. Тебе прислуживают знатные бояре, дворяне, князья и шляхтичи. Что ещё тебе надо, что ты ещё хочешь?
Мнишек рукавом вытерла слёзы, прислушалась к словам самозванца, тяжело вздохнула, оттолкнула от себя Григория. Тот умоляюще посмотрел в глаза Марины, прошептал:
– Это я всё делал ради тебя. Я положил к твоим ногам царство!
– Положить-то ты положил, да царство не настоящее, – с презрением ответила Мнишек.
Григорий попытался снова обнять ноги своей жены, но та его отстранила, прислушалась. С улицы был слышен гул толпы, по окнам ходили сполохи пожара. Женщина почувствовала недоброе, накинула второпях на себя одежду, молча удалилась в одну из дверей спальни.
После ухода Марины вдруг ударили в набат на колокольне Ивана Великого. Колокольный звон тревожно плыл над Москвой, призывая людей к Кремлю. В окнах опочивальни ещё сильнее засветилось зарево пожара, сполохи огня освещали всё кругом багровым цветом.
Отрепьев подбежал к окну, лицо его побелело, перекосилось от страха; самозванец прошептал:
– Началось! – набожно перекрестился, бормоча: – Спаси и сохрани меня, Господи!
Григорий метался по спальне, ища одежду.
Во дворе Кремля уже слышался рёв толпы, раздавались крики:
– Долой самозванца, польского царя! Давайте сюда царя-обманщика!
Слышались глухие удары чем-то тяжёлым в ворота кремлёвского двора.
– Марина! Марина! – стал звать Григорий жену. Но ответа не было.
Вдруг раскрылась дверь, и в спальню почти вбежали Михаил Молчанов и Григорий Шаховской. Они были переодеты в простую стрелецкую одежду, наперебой кричали:
– Беда, царь! Беда! Народ московский восстал! Твоей выдачи, батюшка, требуют!
Отрепьев опять заметался по покоям, не зная, что предпринять, затем крикнул:
– Где охрана Кремля? Где стрельцы?
– Они с восставшими, – ответил Молчанов, - только шляхтичи ещё сдерживают взбунтовавшуюся толпу и не пускают в твои покои, но их очень мало.
– Бежать надо! Поспешай, царь Дмитрий! – усмехнувшись, заторопил Шаховской и, бросив на кровать одежду простого стрельца, сказал:– Одевайся, государь, побыстрее!
Самозванец долго не мог натянуть маловатый кафтан, руки у него тряслись, лицо даже позеленело от страха.
Шаховской, поглядев на него, подумал: «Крепко самозванец перетрусил, вот-вот чувств лишится».
– А где же Марина? – спросил хриплым голосом Отрепьев.
– Царица Марина уже выехала со двора Кремля с иезуитом Каспаром Савицким и польскими послами, – слукавил Михаил Шаховской.
– Поспешай, государь, к выходу через кухню, на задний двор, а мы там поглядим, не остался ли ещё кто в покоях, – заторопил Молчанов.
– Илья! – крикнул Шаховской.
Из темноты выступил молодой стрелец.
– Проводи государя, – попросил Шаховской и заспешил за Молчановым по дворцовому коридору.
Отрепьев, озираясь, шёл в темноте за стрельцом, порой слыша лишь лёгкие шаги служивого да его дыхание.
Григорий лихорадочно, обрывками мыслей перескакивая от одного к другому, раздумывал: «Вот они, слуги государевы, в самый тяжёлый час испытаний бросили меня! Даже жена, почуяв опасность, молча, не попрощавшись, сбежала с иезуитом! Бросили на произвол судьбы! Зато как они все любили принимать от меня подарки и милости! Если я только выкручусь из этой истории, – думал Отрепьев, – прогоню всю эту польскую шляхту! Ненадёжные люди! Только бы им обирать Россию! Неужели так несчастен русский престол? Уже немало государей было обречено на гибель, и до меня, видно, добираются! – От этих мыслей у самозванца похолодело в груди: «Неужели это всё!? Неужели это конец! Эх, зря я дал полякам волю, а русские бояре и дворяне побоялись толпы, не заступились за меня, попрятались в своих домах. Кто же натравил так московитов на меня?». Григорий стал лихорадочно перебирать в памяти князей, бояр, воевод. Но почему-то перед глазами всё время вставало слащавое лицо Василия Шуйского с хитрыми смеющимися голубыми глазками, с ехидной полуулыбкой в бороду. «Неужели все-таки эту смуту заварили братья Шуйские и их сторонники?». – И теперь уже Отрепьев явственно вспомнил, как на приёмах, пирах и на его свадьбе князья, бояре Шуйские, Воротынские, Голицыны, Долгорукие, Романовы перешептывались между собой, посмеивались, перемигивались, часто отделяясь от других, оглядываясь по сторонам, о чём-то говорили. А он, Гришка, как дурачок, верил им, думал, что они обсуждают государственные дела, думают, как лучше помочь ему в управлении разоренного вконец войнами, опричниной Грозного, последними неурожаями и голодом русского государства. Не он ли, Григорий, наделял этих же бояр, князей, дворян и воевод землями, наградами, всячески обласкивая их. Так они его отблагодарили. Он всё делал для них, забыв про простой народ, тот народ, при помощи которого сел он на престол! Людям надо было делать добро, простым стрельцам, а он их боялся, думал, что надёжная защита и опора его – приближённые князья, бояре и шляхтичи. И вот, в час испытаний, он остался один. Одни его предали, другие бежали! «С народом надо было мне быть, им угождать, – с раскаянием думал Отрепьев.– Теперь, в лихой час, некому защитить его, некому подать руку помощи! Неужели его постигнет участь Бориса Годунова и его сына Фёдора, и ему быть убиенным Дмитрием?!». От этой мысли Григория заколотило мелкой дрожью, он уже хотел метнуться назад, чтобы забиться в какой-нибудь тёмный угол дворцовых покоев и переждать смуту. Но было уже поздно, стрелец, открыв дверь чёрного хода, сказал вполголоса:
– Сюда, государь.
Они прошли на задний двор Кремля, который был заполнен народом: простолюдинами, стрельцами, мастеровыми. Люди стояли небольшими кучками, спорили, кричали, другие действовали, ломились в двери, били окна, лезли на высокое крыльцо, где ещё отчаянно саблями отбивались шляхтичи.
Стрелец и Григорий незаметно проскользнули в толпу и стали уже выбираться за ворота Кремля, как вдруг нос к носу столкнулись с князем Василием Шуйским. Увидев царя, Василий даже на какой-то момент потерял дар речи, с удивлением глядя на самозванца. Затем, усмехнувшись в бороду, молвил:
– Государь! На кого ты нас покидаешь? Наверно, в Польшу собрался бежать?
Вокруг Шуйского и Отрепьева сразу же образовалась толпа. Люди какое-то время прислушивались к разговору, присматривались. И вот уже кто-то из стрельцов крикнул:
– Ребята! Да это же самозванец! Хватайте его!
На Григория вмиг набросились люди, сбили его с ног, подмяли. Последнее, что почувствовал самозванец, – это страшный удар по голове, и он вмиг провалился в тёмную бездну. Больше он ничего не чувствовал. А толпа ещё долго бесновалась. Люди в удары по самозванцу вкладывали всю ненависть к надоевшим полякам, к своим угнетателям за слёзы, за голод, за унижение.
Вскоре во дворе Кремля вспыхнул большой костёр. Самозванца схватили за ноги, поволокли к костру. Несколько стрельцов, взяв самозванца за руки, за ноги, раскачали и бросили в костёр, не желая оставлять даже тело ненавистного царя. В небо взлетели тысячи искр. Затем вверх поднялся столб тёмного дыма. Кто-то крикнул:
– Глядите, ребята, душа самозванца тело покинула! Видно, с дьяволом знался! – И множество рук потянулось ко лбу. Люди набожно перекрестились

* * *

Во дворце стояла гнетущая тишина. Охрана и придворные разбежались или попрятались. Кругом как будто всё вымерло. С улицы раздавался шум людской толпы, глухие удары в двери дворца, крики и гул голосов разъярённых горожан. Только гулял по стенам и окнам дворцовых палат багровый свет пожаров, выхватывая из глухой тьмы высокие колонны и своды потолков.
Шаховской и Молчанов, освещая себе путь толстой восковой свечой, осторожно, с оглядкой, пробрались в Престольную палату. Огонёк свечи дрожал, а иногда начинал сильно трепетать, готовый погаснуть. Шаховской прикрывал ладонью язычок жёлтого пламени от воздушного потока, не давая ему погаснуть. В царский кабинет они вошли не сговариваясь, прекрасно понимая, чего хотят. Вот и резная дверь палаты. Молчанов тихо приоткрыл ее, заглянул вовнутрь царского кабинета. Там было темно и тихо. Он проскользнул в помещение, за ним вошёл Шаховской. Михаил приподнял над головой свечу, чтобы осветить кабинет царя. По стенам заходили причудливые тени. Слабое пламя свечи осветило помещение, где в беспорядке были разбросаны вещи. Стол завален бумагами вперемешку с одеждой; поверх всего этого лежал кафтан с позументами, а на него небрежно брошены царская корона и скипетр, которые привораживали холодным блеском драгоценного металла и дорогих камней. Михаил Молчанов так и впился глазами в царские атрибуты. Его сухие жилистые руки непроизвольно потянулись к короне. Михаил жадно схватил ее, поднёс прямо к лицу, вгляделся в сверкающие каменья и блеск холодного драгоценного металла. Отложив корону, Молчанов потянулся за скипетром и царской печатью, загрёб всё цепкой жилистой рукой. Лицо его сделалось властным, в глазах заходили дьявольские огоньки.

4

Уже наступило лето, когда Иван Исаевич Болотников привел свой десятитысячный отряд в Речь Посполитую. Казаки раскинули свой лагерь недалеко от Кракова на берегу небольшой речушки. Местность была холмистая, с перелесками и глубокими оврагами. Свой стан атаман велел огородить частоколом, сделать бойницы. Шатер ему казаки поставили на возвышенном месте, откуда хорошо просматривалась вся местность. Люди устали после длительного похода из Венгрии через Германию. Да и в Венгрии казаки, как говорится, не вели праздную жизнь. Там они помогали венграм бить турок. Были победы и поражения, но отряд от этого только становился организованней и искуснее в военных действиях. Запорожцы со своим атаманом прошли нелегкий путь беспрепятственно.
Теперь казаки отдыхали, наслаждаясь временным покоем. Чинили одежду, оружие, залечивали раны, приобретенные в боях за свободу венгерского народа.
Иван Исаевич сегодня пировал у себя в шатре со своими ближними сподвижниками. Был накрыт широкий стол. Посредине стола стояли витиевато украшенные резьбой два бочонка с добрым венгерским вином. Красовались блюда с жареным мясом, рыбой, с медами и квасом.
Атаман сидел во главе стола, широко улыбался, радуясь небольшой передышке. Это был закаленный в боях воин, с открытым энергичным лицом, серыми умными глазами. Высокий лоб с глубокой складкой в переносье, широкие скулы, мужественное загорелое лицо – все это выдавало в нем незаурядного человека. Волнистые русые волосы были аккуратно зачесаны, борода и усы с проседью коротко подстрижены. Атаман был крепкого телосложения, среднего роста, подвижен, а когда улыбался, обнажал ряд крепких белых зубов, располагая к себе собеседника своим обаянием. Его красивый раскатистый бас покорял людей, и когда он говорил, то полностью заражал всех своей уверенностью, и народ готов был идти за ним в огонь и в воду.
За столом сидели его ближние друзья и сподвижники: Иван Аничкин, Митя Беззубцев, Алексей Нагиба, Федор Берсень и другие сотники и полусотники его казацкого войска.
Болотников, подняв кубок с вином, сказал:
– Пьем, казаки, за начало! За начало службы нашему истинному и справедливому государю Дмитрию! Он дарует простому народу волю! Чтобы мы, казаки, жили, как хотели!
– Любо! – дружно крикнули сподвижники, поднимая кубки. Испив вина, казаки стали закусывать, оживленно заговорили.
– Я вот какую байку слыхал про нового царя Дмитрия, – вытирая усы после испитой чарки, громко заявил Беззубцев Митька. 3а столом все притихли, с недоумением посмотрели на сообщившего известие.
– Говори, что за байку ты слыхал, – с нетерпением спросил Федор Берсень, прожевывая кусок мяса. Это был плечистый казак, с темной шевелюрой вьющихся волос, с зелеными дерзкими глазами, горбоносый, лицом рябоватый, с тонкими насмешливыми губами. Человек, язвительный на язык, как говорят, «ради красного словца не пожалеет и отца».
– А поговаривают в народе, казаки, будто опять царь Дмитрий не настоящий, а самозванец, сбежавший от боярина служилый человек, – ответил Митька
– Откуда ты это все взял! – крикнул уже захмелевший сотник Нагиба, казак, могучего телосложения, лихой рубака в бою и заводила всяких споров и драк. Он мог спорить с кем угодно и сколько угодно, доказывая свою правоту, а если это не удавалось, и хорошую трепку мог задать своему противнику, поэтому многие казаки старались с ним не связываться, чтобы не иметь помятого лица или других неприятностей.
Все с интересом стали наблюдать: что же произойдет дальше? Нагиба привстал из - за стола и хотел было пробраться к Митьке поближе, но тут вмешался Болотников, обращаясь к Алексею, жестко сказал:
– Сядь! – и уже спокойно заговорил: – Я эти речи, казаки, тоже слышал, но всяким слухам не очень - то верю, потому что враги царя могут говорить всякое, но все возможно, хотя мать Дмитрия его признала. А кто может лучше знать своего дитя, чем мать? Значит, царь настоящий.
– Признать-то она его признала, а может, и заставили признать. Кто его знает? – ответил Митяй, придвинув к себе поближе блюдо с рыбой.
Болотников разгладил усы, обдумывая сказанное Беззубцевым, затем поднял кубок, обратился к казакам:
– Давайте, братья, выпьем за то, чтобы государь российский, Дмитрий Иванович, был настоящий, и за то, чтобы польский король Сигизмунд помог ему сесть на престол, по праву ему принадлежащий. Будем ему благодарны! – Иван Исаевич медленно выпил вино.
– Любо! Пьем за настоящего царя Дмитрия и друга нашего польского короля Сигизмунда! – вразнобой кричали запорожцы, поднимая чарки с вином.
Заиграли сопели, ударили бубны, и пошло неудержимое веселье. Федор Берсень, лихо заломив казацкую папаху с красным верхом, запел:

–По лугу, лугу вода со льдом,
По зеленому золота струя струит.
Струйка за струйкой – сама лебедь плывет,
Белая лебедушка – девушка,
Белая лебедушка девушка – Ясный сокол молодец.
Где его не вижу – по нем сердце болит.
Где его увижу – сердце возрадуется,
Кровь в лицо разыграется...

Это была любимая песня Ивана Исаевича, но он сейчас был далеко от этого пира. Картины прошлой жизни полностью завладели его сознанием. Вот он еще подросток, плачущий и испуганный, забился в угол, а в доме и во дворе усадьбы бесчинствовали опричники. Собирали пожитки: платье, шубы, домашнюю утварь, ковры – выносили во двор и складывали в телеги. Отца тут же заковали в цепи и увезли. Вскоре весь дом и двор вымели подчистую опричники Ивана Грозного во главе с князем Телятевским, забрали все, что можно было забрать. Плачущую мать, его самого, всю дворню усадили на телеги и отправили в поместье князя. С тех пор они стали холопами боярина Телятевского. После всех этих событий мать стала таять, как восковая свеча. Не могла выдержать такого унижения дворянка, волей судьбы превратившаяся в холопку. От тоски и уныния она стала болеть и вскоре умерла.
Иван рос смышленым крепким мальчиком и через некоторое время стал статным красивым юношей. Князь Андрей Алексеевич Телятевский Ивана не обижал, старался его обласкать, научил грамо¬те, военному делу. Вскоре Болотников стал сотником на московском подворье боярина. Он был вхож в семью своего хозяина. Военная служба у князя давала сытую жизнь и даже развлечения вместе с ним, так как тот любил охоту и увеселения. Нередко устраивал набеги на неугодных государю знатных людей - все это приносило боярину немалую прибыль. Молодой воин, участвуя в закабалении и разорении дворян, бояр и подчас простых людей, с жалостью относился к этим несчастным, а порой отпускал их на все четыре стороны. Переживший сам такую трагедию, он в душе ненавидел эти набеги и хозяина, который с рвением служил царю Ивану Грозному, но изменить ничего не мог. Иван был всего лишь подневольный холоп князя. Иногда ему в голову приходили мысли о побеге на Дон, к казакам, но не мог он этого сделать: удерживала любовь к дочке князя, Марии.
Это была настоящая красавица: стройная, белолицая, с голубыми, как незабудки, глазами, тугая золотистая коса - почти до пят. Смешливая, веселая, со звонким голоском, заразительным смехом, который постоянно звучал в княжеском доме. Когда она встречалась с Иваном, замолкала, краснела, боясь взглянуть ему в глаза. Но это было только поначалу. Постепенно они сблизились, стали вместе проводить много времени. Князь на это не обращал никакого внимания, так как Иван был вхож в дом, и он надеялся, что преданный ему холоп просто развлекает его дочь. Но любовь их крепла с каждым днем. Вскоре эти взаимоотношения от легких прикосновений переросли в поцелуи и жаркие объятия, они уже не могли и дня прожить друг без друга.
Однажды, когда боярин отлучился в свою вотчину, Иван тайком, с помощью Марии, переодевшись в служанку, проник к ней в опочивальню, где они впервые познали все прелести близости, бурную страсть.
Это была их ночь любви, первая и последняя. Утомленные страстной любовью, Мария и Иван заснули крепким сном. Но в доме князя были свои глаза и уши. Как только рано поутру Телятевский неожиданно вернулся из вотчины, дворецкий Ефим сразу же ему обо всем доложил. И, что называется, влюбленных взяли еще тепленькими. Неожиданно в опочивальню княжны ворвались дюжие слуги и повязали Ивана. Заломили за спину руки, поволокли по приказу хозяина на конюшню. Мария рыдала, закрыв от стыда лицо руками, затем кинулась в ноги к отцу, прося пощадить любимого, виня и кляня себя во всем, но князь был неумолим, и, наверно, Болотникова забили бы батогами до смерти.
Но провинившемуся сотнику неожиданно повезло. В этот же день царь Иван Грозный затребовал боярина к себе во дворец по каким-то важным делам. Хозяин отсутствовал дома несколько дней. Ночью Ма¬рия уговорила конюха Алексея помочь бежать возлюбленному с княжеского двора.
Прощание несчастных влюбленных было коротким. Мария неутешно плакала, обнимая любимого, он же обещал ей вернуться, хотя они сами в это плохо верили, зная наверняка, что видятся в последний раз.
Так он оказался у донских казаков, где принимал участие в походах против крымских татар. В одной из таких стычек их казацкий отряд попал в засаду, завязалась жестокая схватка. Многие из его товарищей полегли тогда, и мало кто ушел от преследователей, а Болотников, раненный татарской стрелой, попал в плен, а там был переправлен в Турцию на невольничий рынок.
Вскоре его приковали цепями на галеру гребцом. Вот здесь-то и начались его испытания адом. Целыми днями под палящим солнцем приходилось ему вместе с остальными невольниками грести веслами. Хозяин же своих рабов не баловал сытной едой: за целый день давали одну лепешку да немного пресной, уже вонючей, испортившейся воды и плетей вволю, если надсмотрщик видел, что гребец плохо работал. Порой жизнь Ивану казалась невыносимой, думал, что все это никогда не кончится. Но, видно, господу было угодно, чтобы однажды мучения рабов прекратились. Напали на турок немецкие военные корабли, завязалась жестокая схватка. Турки попытались уйти в море от преследователей, но, как жестоко надсмотрщик ни избивал невольников, они перестали грести, понимая, что единственный путь к спасению - если немцы победят их мучителей. После победы над турками всех рабов на галерах освободили, а затем доставили в Венецию. Бывшие невольники разбрелись кто куда, а Болотников вместе с Беззубцевым находились некоторое время в Венеции, где и познакомились с запорожскими казаками. Вскоре новые знакомые уговорили их отправиться в Венгрию - помогать народу бороться с турками за свою свободу. Память о рабстве была у Ивана и его товарища еще свежа, и им хотелось отомстить туркам за свои обиды. Так у него с Беззубцевым началась беспокойная, полная опасностей, военная жизнь.
Иван Болотников заметно выделялся среди казаков как опытный и искусный воин и вскоре возглавил отряд запорожских казаков численностью в 10000 сабель. Здесь же, в Венгрии, он узнает о больших изменениях в России, о том, что на царский престол при помощи польского короля Сигизмунда посажен настоящий государь – Дмитрий Иванович, который чудом уцелел и спасался до поры до времени в Речи Посполитой.
Заинтересовавшийся этими событиями в России, Болотников посылает к польскому королю послов во главе с Алексеем Нагибой с челобитной, где запорожцы изъявляли желание послужить настоящему русскому царю Дмитрию Ивановичу.
Польский король ласково встретил казаков и выразил надежду, что запорожцы будут служить московскому государю верой и правдой, и пригласил отряд Болотникова стать под Краковым. И вот теперь он ждал послов от Сигизмунда, короля польского, но что-то от него не было никаких известий, хотя казаки стояли лагерем под Краковом вторую неделю. Иван Исаевич не знал, что и подумать, ему не терпелось двинуться в Россию.
Из задумчивости атамана вывел Беззубцев, который подсел к нему рядом и спросил:
– Что это ты, Иван Исаевич, загрустил, вина не пьешь, один, задумавшись, сидишь?
– Дни прошлой жизни вспомнились, наше с тобой рабство у турок, – улыбаясь, ответил Болотников.
– Да уж, натерпелись и повидали мы с тобой, Иван Исаевич. Как тебе, но мне частенько по ночам снится наше рабство. Чем такая жизнь, лучше уж смерть!
– Вот и я хочу помочь государю нашему освободить народ России от рабства, чтобы люди сами могли выбирать, как им жить: хоть землю пахать, хоть ремеслом заниматься, хоть в казаки идти, как мы.
– Ой, не знаю! – покачав головой, воскликнул Митяй. – Плохо мне верится, чтобы бояре, князья, дворяне да помещики согласились народ освободить! Кто же тогда на них работать будет? Не свычны они, Иван, трудиться.
– Сами будут работать. Государству служить будут, а тех, кто не захочет, заставим. Сейчас государь Дмитрий Иванович многое делает для народа, говорят, что все подати землепашцам отменил.
Да видно, мало у него сторонников, надобно нам ему немного подмогнуть, глядишь, всем миром правду и справедливость в государстве установим. Наверно, бояре да воеводы большое сопротивление оказывают, не дают ему сразу помочь бедным людям, окружили его лестью да угодничеством, скрывают от него всю правду, как простой народ живет плохо, как мучают бедный люд, как издеваются над ним богатые кровососы. Вот и мы должны ему, государю, открыть глаза, рассказать обо всем, что творят богатенькие.
– Правое дело ты задумал, Иван Исаевич, да только осуществить его будет трудно, – покачав головой, с сомнением сказал Беззубцев.
В это время в шатер быстро вошел казак Федор Болдырь и направился к атаману. Так как было очень шумно от говора подгулявших казаков, Федор, наклонившись к уху Болотникова, сказал:
– От польского короля Сигизмунда к нам пожаловал посол Ян Веливицкий со свитой, желает с тобой разговаривать.
– Наконец-то! – воскликнул Иван Исаевич, радостно улыбаясь, произнес:
– Закончилось наше безделье, и ждут нас важные дела! Скоро пойдем в Москву, на службу к нашему государю!
 
5
 
Испуганная шумом толпы и отсветом пожарищ, полуодетая, Марина в сопровождении слуги Кашпара Савитского, в беспамятстве, пробралась в покои своей служанки гормейстерины. Маленькая, хрупкая, она юркнула ей под юбки.
Возбужденная толпа московитов, сметая все на своем пути, прорвалась в опочивальню служанки. Слышались выкрики:
– Ищите самозванцев! Где этот безбородый антихрист! Ищите польского самозванца! Убивать их будем! Ишь, чего захотели, антихристы, веру нашу уничтожить! Да мы его! – кричал народ, напирая на верного слугу Кашпара, который встретил заговорщиков со шпагой в руке, сдерживая натиск толпы
Изловчившись, Григорий Елизаров ударил иезуита колом по голове; тот зашатался и упал, обливаясь кровью. Толпа с ревом ворвалась в покои служанки. Грязные и убогие ярыжки, полупьяные московские людишки стали шарить по углам, заглядывать в шкафы, хватать и растаскивать меж собой дорогие платья, ткани и украшения. Стали подбираться к служанке, чтобы содрать с нее одежду.
– Эй, толстуха, а ну, скидывай с себя юбки! – стал приставать к служанке Евсей, пытаясь сдернуть с женщины наряды. Но в это время в покои гормейстерины пробились Иван Иванович Шуйский, Иван Михайлович Воротынский, Григорий Петрович Шаховской в сопровождении отряда стрельцов. Всех взбунтовавшихся людей выгнали из спальни, приставили стражей у дверей около десятка стрельцов, чтобы никто не ворвался к женщинам вновь. Из-под юбок служанки извлекли позеленевшую, трясущуюся от страха Марину.
Погромив неугодных бояр и шляхтичей, бунтари, удовлетворив желания Василия Шуйского и свои страсти, угомонились. Вскоре во дворе Кремля был наведен порядок.
Марину Мнишек со служанкой отправили к ее отцу под усиленной охраной стрельцов.

* * *

Утром следующего дня на Соборной площади Кремля собралось великое множество народа. Огромная толпа гудела и волновалась. Эта неугомонная людская сила в любую минуту могла забурлить и взорваться, разнести все ради хорошего царя. Чернь московская готова была менять царей хоть каждую неделю, убивать, грабить было куда легче, чем работать в поте лица на своих хозяев.
На красном крыльце стояли бояре, воеводы и духовенство, в черных рясах, поблескивая серебряными крестами.
Тяжело ступая, опираясь на посох, вперед вышел архиепископ Арсений. Бояре расступились, давая проход старцу. Старик устало оглядел возбужденную толпу, огладил седую бороду, сильным голосом произнес:
– Люди православные, настал час испытаний, час укрепления православной веры нашей! Господь все видит, и он нам помогает! Он помог нам освободиться от антихристов, посаженных поляками на государев престол! Сегодня он дарует нам право назвать царем достойных среди нас, – и, кивнув в сторону бояр, продолжил: – знатных и уважаемых людей! Господь дарует нам это право, ибо государство наше Российское не может жить без царя, без вожака, который будет справедливо управлять нами по чести и совести!
Архиепископ еще не закончил речь, а из толпы уже слышались выкрики наемников, специально посланных Шуйским.
– Хотим государем Василия Ивановича Шуйского! Шуйского хотим! – заревела толпа, подхватив выкрики наемников.
– Ивана Никитича Романова хотим государем! – где-то в толпе крикнул одинокий голос, заглушаемый ревом множества голосов:
– Шуйского хотим! Хотим Шуйского царем!
Архиепископ поднял над головой золотой крест. Толпа затихла, старец сказал:
– Коли вы этого хотите! Тому и быть!
На крыльцо вышел Василий Шуйский, встал рядом с Арсением, поклонился на три стороны, молвил:
-Спасибо, люди, за честь! Служить буду вам и государству нашему, не жалея живота своего!
Арсений троекратно осенил Шуйского крестом, крикнул в толпу:
– Благословляю сего мужа на царствование в Российском государстве!
Толпа взревела, задвигалась, выражая согласие. Старец поднял опять крест, торжественно сказал:
– А сейчас всем целовать крест и присягать новому государю нашему всея Руси, Василию Ивановичу Шуйскому!
Уже на следующий день, не дожидаясь избирательного Земского собора, Василий Шуйский восседал в царском кабинете Престольной палаты с ближними боярами. А решать ему и его думным боярам и воеводам было что: казна была разорена самозванцем до предела, нечем даже было платить стрельцам и дьякам, в городах бунтовала чернь.
Прежде всего царь планировал убрать воевод, ставленников самозванца, и вновь всех привести к присяге, к крестному целованию на верность ему - новому государю. А это было не просто, особенно на юго-западе России и, самое главное, в городе Путивле: ведь там был центр смуты.
Василий Шуйский, читавший грамоты, которые ворохом лежали у него на столе с различных мест России, наконец, отодвинув их в сторону, обратился к думным боярам:
– Что будем делать с оставшейся шляхтой и прежде всего с самозваной царицей Мариной Мнишек и ее отцом?
– Надобно отправить их, а заодно и других шляхтичей в Польшу, чтобы они тут воду не мутили, – с раздражением в голосе заявил Голицын, дородный боярин с голубыми глазами, с аккуратно подстриженной, лопатой, бородой.
– А может, посадить их в приказ тайных дел да допросить с пристрастием, – предложил Иван Михайлович Барятинский, грузный мужчина, с одутловатым красным лицом, опирающийся двумя руками на посох.
– А что у них пытать-то? Мы про них и так все знаем. Отправить их всех надобно в Польшу – и дело с концом! – заявил Иван Михайлович Пушкин, худощавый боярин с серыми живыми глазами, мясистым носом, окладистой темно-русой бородой.
– Не будем, бояре, грех на душу брать, мутить зря народ, а отправим их побыстрее в Речь Посполитую, чтобы не было больше у московской черни желания царей менять. А то ярыжки и всякие бездельники, которые не хотят работать, горазды бегать по Москве, красного петуха пускать да грабить подворья богатеньких да неугодных! – наставительно молвил патриарх, присутствующий тоже на совете бояр. Старец перекрестился и продолжил:– Гнать нечестивцев надобно с Руси и восстанавливать порядок в государстве, чтобы никому не было повадно больше лезть на наш престол!
* * *

Закрытый простенький возок, и даже не карета, запряженный в пару пегоньких лошаденок, дожидался Юрия Мнишека и Марину. Граф складывал в сундук кое-какие вещи, а дочь, сидя в кресле, давала указания служанке, как уложить свои, совсем скудные наряды. Все ее прекрасные платья и драгоценности, которым она не знала счета, были разграблены московской чернью. Гордая и высокомерная, как подобает ясновельможной пани, она не плакала, не рыдала о своих утратах, а стойко выносила все удары судьбы.
Граф Мнишек сел напротив Марины, загадочно улыбнулся и сказал:
– У меня, царица моя, есть для тебя очень хорошие новости. Вчера явился ко мне человек, и вот что он мне поведал. В Москве прошел слух, что мужа твоего, оказывается, не убили, а загубили совсем другого человека, похожего на него, а царь, Дмитрий Иванович, спасся и сейчас хоронится с верными людьми в укромном месте. И что будто скоро даст знать, куда тебе к нему прибыть.
Марина удивленно подняла брови, не проявив особой радости, и неожиданно для отца произнесла:
– Это хорошо, что мой суженый жив. Может, снова вернемся в Москву на царствование. Я уж тогда всех этих бояр Шуйских на Спасских воротах заставлю перевешать! Что это, отец, ты моего суженого Дмитрием Ивановичем навеличиваешь, ты же ведь знал, что это Григорий Отрепьев? Что он самозванец!
– Откуда это ты, царица моя, взяла? – с деланным удивлением спросил граф и изучающе посмотрел на дочь, подумав, кто это мог ей все доложить? Неужели все те же Шуйские?
Марина, грустно улыбнувшись, ответила:
– Накануне смуты он сам мне все рассказал, прощения просил за обман свой, плакал.
– Ну и что теперь? Ты решила отказаться от царствования?
– Не дождутся, чтобы я отказалась от царствования! Я помазанница Божья, и престол будет только мой! Теперь, самое главное – в Москву вернуться!
Марина на минуту задумалась, в ее глазах заходили злые огоньки, по лицу пробежала тень. Ее тонкие губы скривились в злой усмешке.
В это время вошел стрелецкий сотник и заторопил:
– По указу царя Василия Ивановича вы немедля должны отправиться в путь до Литвы, а там обязаны вернуться в королевство Польское. Таков был договор с их королем. Если указ царя будет нарушен и вы измените свой путь следования, то будете схвачены и отправлены в приказ тайных дел для допроса с пристрастием. Сопровождать вас будут десять конных шляхтичей и сотня верховых стрельцов.
Вскоре отец и дочь уселись в возок. Шляхтичи погрузили несколько сундуков с вещами, и изгнанники тронулись в путь. Граф печально посмотрел на все свое богатство, которое у них осталось с дочерью, и подумал: «А ведь так все хорошо складывалось, когда завладели русским престолом. Богатство так и валилось в руки, все было, что только душа пожелает. Все шляхтичи завидовали мне».
И вот такой печальный конец. Ради своего успеха он пожертвовал всем: и честью дочери, и ее желаниями. Заставил жить с этим уродом и бабником Гришкой. Еще бы с годик посидел на престоле самозванец, тогда бы они убрали этого недоумка и царствовала бы его дочь. Теперь опять появилась надежда. Может быть, еще не все потеряно: «Главное, Гришка остался жив, все-таки он, как - никак, помазанник божий и как бы теперь настоящий царь. Опять народишко подсоберем, король польский поможет, глядишь, и вновь вернемся в Москву».
Наконец граф очнулся от своих мыслей, взглянул на дочь, ободряюще ей улыбнулся и сказал:
– Не горюй, царица моя, кажется, скоро все у нас наладится, и ты заживешь прежней жизнью, и думные бояре будут ползать у твоего трона на коленях, заискивать и просить пощады.
Марина заулыбалась, а потом, звонко засмеявшись, сказала:
– Не смогут они ползать в моих ногах и пощады просить! Я этих всех думных бояр распоряжусь повесить на стенах Кремля, чтоб впредь другим неповадно было смуту наводить в государстве! После этих слов и вселенной отцом надежды о возвращении на царствование Марина развеселилась, запела:

- Соловей мой, соловей,
Молоденький легонький,
Голосочек тоненький!
Не пой, не пой, соловей,
Громким голосом своим...

Отец Марины с удивлением прислушался к пению дочери, спросил:
– Где это ты выучилась так ладно петь по-русски?
Марина, улыбнувшись, ответила:
– Русские девки выучили, я же все-таки русской царицей была, хотя бы их песни должна знать.
– Эх, и хорошая бы царица из тебя получилась! – мечтательно произнес граф.
Марина звонко рассмеялась в ответ и стала петь по-польски. Отец, наблюдая за дочерью, радовался за нее: кажется, возвращаются к ним опять счастливые времена.
Недалеко от городка Стародуба к возку подъехал молодой шляхтич. Путники остановились, а стрельцы разнуздали лошадей, повели попоить их к речушке, затем решили передохнуть сами после пыльной дороги. Остались только отец и дочь. Молодой поляк подошел к Марине, поклонился ей в пояс, сообщил:
– Марина Юрьевна, царь Дмитрий ожидает вас в Стародубе и хочет свидеться, но... – шляхтич замялся, не зная продолжать ли ему дальше и, наконец, выдавил из себя:– но вы встретитесь не со своим мужем, а совершенно с другим человеком, и вряд ли он вам понравится. Так что решайте: встречаться вам с ним или ехать в Польшу.
Это сообщение, словно громом, поразило Марину. Она зашаталась. Посланник едва успел подхватить ее под руки. Все надежды их рушились вновь. Опять какой-то самозванец! Снова обман! Она присела на принесенный слугами стульчик, устало произнесла:
– Дальше мы не поедем, ставьте здесь шатер. Пусть он сам сюда приезжает, посмотрю, что это за суженый и новый государь –Дмитрий Иванович.
Марина заметно сникла, ее веселое настроение сменилось задумчивостью и раздражительностью. Она повернулась к молодому гонцу, резко бросила:
– Пусть новоявленный царь явится сюда встретить молодую жену, а там посмотрим, что делать!
Вскоре появился ничего не подозревающий сотник со стрельцами, готовый продолжать путь, но, увидев, что слуги ставят палатки, спросил:
– Почему прекращаете путь без моего ведома?
К сотнику подошел граф и, искусно притворяясь, печально заявил:
– Дочка очень плохо себя чувствует. Мы просим сделать остановку, пусть Марина немного поправится, а завтра продолжим свой путь.
Сотник без колебаний согласился и дал стрельцам команду располагаться на отдых.
Отец и дочь, удалившись в палатку, присели на свой походный сундук с нехитрым барахлом, напряженно молчали, думая каждый о своем.
Граф Мнишек размышлял: «Как бы ни было, а все-таки появилась у них хоть какая-то возможность опять возвыситься, иметь власть и звонкую монету в кошельке. Кто бы он ни был. Надобно уговорить дочь сойтись с этим новым царьком, может, у него лучше получится, чем у прежнего ее мужа».
Марина была в сомнениях, вся душа ее взбунтовалась, ей хотелось плюнуть на все и мчаться в Польшу. «Ну, а там что? – рассуждала она. – Позор! Нищета и убогость! Все ясновельможные пани будут подсмеиваться! Они-то уж припомнят ей блистательный отъезд в Россию! До сих пор стоят у нее перед глазами эти ненавистные, завистливые взоры знатных дам. И теперь они будут подсмеиваться, хихикать в уголках, сочиняя про нее сплетни. Нет, в Польшу она не помчится, будет до конца оставаться царицей! А вдруг все получится! Надо еще посмотреть на новоявленного царя-самозванца».
Отец ее, как будто угадав мысли дочери, произнес:
– Уж ты, Маринушка, не торопись бежать, может быть, на этот раз счастье нам улыбнется! Ведь у нас с тобой за душой ничего нет: ни денег, ни имущества, а в Польше нас ждут долги, которые мы так и не отдали кредиторам.
Марина незаметно вытерла набежавшую скупую слезу, произнесла сквозь зубы:
– Знать, судьба моя такова, это мой крест, и придется мне нести его до конца! Я ведь на престол помазана! – и, помолчав, добавила: – Делать нечего, будем ждать нового суженого.
Через несколько часов показалась целая сотня всадников. Стрелецкий сотник, увидев их, забеспокоился, подбежал к графу, закричал:
– Так вот вы кого ждали! А я, дурак, поверил вам!
Сотник так и не успел ничего предпринять. Отряд окружил лагерь путников, а к шатру изгнанников подъехали всадники.
Марина с любопытством вглядывалась в прибывших гостей, пытаясь угадать, кто же из них самозванец.
Неожиданно перед ней появился самый настоящий мужик с грубыми чертами лица, с прямыми темно-русыми засаленными волосами, с глубоко посаженными глазами неопределенного цвета, приземистый, с крупной головой и походкой враскачку. Новоявленный царек широко улыбнулся, обнажив желтые лошадиные зубы, воскликнул, как будто они расстались только вчера:
– Ну, наконец-то! Вот и царица моя!
Самозванец распростер руки для объятий. Но ясновельможная пани подставила ему руку для целования: тот неумело облобызал пальцы. Марина украдкой брезгливо обтерла платочком руку. Граф Юрий пригласил новоявленного государя в шатер для разговора.
Разговор был долгий и велся с глазу на глаз между Мнишеками и тушинским царьком. Все понимали шаткость положения самозванца, но каждый из них жаждал власти, денег и высокого положения. Глядя на новоявленного царя, Марина видела в нем неотесанную грубость, неумение вести себя в обществе, думала, что царь из него будет никудышный и положение у нее при нем – шатким и унизительным.
«И это теперь ее новый муж? Да как с таким уродом разделять ложе? Нет, ни за что!...» – кричала и противилась ее душа.
Но когда она думала о царском престоле, все противоречия и отвращение она гнала от себя. Шапка Мономаха застила ей глаза. Она хотела быть царицей и все тут!...
Отец и самозванец вели торг. Продавали и покупали ее. Торговались за ее будущее отчаянно. Марина отвлеклась от своих мыслей, прислушалась к разговору.
– Пока не сядешь в Москве на трон, будете жить с Мариной как брат с сестрой, без брачной постели, – предъявил требования граф.
– Нет, я с этим не согласен, женой она мне станет сегодня же, в эту ночь! Если это не случится, то я буду искать другую жену на царский престол, а вас утопим в реке как самозванцев!
После его слов наступила гнетущая тишина, дело принимало серьезный оборот, но тут с места встала Марина, поджав губы, заявила:
– Хорошо! Я согласна разделить с ним супружеское ложе, все должно быть так, как у мужа с женой, и это должны знать и видеть люди - иначе нам не поверят, – и, обратившись к отцу, распорядилась: – Вели подать вино и закуски.
Стол слуги накрыли в шатре. Состоялся первый семейный ужин Богданки с Мариной и ее отцом. Разговоры в основном вели новоявленный муж и граф. Марина молчала, только часто прикладывалась к кубку с вином, видимо, надеясь на забвение, чтобы первая их брачная постель была не так отвратительна.
Совместный ужин закончился далеко за полночь. Граф удалился почивать в свою палатку, а Богданка со своей женой остались один на один. Новоявленный царь, не теряя времени, схватил Марину в охапку, грубо затащил в постель. Женщина от такой бесцеремонности даже растерялась. С ней еще никто так грубо не обращался. Она не знала, что ей делать, но затем решила для себя, что чем быстрее все это произойдет, тем лучше. Самозванец, царь Дмитрий, сорвал с нее одежды, оставив Марину совершенно обнаженной. Сильными руками бросил ее под себя. Ясновельможной даме в нос ударил крепкий мужской запах пота, а в ее тело вошло упругое, большое и горячее. Пани охнула от неожиданности и чувства блаженства. Перед глазами все поплыло, тело охватила сладострастная дрожь, и от ощущения необыкновенной истомы, которая растекалась по всему ее телу, из ее груди непроизвольно вырвался протяжный стон. Ей стало легко, как будто она парила в воздухе. Эта необыкновенная страсть удивила ее и напугала. В эту ночь Марина неутомимо отдавалась новому поклоннику снова и снова. Казалось, что весь мир перевернулся для нее. Вся неудержимость ее натуры, все желания, вся неукротимость ее характера выплеснулись в сладострастном порыве бесстыдной близости с грубым неотесанным мужиком.
Утром Марина, посвежевшая, в белых одеждах, на белом коне в сопровождении свиты торжественно въехала в лагерь самозванца. Были наигранные слезы радости и объятия при встрече с царем Дмитрием. Люди умилялись, восторженно приветствовали царицу. Мнишек с царственной осанкой объехала лагерь самозванца, ее опять целиком захватила роль государыни, и играла она ее блестяще. А графу Юрию вновь замерещились горы золота, драгоценные подарки, поместья и безграничная власть, о которой он мечтал и которую жаждал.

6

Иван Болотников со своими казаками прибыл в Самбору уже вечером. Едва они успели разбить стан, поставить шатер атаману, как наступила глухая летняя ночь. Теплый ветерок с реки приносил прохладу. В траве стрекотал неумолкающий хор кузнечиков. Вскоре казаки, усталые после длительного перехода, угомонились. Лагерь затих, только кое-где тлели недогоревшие костры да слышалась ленивая перекличка дозорных.
Не спалось в эту ночь одному атаману. Разные мысли обуревали его, особенно насторожил его разговор с посланником польского короля. Встреча тогда была недолгой, и разговор происходил какой-то странный, в основном из недомолвок. Тогда шляхтич Ян Велевицкий, уклоняясь от расспросов атамана, сказал: «В Москве в настоящее время большая смута. На престол сел Василий Шуйский. А царь, Дмитрий Иванович, спасся, его укрыли верные люди. Сейчас он в Самборе и собирает войско, чтобы вновь вернуться в Москву – занять свое законное место и наказать заговорщиков. Государь ждет тебя. Ты ему сейчас очень нужен, и ему необходима твоя помощь.– Посол достал из-за пазухи грамоту, протянул Болотникову со словами:
– Отдашь только в руки государю Дмитрию Ивановичу.
Болотников взял конверт, заверил:
– Лично передам в руки царю. Служить государю будем всем нашим войском, не жалея живота своего!
Шляхтич встал и напоследок попросил:
– Поторапливайся, Иван Исаевич, ибо царь в беде. Можешь и опоздать....
Сейчас ему не спалось, на душе было пусто и смутно: государь не захотел с ним разговаривать сегодня и встречу назначил на утро. Болотников походил по шатру, затем накинул на плечи кафтан, вышел посмотреть, что происходит кругом, как несут службу дозорные.
Он спустился с пригорка к берегу реки, присел на большой камень, крепко задумался и незаметно для себя потерял связь с реальным миром. Перед глазами появилось свечение. Этот свет озарил речку, и прямо по ней, даже не касаясь ногами воды, к нему шла женщина в белой одежде. Волосы и голубой платок развевались по ветру. Глаза ее и лицо были до боли знакомы. Он еще никогда не видел таких строгих глаз. Они сияли и пронизывали его насквозь. В сознании Ивана прозвучал ее голос, нежный, мягкий, материнский:.
– Тебя ждет удача! Тебя ждет слава! Много крови русской прольет твое войско. Желая правды, ты не сможешь отстоять, чего хотел, ибо смута на Руси будет великая. Придет время, ты будешь жив, но никогда уже не увидишь пути, будешь набирать к себе в войско, но оно будет мертвое.
Иван силился встать, спросить у женщины, кто она, но руки и ноги были тяжелыми. Видение исчезло. Болотников встал, озираясь вокруг, не понимая, что же произошло: или это было видение, или сон.
Кругом по-прежнему стояла глухая летняя ночь: стрекотали кузнечики, фыркали лошади, которые паслись невдалеке, шелестели листья плакучих ив у реки.
Совершенно утомленный, в душевном смятении атаман вошел в свой шатер. Он повалился, не раздеваясь, в постель и заснул тревожным сном.
Снилась ему Мария - его трепетная любовь юности. Предстала она перед ним в черном платье, и лицом такая же юная и красивая, только ее прекрасные глаза были полны слез. Она молча смотрела на него, и от этого на душе было тоскливо и больно. Видение Марии растворилось, и ее сменила все та же женщина в белом. Она наклонилась над ним и прошептала:
– Ты, Иван, стоишь на пороге больших испытаний, то, что было у тебя до этого, уже прошлое, но то, что будет...– женщина, замолчала, ее образ стал удаляться, и уже как бы издалека он услышал ее голос:
– Это твой крест! Это твой путь!
Когда образ женщины совсем удалился, он вдруг вспомнил этот родной голос, это родное лицо. Это была его мать. Он рванулся к ней, закричал: «Мама, не уходи!».
Болотников открыл глаза, по его щекам текли слезы. Он тяжело встал, выглянул из шатра. На востоке розовел рассвет. Была тишина, даже не чувствовалось дуновение ветерка. Из-за реки наплывали темные тучи с красным отсветом. Но вот потянул легкий ветерок, он постепенно усиливался, и тучи стали быстро наползать на небо, окрашиваясь в кроваво-красный цвет.
Иван Болотников с Михаилом Молчановым встретились после полудня. В стан казаков явились три всадника, один из них спешился и попросил его отвести к атаману. Иван Исаевич в это время находился в шатре с Митяем Беззубцевым и Федором Берсенем. Посланник царя Дмитрия, войдя в шатер, поклонился, перекрестился, затем молвил:
– Государь Дмитрий Иванович велел передать, что он ждет тебя, Иван Исаевич, для разговора.
Казаки встали со своих мест и с любопытством стали разглядывать царского гонца.
– Федор, седлай коней и вели снарядить еще двух казаков в сопровождение, – обратился Болотников к есаулу Берсеню.
– Какого коня тебе седлать? Вороного или белого жеребца?
– Седлай белого да собирайтесь побыстрее, коли государь нас ждет.
– Все будет исполнено, атаман, как велишь! – уже на ходу крикнул Берсень.
Вскоре казаки крупной рысью подъехали к небольшому каменному дому жены Юрия Мнишека. Ворота во двор строго охранялись, но Болотников со своей свитой въехал беспрепятственно, так как его уже ждали. Все спешились. Посланник от царя сказал:
– Сядайте, мужики, на лавочку, а я пойду, доложу государю о вас.
Еще казаки не успели присесть, как посланник почти выбежал назад и заторопил:
– Заходи, Иван Исаевич, государь всея Руси Дмитрий Иванович ждет тебя!
Атаман, обращаясь к своим людям, попросил:
– Вы, ребята, посидите здесь, а я зайду к государю, если понадобитесь, то я вас позову, – и быстро вошел в здание.
Молчанов встречал Болотникова в просторной палате, задрапированной красным бархатом, восседая на высоком кресле, похожем на трон. На голове его сверкала дорогими каменьями шапка Мономаха, в руках он неумело держал скипетр, рядом, на столе, лежали грамоты и царская печать.
Болотников поклонился царю в пояс, в волнении произнес:
– Милостивый государь всея Руси, Дмитрий Иванович! Я пришел по вашему велению и готов служить вам, не жалея живота своего!
Молчанов жестом указал атаману на лавку, обитую бархатом, со словами:
– Присаживайся, Иван Исаевич, нам с тобой надобно о многом поговорить. Вижу, что ты готов служить своему государю, даже тогда, когда мои враги лишили меня престола и вновь решили убить. Сперва это хотел сделать Годунов, а теперь Шуйский, но верные люди помогли мне избежать этой участи! Теперь я вновь набираю войско для того, чтобы вернуть престол и наказать злодеев. В городе Путивле сейчас уже собирается народ, который не хочет оставить своего государя в беде.
Пока Молчанов говорил, атаман внимательно рассматривал его, стараясь убедиться, действительно ли это царь. Царская шапка Мономаха, скипетр в руках, опять же царская печать на столе - все это внушало доверие. Болотников подумал: «Видно, Дмитрий Иванович сильно занят государственными делами, а вот нашел же для меня время, чтобы поговорить, даже поделиться своими бедами и печалями».
– Пока войско мое только создается. Сил еще нет, чтобы идти на Москву, да и люди к нам приходят разные: это в основном казаки, воины городских дружин, шляхтичи. В Путивле нужен опытный полководец, который смог бы объединить все эти силы и навести порядок в моем войске. Нужен главный воевода. Я решил поставить первым воеводой тебя, Иван Исаевич. Отряд у тебя большой, казаки испытаны в боях. Я думаю, атаман, что ты не откажешь мне в моей просьбе и возьмешься за это нелегкое дело. Согласен ли ты быть моим главным воеводой? – спросил Молчанов.
Болотников улыбнулся и с готовностью ответил:
– Я и мои казаки за честь сочтем помогать государю нашему! Будем служить тебе и Российскому государству верой и правдой!
Михаил Молчанов медленно поднялся, взял со стола одну из грамот, подал в руки Ивану со словами:
– Вот тебе грамота, заверенная царской печатью, где сказано, что ты, Иван Исаевич, назначаешься главным воеводой, командующим над всеми моими войсками. Сейчас казначей выдаст тебе деньги, для начала, на содержание войска, а там, в Москве, у тебя будет все....
Иван Болотников был несказанно рад такому доверию государя. Он хотел просто служить истинному царю со своими казаками, но чтобы стать главным воеводой при армии царя, не мог и подумать об этом даже в самых смелых мечтах, и не знал, как ему теперь благодарить царя.
Молчанов же, исподволь наблюдавший за атаманом, уловил его душевное состояние. Он взял большой серебряный крест, который лежал тут же, на столе, торжественно произнес:
– Прими присягу в верности мне и моему Российскому государству крестным целованием! Ибо в твои руки сегодня вручается моя судьба и судьба России.
Атаман встал на колени, поцеловал крест с верой в свое великое предназначение, торжественно произнес:
– Именем господа, именем государя нашего Дмитрия Ивановича, клянусь служить верой и правдой, не жалея живота своего, до победного конца!
Молчанов подставил руку для целования, пряча хитроватую улыбку, ждал, как поступит его главный воевода.
Болотников подобострастно поцеловал руку государя.
Когда церемония по принятии присяги закончилась, Михаил Молчанов сказал:
– А теперь, главный воевода, езжай в Путивль и принимай командование над моим войском, а я до поры до времени тайно буду находиться здесь или в другом месте, ибо враги мои коварны, и может случиться все...
Царь привлек к себе атамана и троекратно расцеловал его на прощание. Расчувствовавшись, по - настоящему войдя в роль царя, Михаил вытер набежавшую слезу, махнув рукой, сказал:
– Ладно, Иван Исаевич, иди... Да помни, я буду с тобой всегда рядом, буду следить за твоими успехами!
Новоиспеченный главный воевода решительно направился к выходу. Грудь его распирала радость, и ему не терпелось ею поделиться со своими сподвижниками.
Теперь для него начиналась новая, тревожная, полная забот и опасностей, жизнь. Он спешил исполнять государево дело. Болотникова, только что лично от царя получившего назначение главным воеводой, ждали великие дела.
Как только атаман вышел из палаты, из боковой тайной двери появился Григорий Петрович Шаховской. Он тоже сегодня прибыл в Самбору, чтобы встретиться с Молчановым и обговорить все их дела, которые они затеяли еще в Москве. Григорий улыбнулся, затем с восхищением сказал:
– Из тебя неплохой государь получится! Вон как ты ловко Дмитрия сыграл, даже я, стоя за дверью, и то поверил в то, что ты и есть истинный государь. Может, и вправду объявиться тебе царем?
Молчанов глубоко задумался. Лицо его было спокойное, и, казалось, что он думает совсем о другом, но на самом деле в душе у него бушевали страсти, большие сомнения и в то же время желание власти, славы, но где то - глубоко в подсознании - рассудительный голос твердил:
– Нет! Вся эта затея опасна и обречена на провал! Лучше оставаться в тени!
Наконец он заговорил:
– Все это хорошо, Григорий Петрович, можно сыграть роль царя, но пред теми, кто его не видел, пред такими, как атаман и его казаки. А дальше что? Допустим, мы победим и придем в Москву, а там надо садиться на престол. Скажи на милость, как я буду из себя играть Дмитрия, когда меня там все знают. И тогда бояре натравят народ на меня. Ведь Шуйские не успокоятся, пока не захватят власть, и тогда меня ждет участь Гришки Отрепьева.
– Ну, и что мы будем делать? Народ требует от меня, чтобы я вызвал государя в Путивль. Многие не верят, думают, что опять какой-нибудь самозванец появился. Хотят, чтобы царь сам возглавил поход на Москву. И уже столько нами сделано, чтобы создать миф о том, что государь жив и до поры до времени скрывается в надежном месте от своих врагов. И все это может в одночасье рухнуть, все наши с тобой планы коту под хвост, – с сожа¬лением сказал Михаил.
– Теперь у нас с тобой есть главный воевода с настоящей грамотой. Для народа этого пока хватит. Показывайте им грамоту, говорите, что государю еще опасно появляться к людям, так как приспешники Шуйского ищут его, чтобы убить. В нужное время государь предстанет перед народом и поведет рать на Москву, - успокоил Шаховского Молчанов.
– А вдруг в Путивле народ упрется и будет требовать появления царя? – горячился Григорий, меря шагами палату вдоль и поперек.
– Успокойся, Григорий Петрович, и присядь на лавку, послушай меня, – потребовал Молчанов, – я ведь не зря Болотникова назначил главным воеводой, дал ему грамоту и взял с него присягу. Теперь все это надо народу расписать так, чтобы он поверил, что государь жив и готов с ними идти на Москву. Люди на первых порах вам поверят, а там видно будет. Сейчас самое главное – народ поднять за хорошего царя, а государь на трон всегда найдется. Да не скупитесь народу на обещания о хорошей жизни, что будет им все: и земля, и воля, и достойная жизнь. У русских людей так, старая корова всегда больше молока давала, поэтому за царем Дмитрием народ пойдет, и вновь ему будут целовать крест.
– А ты уверен, что Болотников тот человек, который нам нужен? – задал вопрос Шаховской.
– Если бы не был уверен, то и не пригласил бы его, а потом, сам подумай, он ведет за собой более десяти тысяч опытных в боях казаков. Есть в нем какая - то сила, которая притягивает к нему людей. Он знатный воин и может повести за собой народ.
– Это ты верно сказал, твоя правда, видно, что воин он добрый и, наверно, в Путивле сумеет организовать войско, – согласился с Михаилом Григорий.
– Но ты-то сам как оказался в Путивле? Что тебе поручил делать в этом городке Шуйский? – спросил Молчанов.
– После гибели Гришки Отрепьева и большой суматохи в царском дворце я выехать из Москвы не смог. На следующий день пришел на соборную площадь и вместе с думными боярами кричал на престол царем Василия Ивановича Шуйского, а затем тут же, на площади, целовал крест, давал присягу новому государю.
– А дальше что было?
– Конечно, меня не схватили, не поволокли в приказ тайных дел. Ведь, Отрепьеву служили все: и сам Шуйский около него на пузе ползал. А потом государь всех неугодных, в том числе и меня, выслал из Москвы. Меня направил в Путивль воеводой, а Истому Пашкова – помощником. Князю - воеводе Андрею Ивановичу Бахтеярову - Ростовскому и Ивану Григорьевичу Ловчикову государь повелел вернуться в Москву. Мне с Истомой, выходит, ссылка – не доверяет Шуйский нам. Сейчас в Путивле правит Истома, надо спешить назад, как бы он там, горячая голова, дров не наломал. И прибыть необходимо вперед Болотникова, и с честью принять твою грамоту, адресованную мне, – сулыбкой закончил Шаховской.
– Поторопись, Григорий Петрович, и сообщайте обо всем, что у вас там будет происходить, шлите гонцов.

7

Над Москвой опустилась глубокая ночь. Кругом стояла тишина и непроглядная тьма, как будто на дома и подворья навесили тяжелое черное покрывало. Было душно. Даже не слышалось ни лая собак, ни шелеста листьев на деревьях под окнами спальни Василия Шуйского.
Царь выглянул в распахнутое оконце, но ничего не мог различить, даже березок, стоящих под окном. Он взглянул на небо. Оно все было усыпано яркими звездами. Но вот на востоке появилась яркая звезда, она мчалась по бездонному небу, оставляя длинный светящийся хвост. Василий Иванович перекрестился, сел к своему столу, заваленному бумагами и свитками грамот. Уже было далеко за полночь, а государю не спалось. На душе у него было неспокойно. Раньше думалось: будь он царем, мигом и просто решил бы многие государственные вопросы, а в жизни выходило далеко не так. Оказывается, в решении даже простых дел необходимо было обдумать очень многое. А вот такой вопрос, как назначение князей да бояр на должности воевод, стал для него просто головной болью. Важно было не ошибиться. Необходимо было учитывать родственные связи, знать, кто друг, кто враг или просто человек, желающий власти, который ждет момента, чтобы согнать его с престола. А положение его, весьма шаткое, ничуть не лучше, чем было у Гришки Отрепьева. Уже сейчас верные ему люди доносят, что называют его меж собой бояре, такие как: Ляпунов, Голицын, Романов – самоназначенцем. Сделал он большую ошибку, торопясь захватить престол, не стал дожидаться ни избирательного Земского собора, ни народных шествий для умоления на царство, ни наречения перед венчанием, а просто надел шапку Мономаха и взял в руки скипетр. Василий боялся потерять власть, уж сильно много, как ему казалось, было претендентов на царский престол. Поэтому спешил закрепить себя на троне. Хоть и давал он в Успенском соборе перед Богом присягу в том, что без боярского приговора никто не будет осужден на смертную казнь, и, если так случится, то у невинных его родственников и их семей имущества не отнимать, доносов тайных не слушать и обвинителям давать очную ставку с обвиняемым. А теперь вынужден свое обещание нарушить, необходимо было освободиться от неугодных и услать их подальше от Москвы. Вот уж отправлен в Путивль воеводой Григорий Шаховской.
Готовы к отправке на новые должности неугодные царю, Василий Масальский – в Корелу, Михаил Салтыков – в Ивангород, Богдан Вельский – в Казань, Афанасий Васильев – в Уфу, Андрей Телятевский – в Чернигов, и таких дьяков, бояр и дворян, которые были преданы самозванцу, было много. Но если бы Василий Иванович знал, чем для него обернется эта ошибка со ссылкой, он никогда бы этого не сделал, но сегодня он готов был убрать всех неугодных подальше от престола, чтобы не рисковать властью и трон его был бы непоколебим.
Дверь в опочивальню царя тихо открылась. С толстой восковой свечой в руке вошла молодая красавица Мария Буйносова – жена царя Василия. Тонкая ткань ночной рубашки облегала стройный стан женщины, ее густые светло-русые волосы спадали на высокую грудь. Искристые голубые глаза царицы лукаво смотрели на престарелого мужа.
Василий Иванович был маленький, некрасивый старичок с морщинистым лицом, подслеповатыми глазами. Шуйский недовольно нахмурил лоб, но ласково спросил:
– Что ж ты, Мариюшка, не спишь? Отдыхала бы у себя в опочивальне. А обо мне не беспокойся, у меня дел государственных много. Вон бумаг сколько, все их надобно просмотреть да ответ дать.
Мария присела рядом с Василием на креслице, тихо сказала:
– Что-то тревожно у меня на душе, государь, и от этого всего не спится. Может, зря ты взялся царствовать-то? Я вот смотрю на тебя - ты ведь сам не свой ходишь, в лице изменился, исхудал, а у меня-то в спальне, уж и забыла, когда бывал, когда целовал и голубил меня. Я сейчас часто вспоминаю, как мы раньше спокойно жили, без всяких забот. А сейчас что? Сидишь сиднем за этими бумагами, то по целому дню с боярами заседаешь, даже на обед не приходишь, не порадуешь. А раньше после обеда всегда со мной в спаленке забавлялся. А сейчас что?
Царь нежно поцеловал жену в щеку, погладив по голове, ответил:
– Ничего, Мариюшка, даст Бог, управлюсь в ближайшее время с государственными делами, тогда и отдохнем. Закатим пир на весь честной мир!
– Василий Иванович, скажи мне, какие тебя заботы одолевают? – с сочувствием спросила царица.
– Ох, Мария, Мария, не знаю, что и делать? Надобно бы убрать подальше от Москвы сторонников самозванца, особенно тех, кто бы хотел занять мое место на престоле. Да вот еще забота: казна пуста. Гришка Отрепьев все опустошил, даже корону и скипетр с печатью куда-то дели, видно, украли проходимцы.
– Что ты удаляешь неугодных от престола, это вроде бы и правильно, но вдруг они там смуту затеют? Вот, Шаховского куда услал? – перебив царя, сказала Мария.
– Воеводой – в Путивль, – в недоумении поглядев на царицу, ответил государь и осекся, даже побелел лицом.
– Вот то-то и оно, Василий Иванович, думать надо, что делаешь. Там же осиное гнездо смутьянов! Гришка оттуда начинал, а Шаховской ему был верным, как никто другой. Теперь жди, царь, бунта в Путивле, – прозорливо заметила молодая жена, – ты бы лучше к себе побольше преданных людей приближал: таких как Скопин-Шуйский. Он молод, красив, умен и родственник тебе. Вернее человека не найдешь.
От этих слов Василия как ножом резануло по сердцу. Он уж давно заметил, что его молодая жена засматривается на племянника Скопина, хотя она вроде бы поводов для ревности царю не подавала. Был с Марией и с ним предупредительным и вежливым. Ревнивый старик стиснул зубы, сменился в лице, нахмурил брови, с раздражением в голосе сказал:
– Давай-ка, женушка, иди спать, нечего тебе соваться в мужские дела, а особенно в государственные!
Мария с обидой поджала губки, встала и направилась к выходу.
– Немедля пошли ко мне спальника Игнатия, – уже спокойно попросил царь.
– Хорошо, государь, – ответила молодая жена, в сердцах хлопнув дверью.
Вскоре в спальню к Шуйскому явился Игнатий, с заспанным и недовольным лицом, спросил:
– Что изволите, государь?
Василий протянул в руки Игнатию грамоту со словами:
– Немедленно шли гонца с этой грамотой к воеводе Шаховскому в Путивль, пусть князь срочно возвращается в Москву.
После ухода спальника Василий Иванович долго не мог успокоиться. Он совершенно потерял душевное равновесие, в голову даже не шли мысли о государственных делах. Ревнивый старик не мог выносить, когда его жена говорила о Михаиле Скопине-Шуйском, когда хвалила его и восхищалась его делами, богатырской красотой. Царь часто размышлял о своем племяннике Михаиле. В пятнадцать лет он находился уже на государевой службе в должности жильца при царе Борисе Годунове. Отличался спокойным тихим нравом, не лез в придворные интриги. Его больше привлекало чтение книг о военных подвигах полководцев. Придя к власти, Лжедмитрий сразу же заметил видного юношу с большими, светящимися умом глазами. Вскоре Михаил получил боярский чин и специальную для него должность великого мечника. На торжественных приемах Скопин должен был стоять у царского трона с обнаженным государевым мечом. А когда к власти пришел Василий Шуйский, стал служить верой и правдой новому государю. Радоваться бы царю Василию, что у него на службе такой верный и умный сторонник, но алчная и завистливая душонка старика не могла вынести Скопина. В нем его раздражало все: и богатырская стать, и ум, и уважение к нему людей, которое тот уже снискал за свою добропорядочность. А когда Шуйский видел, что Мария, его красавица-жена, только находилась рядом или, не дай Бог, разговаривала с Михаилом, то он терял покой. Тогда его раздражало все, он не находил себе места. Умом он понимал, что все притязания к племяннику беспочвенны, а вот душа его не принимала. Видимо, осознавая свою дряхлость, невозможность дать своей молодой жене то, что дал бы ей в любовных утехах молодой супруг, Василий завидовал здоровью и красоте Скопина. В нем он почему-то видел соперника во всем. Он хотел бы быть таким же здоровым, красивым, умным и спокойным, но, увы, был неказист, дряхл, и его удел – завидовать и ненавидеть. Была бы его воля, он сегодня же услал бы этого юнца воевать, куда-нибудь подальше, в Сибирь. Но за какие провинности? Что люди скажут? Своего племянника даже не пожалел. А как же клятва, которую давал в Успенском соборе? Ведь его же никто за язык не тянул, а теперь своим обещанием перед Богом и честным народом он связал себя по рукам и ногам.
Настроение заниматься бумагами у царя пропало. Он заметался по спальне, хватая грамоты, пытаясь вникнуть в их содержание, но не мог сосредоточиться. Его подслеповатые глаза слезились, руки от волнения тряслись, в голову лезли всякие мысли:
– И как я толком не подумал, что назначил воеводой в Путивль князя Шаховского, самого ближнего сторонника Гришки Отрепьева! Вот, сволочь, как втерся ко мне в доверие, острог по нему плачет, а я его воеводой назначил! Ох, подлец! Чует мое сердце, смуту там затевает! И как я это все не продумал? – корил себя Шуйский, – ну да ладно, может все обойдется. Вернется Шаховской, а там поглядим, что с ним делать,
Василий в сердцах резко смахнул со стола грамоты, которые шли царю со всех концов Российского государства. Их необходимо было читать и по каждой принимать меры или хотя бы отписать. Нужно было себя утверждать, показать свою власть, дать всем понять, что царь в государстве – Василий, а никто другой, и это должны были уяснить его друзья и враги в каждом уголке России, поэтому пока он не хотел доверить отвечать на грамоты никому. Он должен был разобраться во всем этом хаосе сам и никто другой. Кое-где в его царстве еще считали, что по-прежнему у власти Лжедмитрий. В других же местах его власть не признавали, боялись возврата времен Бориса Годунова. Везде смута, везде неповиновение. Особенно после того, как прошел слух, будто царь Дмитрий жив и спасся от Шуйского. Другие считали его полуцарем, а некоторые и вовсе называли самоизбранцем. Василию не на кого было опереться в своих делах, кроме родственников. Других же бояр он подозревал в том, что они метят на его престол. Отступить, отказаться от власти он не мог, слишком уж долго он к этому шел. Сколько интриг пришлось плести завистливому старику, жаждущему власти, чтобы стать царем. И вот теперь, как в наказание, как в расплату за содеянное, на него свалились все несчастья. И этого следовало ожидать, ибо до него все царствующие особы только пользовались властью для собственной наживы и утверждения, не давая взамен ничего ни государству, ни народу, которым они неумело и расточительно правили. Теперь настало время жестокого искупления.
Люди устали от таких правителей и хотели сами установить другую власть, другого государя, готовы были идти за любым хорошим царем, который дал бы им землю, волю, возможность спокойно и мирно трудиться. Но властолюбцы никогда и никому не давали покоя, им необходимо было сомоутверждаться любым путем, они затевали дворцовые перевороты, интриги, репрессии или посылали народ на бойню, чтобы доказать миру свою силу, умудряясь ничего не давать взамен людям, за счет которых они жили. Одним из таких правителей был самовыдвиженец, новоявленный царь Василий Иванович Шуйский, правдами и неправдами добившийся российского престола.
Немного успокоившись, Василий Иванович решил посетить опочивальню Марии, надеясь на ласки жены и ее добрые успокоительные слова. Взяв золотой подсвечник с толстой восковой свечой, он двинулся к молодой жене.
В спальне царицы стоял аромат благовоний, которые ей привезли заморские купцы по заказу. В высоких серебряных подсвечниках горело несколько свечей, их мерцающий свет создавал в помещении полумрак. Царица возлежала на высоких пуховых подушках, чуть прикрыв свое стройное нагое тело одеялом из лебяжьего пуха. Молодая женщина не спала и, когда увидела низенькую сгорбленную фигуру престарелого мужа, подумала: «Может, сегодня от него будет какой - то толк? Уж и забыла с его государственными делами, когда он меня ласкал. Хоть и вправду к Скопину Михаилу обращайся, чтобы помог своему дядюшке справиться с женой».
Василий присел к Марии на кровать, погладив ее по мягким волосам, молвил:
– Не обижайся на меня, любушка, что сегодня с тобой был неласков. Больно одолели меня государственные заботы. После самозванца трудно выправить государственные дела. Мария обхватила горячими руками голову царя, привлекла к себе и, поцеловав его в щеку, прошептала:
– Да ну их, эти государственные дела! Завтра ими займешься со своими думными боярами. Разве о государственных делах надобно, батюшка, говорить с молодой женой в спаленке!... – И, лукаво улыбнувшись, потянула Василия на себя: – А то я уж и забыла, есть ли у меня муж.
Василия Ивановича как будто окатили горячей водой, лицо его все запылало, кровь ударила в виски. Полетели в сторону быстро снятые царские одеяния. Престарелый муж оказался в горячих объятиях жены. Он прильнул к красивой груди Марии, стал целовать ее в губы, в шею, осыпать поцелуями прекрасное тело молодой красавицы.
Мария трепетала, прижималась к мужу, страстно постанывая, шептала ему на ухо ласковые слова.
Разгоряченный похотью, старик пустил слюну на шею супруги, попытался выполнить супружеские обязанности, но ничего у него не получалось. Царица еще больше зажигалась страстью, жалась к Василию, но все было бесполезно. Старик, весь в поту, медленно отвалился от жены. Мария повернулась спиной к супругу и зашлась в рыданиях.
– Что ты, что ты, Мариюшка! Зачем так убиваться по пустякам. Сегодня не получилось, в другой раз получится, – успокаивал супругу царь.
– А если это навсегда, и ты впрямь не сможешь со мной совладать, что ж тогда я буду делать? Это, наверно, игуменья Марфа тебя чем-нибудь опоила. Недаром последнее время ты с ней часто беседы с глазу на глаз проводишь.
– Дурища ты, Мария! Беседа у меня с Марфой Нагой одна, чтобы она при всем честном народе раскаялась за то, что в Гришке Отрепьеве признала своего сына. Племянник мой, Скопин Михаил, ее уговаривает по моему поручению, чтобы она на мощах Дмитрия, которые отыскались и будут выставлены в Архангельском соборе, принародно заявила, что эти мощи Дмитрия, и Гришка Отрепьев не ее сын.
– А поверят ли люди в это? – с сомнением спросила Мария. – Ведь Марфа уже принародно не раз клялась об истинном ее сыне, и все был обман.
– Поверят! – с уверенностью ответил Василий. – Я сделаю так, чтобы поверили. Давай-ка, любушка, лучше спать будем, а то у меня завтра хлопотный день, опять боярскую думу собираю.
Супруг повернулся на бок и вскоре захрапел с присвистом, оставив молодую жену с невеселыми мыслями о несостоявшейся любовной ночи.
 
8
 
К Путивлю казацкий отряд во главе с Болотниковым подошел уже к вечеру, в город казаки входить не стали, а остановились на берегу реки Сейм, на одном из притоков Десны. Стоял тихий погожий вечер. Река спокойно несла свои воды, течение ее было медленным, и на первый взгляд казалось, что она стоит на месте. В зеркальной глади воды отражался розовый закат. Длинные тени от деревьев легли на прибрежные поляны, усыпанные полевыми цветами. Стоял духмяный аромат трав и мяты. Воздух был напоен свежестью.
Казаки быстро установили шатер атаману на самом высоком месте. Зажгли костры, стали готовить пищу. Устраивались, каждый по-своему: кто-то строил шалаш, иной под телегой, а большинство располагались прямо у костра, под открытым небом.
Иван Исаевич со своими ближними казаками: Беззубцевым Дмитрием, Берсенем Федором, Елизаровым Григорием, Нагибой Алексеем – обсуждали последние события своей походной жизни.
– А что, Иван Исаевич, в город-то мы сразу не вошли? – поинтересовался Федор Берсень.
– И вправду, может, надо было сразу входить в город и устраиваться там? – подхватил Елизаров Григорий, могучий казак с черной копной густых волос на голове, с кустистыми бровями, с массивной челюстью, живыми серыми глазами.
Все повернулись в сторону атамана, ожидая, что он ответит.
Иван Исаевич улыбнулся и степенно стал объяснять:
– Посмотрите, какой сегодня теплый вечер. Пусть казачки спокойно отдохнут, приведут себя в порядок, поедят до отвала. Я велел всем нашим ребятам налить по чарке доброго вина. С завтрашнего дня у них начнется беспокойная жизнь. Они будут нести нелегкую службу государю Дмитрию и России. А потом, что толку, если бы мы сразу вошли в город. Во-первых, мы не знаем, что там сейчас происходит: есть ли враги, и кто наши сторонники. Поэтому пока не разведаем, что и как, в Путивль ни ногой, пусть воевода Шаховской к нам пожалует. Встретимся с ним – все обсудим: где нам лучше стать лагерем, много ли войска в городе, кто держит сторону царя Дмитрия, а то, может, придется и сабелькой помахать?
– Вы вперед батьки в пекло не лезьте, придет время, все узнаете.
Не успел Болотников закончить свою речь, как в шатер быстро вошел казак Тереха, держа в руке свиток бумаги, и обратился к атаману:
– Иван Исаевич, из города прискакал гонец с грамотой. Велено тебе вручить, – и протянул послание атаману.
Болотников взял свиток, развернул его, пробежал глазами, улыбнулся, радостно сообщил всем присутствующим:
– Меня приглашает к себе путиловский воевода на встречу. Хочет, ребята, со мной обсудить наши дальнейшие совместные действия! Что, казаки, будем делать? Будем встречаться с Григорием Петровичем Шаховским?
– А когда изволит встречаться с нами воевода? – немного ерничая, спросил Федор Берсень.
– Сейчас же просит подъехать к приказной палате, где он нас уже ожидает. Настаивает явиться безотлагательно, – еще раз поглядев на грамоту, добавил атаман.
– Что-то воевода путиловский заспешил? Уж не мог дождаться завтрашнего дня. Дал бы хоть после дороги отдохнуть, а там бы уж начали служить царю и отечеству, - посмеиваясь, встрял Алексей Нагиба.
– Видно, есть необходимость в срочной встрече, раз торопит, - пояснил атаман и добавил:– Надо, казаки, ехать, может, помощь нужна.
– Бери сотню казаков, – посоветовал Берсень, – а то мало ли…
Иван Исаевич, улыбнувшись, ответил:
– Сотню, конечно, не возьму, а вот человек двадцать матерых казаков снаряжай да побыстрее. Время не ждет, коли Шаховской срочно просит встретиться.
Уже начало темнеть, когда казаки подъехали к броду реки Сейм. Здесь она была значительно шире, виднелись перекаты и валуны больших камней; на берегу, под ивами, расположилось около десятка казаков, посланных путиловским воеводой для встречи с Иваном Болотниковым.
От воды пахло сыростью и рыбой. Течение было медленным, и можно было спокойно переправляться на другой берег.
Брод местами был глубокий, и путники изрядно промокли. Но переправа прошла благополучно. На другом берегу всадники спешились, привели себя в порядок и продолжили свой путь к приказной палате города Путивля.
Вскоре они подъехали к зданию из красного кирпича. Атамана сразу же проводили к воеводам - Григорию Шаховскому и Истоме Михееву.
Уже был накрыт стол с закусками и напитками. Как только атаман вошел, князь Григорий встал и учтиво пригласил Ивана Исаевича отужинать, усадил его в высокое кресло, обитое красным бархатом, со словами:
– Присаживайтесь, атаман, за стол. Знаю, что с дороги, но дела не требуют промедления. Давайте сперва перекусим, а там и поговорим о делах наших насущных.
Иван Исаевич, еще не садясь за стол, протянул князю Шаховскому грамоту, которую ему выдал царь Дмитрий.
Шаховской и Истома переглянулись, князь чуть заметно улыбнулся, сразу же пробежал глазами содержание, которое, естественно, знал.
Все это не ускользнуло от внимания Болотникова, но он не придал особого значения их поведению
Григорий Петрович отложил бумаги в сторону и торжественно произнес:
– Давайте же выпьем за нового главного воеводу, которого назначил наш государь Дмитрий Иванович.
– Как это главным воеводой? – с удивлением, подняв бровь, спросил Истома. Он схватил грамоту и стал внимательно читать.
– Так захотел государь, ему виднее. Теперь всеми его войсками будет командовать Иван Исаевич.
Истома, с неприязнью взглянув на атамана, подумал: «Поглядим, как будет воеводить этот выскочка. Хватит ли ему на это сноровки». Затем, внимательно всмотревшись в добродушное улыбающееся лицо главного воеводы, предупредил:
– Трудно тебе будет, Иван Исаевич. Войска-то, в общем, никакого нет. Разный сброд, со всей России-матушки здесь собрался, каждый норовит быть сам по себе. Никаких воевод, начальников не признают. Все сами себе воеводы. Народ разрозненный: в основном, холопы, черное крестьянство, мелкие посадские людишки, казаки, стрельцы и разные служилые люди. Это все мелкие отряды или одиночки - искатели приключений. Тебе, атаман, их придется объединить и создать войско, способное привести царя Дмитрия снова на престол.
Тут в разговор вмешался Шаховской, пояснил Истоме:
– У Ивана Исаевича свой отряд в десять тысяч казаков, закаленных в боях с турками. Я думаю, что ему не так сложно будет привести в порядок весь этот народ и создать войско от имени истинного царя Дмитрия. Завтра утром всех жителей города, а также служилых стрельцов приведем к присяге и крестному целованию царю Дмитрию. Поэтому мы вызвали тебя сюда, не теряя времени. Я боюсь, как бы не завязалась бойня в городе. А чтобы этого не вышло, нужна сила. Сегодня к утру твои люди должны войти в город. Придется вам, казачки, потрудиться и ночь не поспать, чтобы потом не иметь забот.
Болотников молча выслушал князя, затем спросил:
– А что? Видно, не все согласны присягать царю Дмитрию? Или есть люди, которые против истинного царя?
– Есть, Иван Исаевич, это люди старого воеводы, Андрея Ивановича Бахтеярова–Ростовского, Ивана Григорьевича Ловчикова да головы Петра Денисова, которые не согласятся давать присягу царю Дмитрию. Утром, как только весь народ соберется на площади, перед приказной палатой, вот тут-то твои казачки и пригодятся. Надобно взять площадь в кольцо, чтобы потом никто не смог уйти, и связать наших противников по рукам и ногам. А народ нас поддержит, люди так и ждут, как бы спровадить из города всех приспешников Шуйского.
Шаховской вдруг спохватился:
– Что это я заговорил о делах, а закуски простывают, вино киснет в кубках, давайте откушаем, воеводы, а то разговоров у нас будет много, за ночь не переговорить, а время не ждет.
Все уселись поудобней на своих местах, и трапеза началась, Князь Григорий поднял кубок и торжественно произнес:
– Пьем, братья мои, за здоровье царя Дмитрия и наше дело, которое задумали мы ради него!
Все дружно выпили терпкое вино и сосредоточились на закусках.
Шаховской облюбовал гуся, запеченного в яблоках, Истома за обе щеки уплетал молодого поросенка, запивая резкими медами. Болотников придвинул блюдо с жареной белой рыбой, ел вприкуску с душистым, недавно испеченным хлебом. От его запаха на него повеяло детством, чем-то родным и знакомым. Вспомнились теплые руки матери, ее голубые ласковые глаза и слова, которые он не забудет никогда: «Ванечка, родной, любимый мой сыночек, ешь!» …И протягивала ему кружку парного молока со свежеиспеченным хлебом.
– Иван Исаевич, Иван Исаевич, о чем ты так крепко задумался? Что ты предлагаешь? Как нам поступить?
– А что думать-то? Вы и так все сами продумали. Придется сегодня ночью вести своих казаков в город. Хоть и устали мои ребята, но буду подымать.
– Я уж вам и место для лагеря выбрал. Там и устроитесь. Есть там пустующие строения, загон для лошадей, два колодца с чистой водой. А потом, долго сидеть на месте вам не придется – надобно возвращать государя в Москву.

* * *

Утро на этот раз выдалось пасмурное. Серые тучки низко плыли над городком. Путивль просыпался, в подворьях кричали петухи. Бабы выгоняли со двора подоенных коров. У колодца собралась группа женщин, и они живо обсуждали последние события.
Мария Белоногова, в голубом платке на голове, с толстой русой косой до самого пояса, красивая, статная, рассказывала любопытным женщинам:
– Ох, бабоньки, всю-то ноченьку сегодня не спала!
– Это что ж так? Али казачка какого пригрела? Вот он, видно, спать тебе и не давал.
– Да ну тя, Алена! Тебе только про мужиков говорить Я, бабенки, про другое вам хочу рассказать.
– А про што ж еще-то? – спросила Евдокия, вытаскивая ведро из колодца.
– А вот што,– снизив голос почти до шепота, поведала Мария, – всю-то ноченьку в город входили казаки. Их шло так много! Тьма-тьмущая, все верхами на добрых конях, а сейчас они на площади, перед приказной палатой. И народ туда же идет. Не знаю, бабоньки, што опять будет.
– Все говорят, будто крестное целование государю Дмитрию будет на площади, – встряла в разговор пожилая женщина, беря на плечо коромысло с ведрами.
– Бабы! Пошли побыстрее на площадь! Что там творится, бабоньки! Столько казаков, всю площадь окружили! А народ туда валит! – возбужденно сообщила Евдокия и, подвязав потуже платок на голове, почти бегом заспешила на площадь.
Женщины на какое-то время примолкли, потом, не сговариваясь, тоже заспешили к приказной палате, оставив у колодца одиноко стоящие ведра.
На площади, действительно, собралось множество разного люда. Огромная толпа бурлила и волновалась. Никто толком не знал, что происходит. Зачем собралось столько народу. Все спрашивали друг друга, но никто ничего не знал.
Вот рыжебородый холоп, сажень в плечах, с увесистой дубиной в руках, громко спрашивает у казака с черными вислыми усами и в бараньей шапке с красным верхом:
– А скажи, казачок, чего народ-то собрался? И откуда столько казаков нашло в город? Может, настоящий царь Дмитрий явился? Что сказывают люди-то? – сыпал вопросами рыжебородый.
Казак покрутил головой, пытаясь разглядеть кого-то в толпе, и ответил:
– Говорят, будто сегодня в войско царское набирать будут для похода на Москву, чтобы восстановить справедливость и возвести на престол настоящего царя.
Холоп поморщился и ответил казаку:
– Царь, говорят, не настоящий, а самозванец.
– Этот настоящий, а самозванца, говорят, убили и на костре сожгли, а этот – самый что ни есть настоящий. Может, сейчас появится перед нами. Вот все и ждут.
– Да неужто правд?! Самый настоящий царь появится! Дай-то, господи, хоть одним глазочком на настоящего царя поглядеть! – с сомнением восклицал мужик и стал продвигаться поближе к крыльцу, чтобы не пропустить самое интересное и все видеть своими глазами.
На крыльцо приказной палаты вышли воеводы: Шаховской Григорий Петрович, Болотников Иван Исаевич, Ивашов Истома Михеевич, Бахтеяров-Ростовский Андрей Иванович, Ловчиков Иван Григорьевич и голова Юшков Петр Денисович.
Люди на площади успокоились, смолки выкрики, притихли даже самые говорливые. Все ждали, что будет дальше. Вперед вышел князь Шаховской и обратился к народу:
– Государь Дмитрий Иванович послал к нам своего главного воеводу, – и указал на Болотникова. Тот вышел вперед, поклонился народу и стал рядом с князем. – Сегодня он будет набирать людей в свое войско и приведет к присяге и верности нашему государю Дмитрию с крестным целованием.
Шаховской указал на двух попов, с серебряными крестами, и виночерпиев, стоящих у бочки, готовых угостить добрым вином всех, кто присягнет в верности истинному царю.
Из толпы выкрикнули: «А настоящему ли царю-то крест целовать будем?! Может, это опять самозванец!».
До этого молчащая толпа людей вдруг заорала, задвигалась, забурлила, послышались выкрики:
– Пусть царь выйдет к народу! Мы хотим видеть царя! Пусть скажет нам слово!
Шаховской шепнул Болотникову на ухо: «Ну, Исаевич, держи слово, теперь все от тебя зависит!».
Атаман подавил душевное волнение, сделал шаг вперед, поднял руку с грамотой от царя о назначении его главным воеводой, начал проникновенно, душевно говорить с собравшимися на площади:
– Люди! Я послан к вам от самого царя Дмитрия Ивановича! Он послал меня к вам с просьбой о помощи! Назначил меня главным воеводой над всеми его войсками и попросил набирать всех желающих в его армию для того, чтобы помочь ему вернуться на законный престол.
– Где царь?! Не верим! Покажите нам царя! – кричали из толпы
Ничуть не смутившись, Иван Исаевич спокойно сказал собравшимся:
– Государь сейчас в большой опасности. Ему с трудом удалось уйти от своих врагов. Он в надежном месте и охраняется верными людьми. Когда мы создадим армию и сможем его защитить, он обязательно предстанет перед вами. А сейчас, неровен час, приспешники Шуйского могут снова схватить его! А пока он послал меня к вам. Вот грамота! – и Болотников поднял ее еще раз над головой.
Из толпы опять крикнули:
-Не хотим самовыдвиженца Шуйского! Он тоже самозванец!
Собравшиеся зашумели, задвигалась. Кое-где начались потасовки между сторонниками царя Дмитрия и Шуйского.
Болотников подозвал Беззубцева и приказал:
– Всю площадь окружить, никого не выпускать. Всех, кто будет орать за Шуйского, хватать и в приготовленный сарай. Сарай взять под крепкую охрану.
Бывший воевода, Андрей Иванович Бахтеяров–Ростовский, выскочил вперед и крикнул:
– Люди! Казаки! Не верьте этим проходимцам! Они вам все врут, нет у них никакого царя! Был самозванец Гришка Отрепьев и того убили, и поделом ему!
Толпа становилась опасной, еще немного – и на площади завяжется бойня, тогда овладеть ситуацией будет трудно. По команде Беззубцева, с десяток казаков набросились на воевод Бахтеярова-Ростовского, Ловчикова и Юшкова, затянули их в толпу, а там уже обезумевшие холопы, крестьяне и казаки стали их избивать. Вот уже растерзанные тела распластались в пыли у ног озверевшей толпы. Произошла разрядка. Казаки Болотникова быстро убрали убитых.
На площади началось крестное целование истинному царю Дмитрию Ивановичу. Люди подходили к попам, умиленно целовали крест и с удовольствием выпивали ковшичек доброго вина. Тут же сотники и полусотники Болотникова определяли их в отряды по умению применить себя в бою. Другие же, не удовлетворившись ковшичком вина, сбивались в ватаги и шли громить сторонников Шуйского в надежде разживиться снедью и вином.
С этого дня в Путивле началась новая жизнь, бурная, жестокая. Вскоре созданное Шаховским и Молчановым противостояние охватит всю Россию и станет костью в горле царю Василию Шуйскому.

9

Наступил июль. В Москве стояла ясная погода. Уже несколько недель не было дождя. Сегодня с утра поднялся ветер и погнал рыжую пыль по улицам Москвы. Он крутил и поднимал в воздух легкий мусор. Люди, идущие по своим делам, и извозчики на лошадях ругались, закрывая лицо руками.
В Престольной палате резко, со звоном хлопнула створка открытого окна. Царь встал со своего кресла и подошел узнать – не разбилось ли стекло. Но оно было на месте. Василий Иванович выглянул в окно, которое выходило в кремлевский дворик. Во дворе кружил вихрь, увлекая и поднимая в свою воронку уже опавшую от летнего зноя листву.
– Хоть бы дождичек прошел, а то от жары уже дышать нечем, – молвил вслух Шуйский, затем вернулся к столу, заваленному грамотами. Вот уже целый час он читал послания из многих городов России. Везде смута! Везде бунт! Везде воеводы жалуются на то, что вышли из повиновения черные и работные люди. Грамоты, грамоты... От них уже болела голова. Слезились от напряжения подслеповатые глаза. Василий судорожно схватил грамоты, сбросил их на пол и с ненавистью стал топтать, ругаясь сквозь зубы:
– Пишут и пишут! Сволочи! Сами что ли не могут у себя навести порядок! Распустили своих людей так, что совладать с ними не могут! Царь во всем виноват, наведи им в воеводстве порядок и еще в макушечку поцелуй! Погодите у меня! Дай срок, разгребусь с делами! Я вас всех потом поцелую так, что вечно помнить будете!
Дверь в кабинет открылась, вошли брат царя Дмитрий Иванович и его жена Екатерина. Они с удивлением остановились у порога.
Василий Иванович обессиленно опустился в свое кресло и обхватил голову руками. Обильный пот стекал у него со лба.
– Что случилось, Василий Иванович? – с испугом спросил Дмитрий, подошел к столу, наклонился, стал подбирать измятые бумаги и аккуратно складывать их снова на стол.
Екатерина, считавшая себя непревзойденной московской красавицей, невозмутимо присела на креслице, стала поправлять свои наряды. Сегодня она хотела сообщить Василию, что вновь видела, как жена царя долго о чем-то разговаривала с Михаилом Скопиным.
Об этом ей не терпелось скорее сообщить царю. Она знала, как он ревнив, как будет злиться и переживать. От этого она получала наслаждение, потому что понимала, что престарелый муж будет обязательно скандалить со своей женой Марией. Ей всегда хотелось сделать больно этой гордой красавице, которая была выше ее по положению и привлекательнее. Она видела, как мужчины всегда провожают ее долгим взглядом, любуясь красотой и статью царицы. Завидовала и ненавидела ее за все это.
Василий Шуйский, взяв одну из грамот, протянув ее Дмитрию, сказал:
– Почитай, что мне верные люди из Путивля сообщают. Будто где-то уже объявился снова царь Дмитрий. Его воевода, Болотников, пришедший из Венгрии с десятью тысячами казаков, набирает новое войско для похода на Москву. Шаховской взбунтовал город Путивль и всю юго-западную округу. Бунтовщики убили и сбросили в воду прежних воевод в Путивле, привели всех жителей города к крестному целованию царю Дмитрию. А вот тебе еще грамота из Царевграда. Там и вовсе объявился какой-то Илейка Муромец, называет себя царевичем Петром. Плывет вверх по Дону, направляется будто в Путивль на соединение с Болотниковым. Почитал! А теперь что скажешь?
Дмитрий Иванович сел в кресло и растерянно глядел на грамоты, не зная, что сказать. Он несколько минут молчал, потом с трудом проговорил:
– Вот, Господь нам надавал царей-самозванцев! Рать надобно готовить, а то получится как с Гришкой Отрепьевым. Придут и возьмут Москву, а нас всех перевешают на стенах Кремля.
– Все понятно, надо готовить полки, чтобы отбиться от этих царей. Только вот кто полки-то поведет? Нет ни на кого надежы. Кругом измена, кругом предательство. Наверно, тебе, Дмитрий Иванович, придется вести полки против врагов.
– Я-то что? Я поведу, мне не впервой. Только вот что я тебе скажу, Василий, напрасно ты ко многим с недоверием относишься. Нельзя так! Многие бояре и воеводы хотят служить тебе верой и правдой. Или вот, например, чем плох твой племянник Михаил Скопин? Чем тебе не воин? Да он только и бредит о военных походах и битвах. А сколько книг он об этом перечитал? Ты хоть раз с ним по душам разговаривал?
– Да уж, разговаривал, – уклончиво ответил сквозь зубы Василий и добавил: — кроме того, он успешно выполнил мое поручение по переговорам с Марией Нагой по поводу мощей царевича Дмитрия. И на удивление! Сумел с ней договориться.
– Вот видишь, Василий, оказывается, есть люди, которые готовы тебе служить, помогать в государственных делах,
Когда речь зашла о Михаиле Скопине, Екатерина оживилась. Ее так и подмывало сообщить царю новые фантазии о взаимоотношениях его жены и племянника. И вот, наконец, интриганке представилась возможность влезть в разговор братьев:
– А вчера я, Василий Иванович, видела Михаила Скопина. Он в Грановитой палате с твоей Мариюшкой больше часа о чем-то разговаривал. – Потом, немного подумав, добавила:– Даже обнимались, вот истинный крест, сама видела.
От этих слов Василий Иванович побелел, руки его задрожали, он судорожно вцепился пальцами в подлокотники своего кресла. Даже капельки пота выступили на лбу.
Дмитрий Иванович, видя состояние брата, грозно посмотрел на свою жену и тоном, не терпящим возражения, сказал:
–Давай-ка, Екатерина, иди к Марии, там посплетничаете о последних новостях в Москве, свои новые наряды друг другу покажете, а нам с братом нужно о важных делах поговорить.
Екатерина, недовольная, что ее выпроваживают, и что без нее будут говорить о чем-то тайном, резко встала, стремительно вышла из кабинета, хлопнув дверью.
– Вот дурища! И что ей надобно? Так и лезет со своими сплетнями! Не бери в голову, Василий Иванович, что она тут тебе наболтала. Я сам видел, как они разговаривали. Встретились, как знакомые, перекинулись обычными любезностями и разошлись. Просто моя Екатерина дурит, завидует твоей Марии, вот и плетет что попало. Видит, как ты на ее россказни аж в лице меняешься, и стравливает вас. Не обижайся на нее. У баб ум короткий, зато волос длинный, и думают они порой другим местом, – и, улыбнувшись, хихикнул.
– Я, Дмитрий, все понимаю, что она действительно несет чушь, но вот ничего с собой поделать не могу. Вся моя душа почему-то восстает против племянника. Вроде бы и плохого он мне ничего не сделал. Сам не знаю, что со мной происходит!
– Эх, Василий Иванович, все очень просто! Завидуешь ты ему в душе. Завидуешь его молодости, его красоте. А женушка-то молодая. Помнишь, Василий, я тебе говорил: не женись на молодой, а возьми в жены какую-нибудь знатную боярыню в возрасте. Теперь жил бы спокойно. Но ведь ты не послушал меня. А теперь что?.. Охраняй ее от молодых мужиков.
– Ладно тебе про этих баб! С ними мы как-нибудь ночью разберемся в постельке. Я о другом с тобой хотел посоветоваться, поэтому и пригласил тебя. Видимо, в Путивле заваривается большая каша, и хлебать нам ее придется сполна. Предстоит большая драка. Но самое главное, мы не знаем, кто же на сей раз выдает себя за царя.
– Что ты предлагаешь, Василий Иванович, надобно сделать?
– А предлагаю я вот что. Надобно бы к Болотникову соглядатаев послать.
– Так они их сразу же на первой березе повешают!
– Не повешают, я пошлю людей, которые не только будут совершать догляд в войске Болотникова и выполнять нашу волю, но верно и преданно служить ему. Вернее, создавать вид. И такие люди должны быть у него не только среди простых воинов, но и среди его ближайшего окружения. На это я не буду жалеть средств и сил. Сейчас придет подъячный, Алексеев Иван Никитович, со своим помощником, Протасовым Сергей Борисовичем, и мы с ними обсудим все наши дела, о которых я сейчас говорил.
И действительно. Через некоторое время дверь в кабинет приоткрылась, в нее осторожно заглянул стольник Волынский.
– Заходи, Федор Васильевич, – попросил царь.
– Я, Василий Иванович, как ты просил, привел к тебе Алексеева Ивана Никитовича и Протасова Сергея Борисовича.
– Пусть заходят, – велел Василий Иванович.
Стольник поклонился в пояс и пропустил вперед себя приглашенных. В кабинет вошли двое ладных мужчин. Оба широкоплечие, среднего роста, крепкого телосложения. Иван Никитович был темноволос, с коротко стриженой бородой, с живыми карими глазами.
Протасов же был полной противоположностью ему. Лицом был светел, с волнистыми светло-русыми волосами, с красивой вьющейся бородой. Пришедшие в нерешительности остановились у двери, но царь ласково пригласил их присесть на обитую голубым бархатом широкую лавку.
– Иван Никитович, ты уже знаешь, о чем будет идти речь. Нам нужны люди, которые бы служили у Болотникова и сообщали нам необходимые сведения: что происходит в войске, о чем думает так называемый главный воевода. В ближайшую седмицу я прошу подобрать изветчиков и отправить их для исполнения государева дела. Склоняйте на свою сторону не только простых воинов, но и людей приближенных Болотникову. На подкуп не жалейте обещаний, денег, но, самое главное, ведите себя осторожно, чтобы никто не догадался о ваших делах. Веди дело так, чтобы соглядатаи тебе сообщали, как можно чаще все, что происходит у Болотникова. А через тебя и я буду все знать. Ну, а теперь ступайте и беритесь за дело. Служить вы у меня будете в приказе тайных дел и жалование получать там же.
Алексеев и Протасов встали, молча поклонились в пояс и ушли.
Василий Иванович походил по кабинету, поглядел несколько раз в окно, размышляя о чем-то, но вскоре спохватился:
– Сегодня я пригласил думных бояр на совет, скоро уже собираться будут. Ты, Дмитрий Иванович, не уходи. Сегодня, братец, я чувствую, разговор с боярами будет нелегкий.
После полудня в Грановитой палате собрались думные бояре. Они чинно расселись по лавкам, разделившись на два лагеря, сторонников и противников Шуйского. Противные стороны буравили друг друга обжигающими взглядами. Федор Иванович Мстиславский шептал на ухо Дмитрию Ивановичу Шуйскому, показывая глазами на Голицына Василия Васильевича и Ляпунова Захария Федоровича: «Совсем бояре совесть потеряли, твердят одно везде против царя: самовыдвиженец да самовыдвиженец. Я уж им говорил: – отступитесь, бояре. Сами ведь на площади крикнули Василия Ивановича».
Дмитрий Шуйский молча слушал, почесывая бороду, затем, усмехнувшись, молвил: «Ничего. Дай срок! Придет время, они у нас в приказе тайных дел по-другому заговорят».
Василий Голицын, пихнув под бок Ляпунова, тихо сказал:
– Вон уже Федор Иванович на нас с тобой брату царя жалуется. Говорил я тебе, Захарий, перестань языком трепать. Неровен час, выгонят наши с тобой семейки из подворья и сошлют в Сибирь. Вот там я и посмотрю, какие ты будешь песни петь про самовыдвиженца. Захарий испуганно завращал глазами, начал озираться по сторонам.
– Вот-вот, трепать языком поменьше будешь, – язвил, усмехаясь, Василий Васильевич.
Шуйский наклонился над столом, внимательно рассматривая кучу грамот, которые только что принес гонец. Царь, казалось бы, не обращал внимания на то, что происходит в палате, но его чуткое ухо ловило каждый звук, каждое слово, которое произносили бояре.
И вдруг, по неосторожности, среди противников Шуйского громко прозвучало слово «самовыдвиженец». В кабинете царя наступила гнетущая тишина. Василий Шуйский поднял голову, лицо его побледнело. Он внимательно вглядывался подслеповатыми глазами в бояр, пытаясь понять: кто же это так дерзко произнес ненавистное ему слово. Бояре опустили головы, некоторые даже втянули их в плечи, стараясь не встречаться с взглядом государя. Всех страшил гнев царя.
Наконец, Василий Шуйский с трудом произнес, превозмогая комок обиды, который встал у него в горле:
– Что ж вы, бояре! Когда было туго, когда поляки вместе с самозванцем привели государство в упадок, вы были рады отдать мне трон! А теперь считаете уже меня чуть ли не самозванцем. Кто вас неволил на Соборной площади кричать мое имя! Могли бы выкрикнуть Голицына или Романова! Зачем просили меня сесть на трон? А теперь трепете языками: «самовыдвиженец да самовыдвиженец»! Вы что думаете, государством править это шуточки? Вы мне обещали помогать! А кроме разговоров, я пока помощи от вас никакой не вижу. Наступил час наших испытаний! По всей России чернь, работные люди, крестьяне поднимаются против нас и хотят идти на Москву, чтобы опять поставить какого-то самозванца. Пока мы еще не знаем, кто это, но вся смута идет вновь из Путивля. Там уже целая армия приверженцев Дмитрия. Они готовятся идти на Москву. Вы что думаете: вся эта чернь придет в Москву и будет вас в макушечку целовать? Нет! Они нас всех перевешают на Спасских воротах. Поэтому не враждовать нам сейчас надо, а найти способ, как отбиться от наших врагов. Надо готовить полки для отражения нового самозванца и уже сегодня решить, кто их поведет на супостатов.
Тут вставил слово Дмитрий Иванович Шуйский:
– У нас немало достойных воевод. Взять Михаила Васильевича Скопина- Шуйского, племянника твоего – он хоть и молод, но умен и знатно ратное дело разумеет. Или Михаил Алексеевич Нагой – князь, боярин. Много у нас, Василий Иванович, достойных воевод, чтобы победить смутьянов.
Царь стукнул посохом об пол, требуя тишины, отдал грамоту стольнику– князю Юрию Дмитриевичу Хворостинину. Тот медленно стал зачитывать указ, в котором говорилось: боярину Федору Ивановичу Мстиславскому с его Большим полком, что в Серпухове, да боярину князю Михаилу Федоровичу Кашину, а также с Передовым полком боярину, князю Василию Васильевичу Голицыну, боярину Михаилу Александровичу Нагому, боярину Ивану Ивановичу Голицыну и многим другим полкам, возглавляемым знатными боярами, выступить в поход в ближайшее время против Болотникова.
Когда указ был зачитан, в палате наступила тишина, но вот раздался голос Юрия Никитовича Трубецкого:
– Это же война!
– Да, война! – жестко ответил Шуйский и продолжил: – Мало того, война со своим народом, которого, как овец, ведут самозванцы, обещая им золотые горы. Конечно, здесь не обошлось и без участия поляков. Их притязания на русский престол продолжаются. Сейчас нам, бояре, не распри меж собой начинать надо, а объединяться и всем вместе дать достойный отпор бунтовщикам, и прекратить смуту в нашем государстве.
 
10
 
После обеда город Чернигов пришел в движение. Во всех церквях звонили колокола, народ торопливо спешил на центральную площадь, к приказной палате, где находился воевода Андрей Алексеевич Телятевский. Всем хотелось узнать, почему такой переполох. Торопились, недоумевали, переговариваясь меж собой.
– Что случилось-то? Куда вы бежите сломя голову? – открывая дверь своей лавчонки, крикнул торговец, с удивлением глядя на мимо спешащих людей.
– Недосуг нам рассказывать. Иди и сам посмотри, – отмахнулся спешащий мимо мастеровой.
– Говорят, будут приводить всех горожан к крестному целованию на верность царю Василию Шуйскому! – крикнул пробегающий мимо казак, придерживая саблю.
Лавочник второпях закрыл дверь и тоже заспешил на площадь.
На высоком крыльце приказной палаты стояли посланники царя Василия и князь Андрей Алексеевич Телятевский со своими воеводами и дьяками.
Воевода Телятевский был высок, с окладистой седеющей бородой, высоким лбом, с умными зеленоватыми глазами, которые как бы всматривались в окружающий мир с любопытством. Он с напряжением вглядывался в толпу собравшихся людей, как бы стремясь определить настроение людей, а от этого, согласно обстановке, действовать. Для него необходимо было решить: или взять сторону царя Дмитрия, или ему принять присягу и привести к ней всех горожан на верность Василию Шуйскому, которого он терпеть не мог и не считал достойным быть государем. Кроме того, по его милости он был сослан из Москвы в этот забытый Богом уголок воеводой. А его поместье под Москвой занял брат царя, а он князь-воевода, который верой и правдой служил еще Ивану Грозному, Борису Годунову, теперь был выслан со своей семьей в этот городишко. Сейчас в душе князя было полное противоречие его мыслей и желаний. Как опытный воевода, он понимал, что если встанет на путь борьбы с царем и его государственной машиной, то едва ли окажется в выигрыше. А в душе все-таки теплилась надежда. Ведь Гришка Отрепьев смог же прийти к власти, и не будь он дураком, а дальновидным политиком, царствовал бы по сию пору. Все это понимал воевода, но глаза застилала месть, месть за то, что жил он теперь в небольшом каменном домике со своей женой и рано овдовевшей дочерью Марией. Вместо прежней роскоши и изобилия теперь вынужден был во многом отказывать себе. Не мог князь Андрей простить Шуйского за свое унижение и нищенское существование. То, что он служил самозванцу, так ему служили все, в том числе и Шуйские, а теперь он, прослуживший столько лет престолу, оказался хуже всех и на задворках России. Нет, присягу Шуйскому, этому плюгавому самовыдвиженцу, он давать не будет. Будь что будет. Присягать он будет вновь появившемуся царю Дмитрию, может, новому самозванцу, а может, и нет. Но вот главный воевода царя Дмитрия, о котором он был наслышан немало, ему пришелся по нраву. Знал князь, как Иван Болотников всех в Путивле привел под свою руку и теперь из всех неуправляемых отрядов служивых людей создал организованную армию, способную идти на Москву. Это подкупало воеводу, и он уже внутренне для себя решил идти с Болотниковым. Сегодня нужно было сделать только первый шаг.
На красном крыльце вперед выступил дородный боярин, посланник царя Василия. Он снял шапку, крестясь, поклонился на три стороны, выпрямился, затем обратился к собравшимся на площади:
– Я послан государем нашим Василием Ивановичем, чтобы вас, честной народ, привести к присяге и крестному целованию на верность ему. Вы уже все знаете, что в Москве народ свергнул самозванца Гришку Отрепьева. И по воле Божией народ на Соборной площади выкрикнул нового достойного государя, Василия Ивановича Шуйского. Боярин размашисто перекрестился.
Из толпы раздался крик:
– Может, он и самозванец был, но дал нам вольно вздохнуть! Освободил от непосильных податей на многие годы! А теперь вы со своим самовыдвиженцем Василием снова нас закабалить хотите!
– Не бывать этому! – кричали из толпы.
– Убирайся прочь со своим Василием!
– Не хотим принимать присягу и целовать крест! – уже ревела толпа. Людская масса на площади шумела, бурлила, двигалась. Народ стал пробираться к красному крыльцу.
– Посадить их в воду! – кричали казаки, пробиваясь сквозь массу людей к крыльцу.
– Долой сторонников самовыдвиженца! Гоните их в шею с красного крыльца! – кричали из толпы.
На крыльцо полезли казаки. Они схватили посланников. Их было трое: два дородных боярина и один молодой дьяк, который испуганно кричал:
– Не трогайте меня, добры люди! – его бледное лицо исказилось в страхе, он уже не кричал, а визжал:
– Не убивайте меня, казачки! Я не виноват! Это государь меня послал!
Молодого посланника стащили с крыльца, накинули ему на голову мешок, обвязали веревками. Труднее было надеть на головы мешки двум могучим боярам. Они расшвыряли в стороны казаков, пытаясь прорваться снова на крыльцо. Но десятки рук били их, рвали одежду. Один из них, повернув голову в сторону воеводы Телятевского, кричал:
– Побойся Бога, Андрей Алексеевич! Прекрати насилие над посланниками! Государь Василий Иванович тебе этого не простит! Ждет тебя виселица за все эти деяния.
Воевода Телятевский сделал вид, что он ничего не видит и не слышит, даже отвернулся в сторону. Подозвав одного из дьяков, сказал ему:
– Кончайте их поскорее, чтобы тут не орали!
Дьяк резво нырнул в толпу. Смешался в людском водовороте. Вскоре на царских посланников набросились десятки людей, пытаясь смять бояр, но мощные посланники стойко сопротивлялись.
Наконец, один из казаков, жилистый чернявый, резко выдернул из ножен саблю. Два раза сверкнул на солнце острый клинок, и два бездыханных тела повалились под ноги толпы. Казак отер саблю об одежду одного из лежащих князей, с волнением сказал:
– Хотелось без крови, да вот не вышло!
Посланников запихали в мешки и поволокли на берег Десны.
Сторонники Шуйского сразу притихли, и многие из них исчезли с площади от греха подальше.
В Чернигове с этого дня началась новая власть. Теперь все исполнялось от имени царя Дмитрия. Возбужденные горожане, окрыленные возможностью проявить свою власть после принятия присяги царю Дмитрию, стали выискивать по городу сторонников царя Василия, чтобы чинить над ними суд и расправу.
Князь Телятевский уже направился в приказную палату, но к нему подошел стрелец Иван Матвеев и сообщил:
– Андрей Алексеевич, в город входят казаки Болотникова.
Князь воевода от этого сообщения радостно воскликнул:
– Ну, наконец-то! Дождались дорогих гостей! Я уж думал, что Иван Исаевич про нас забыл и не придет к нам на помощь!
– А зачем нам теперь помощь Болотникова? – встрял в разговор дьяк Игнатий. – Мы уж тут сами хорошо управились, – и, хохотнув, добавил:
– Вон они, кто еще уцелел, в ногах у наших людей ползают, пощады просят.
Хотел было князь ответить дьяку, но увидел, как Иван Болотников со своими казаками легкой рысью на черном жеребце подъехал к красному крыльцу. Первый воевода легко соскочил со своей лошади и быстро поднялся на крыльцо приказной палаты, где его уже ожидал с распростертыми объятиями князь Андрей. Они по-братски обнялись, крест-накрест, по-русски. расцеловались, вглядываясь друг в друга. Наконец, черниговский воевода с восхищением произнес:
– Вот ты каков, Иван Исаевич, главный воевода царя Дмитрия! Наслышан о тебе как о хорошем воине. Говорят, что путиловский сброд привел в порядок и организовал боеспособную армию.
– Много чего говорят люди, – ответствовал Болотников и, посмеявшись, скромно добавил:
– Их бы устами мед пить. Много еще дел, Андрей Алексеевич, не все так просто. Чтобы идти на Москву, надо людей обучить бою и, самое главное, подчинить себе, чтобы воевать они шли с верой, а не для того, чтобы пограбить да поднажиться на людском горе.
– Я понимаю тебя, Иван Исаевич. Ты хочешь повести людей за хорошим царем, который бы потом дал людям возможность жить по-человечески. Вот только бывают ли хорошие-то цари? Ведь русский человек испокон веков живет надеждой, что вот скоро придет тот царь, который даст ему возможность жить, как хочется. Вот я, Иван Исаевич, уже четырем государям служил, этот будет пятый, а царя, о котором мечтает народ, так и не встретил. Не видел ничего, кроме их алчности к богатству, расточительности казны и жестокости к людям. Может, этот Дмитрий будет другим?
От этих слов Иван Исаевич смутился, но не стал спорить с князем, а печально улыбнулся и спросил:
– Как вы тут? Привели город к присяге? Нужна ли вам моя помощь?
– Знал я, Иван Исаевич, что придешь ты ко мне на помощь, крепко надеялся!
– Я вижу, вы тут и без меня неплохо управились, – похвалил главный воевода, пристально вглядываясь в лицо князя. Закрадывалась и раньше у него мысль, что черниговский воевода – его прежний господин, от которого он бежал много лет назад, но отгонял ее, считая, что мало ли Телятевских на белом свете, а вот сейчас убедился: это точно он. Все те же умные изучающие глаза, высокий лоб, окладистая борода, но уже вся седая. Князь внешне почти не изменился, разве что постарел лицом да раздался вширь. Иван Исаевич вглядывался в знакомое лицо и был в душе несказанно рад. Ведь теперь он сможет узнать о судьбе своей возлюбленной, Марии. Сразу же нахлынули воспоминания. Вспомнилось, как они с ней проводили вместе время, рассказывая друг другу выдуманные истории, она – о беззаветной любви своих героев, а он – о бесстрашных воинах, которые выигрывали все сражения с врагами. Это была их игра, которая зачаровывала влюбленных долгими зимними вечерами, когда горела мерцающая свеча, кругом все было таинственно и необыкновенно. Он хорошо помнил ее глаза, губы, волосы, пахнущие травами.
– Слышишь ли ты меня, Иван Исаевич? – почти крикнул ему в ухо князь Андрей.
– Что ты сказал? – приходя в себя от воспоминаний, переспросил Болотников.
– Я говорю: пойдем сейчас в Пятницкую церковь. Там отслужат молебен за победу и изгнание из нашего города сторонников Василия Шуйского. Потом – ужинать ко мне домой. Столы уже накрыты. Моя жена Евдокия и дочка Мария ждут нас.
После молебна воеводы отправились в дом князя Андрея поговорить с глазу на глаз о своих делах. Входя в свой неказистый дом, воевода, как бы извиняясь, сказал:
– Вот и мои воеводские хоромы. Ранее под Москвой я и не в таких живал, а вот случилось так, что царь Василий сослал меня сюда за мою верную службу подальше от трона, как ненадежного.
– Неужто сослал?
– Выходит, так. Теперь живу здесь со своей женой и вдовой дочерью. Только одни они у меня остались: моя жена Евдокия да дочь – красавица Мария. Дочь-то давно овдовела, а вот замуж выходить более не желает. Сколько мы ей женихов ни находили, сколько богатые и знатные женихи сватов ни засылали, одно слово всем: «Нет».
– Вот так и живем втроем, – тяжело вздохнув, сказал князь, открывая двери перед гостем.
Стол был накрыт в просторной столовой и ломился от закусок, яств и вин с медами.
Воеводы уже сидели за столом, обсуждая дальнейшие свои дела, когда вошли княжна Евдокия и ее дочь Мария. Женщины низко поклонились гостю. Хозяйка дома, улыбаясь, произнесла:
– Просим, Иван Исаевич, откушать нашего угощения! – и с грустинкой в голосе добавила: – Чем богаты, тем и рады. Затем женщины присели к столу.
Когда Иван Исаевич все-таки взглянул в лицо Марии, хотя некоторое время боялся это сделать, то увидел, что она с изумлением, с широко раскрытыми глазами, полными счастливых слез, смотрит на него. Не нужно было никаких слов. Она его узнала. Сквозь слезы глаза ее светились счастьем. Влюбленные молчали, разговаривая лишь глазами, и им было все понятно. Они снова были вместе.
За столом воцарилась тишина, наступила длинная пауза. Князь Андрей и его жена Евдокия заметили перемену и необычное поведение между дочерью и их гостем.
Обстановку разрядил Болотников, сказав:
– У вас, князь, прекрасная дочь!
От этих слов Мария зарделась и опустила глаза.
– Это ты верно сказал! – ответил польщенный отец, наливая в кубки заморского вина.
Андрей Алексеевич встал, степенно огладил бороду, расправил усы и торжественно произнес:
– Давайте выпьем за царя Дмитрия Ивановича, за его благополучное возвращение в Москву на свой престол! А вместе с ним вернемся и мы в свое поместье.
Женщины с радостью воскликнули почти враз:
– Неужто правда?!
– Да скорей бы уж! – вырвалось у Евдокии.
– Как я скучаю по своему поместью! – горько вздохнув, молвила Мария.
– Совсем уж недолго ждать осталось, скоро наше войско двинется к Москве и мы накажем тех, кто хотел погубить нашего государя!
– Настал уж час! – торжественно сказал Иван Исаевич, поднимая чарку с вином.
Выпив доброго вина, все стали с аппетитом закусывать. Мужчины отдали предпочтение жареному поросенку и запеченному гусю в яблоках, изредка перекидываясь словцом.
Женщины с удовольствием отведали пирог с малиной, запивая душистым чаем, настоянным на травах.
Немного утолив голод, черниговский воевода поинтересовался, внимательно вглядываясь в лицо Болотникова:
– А што, царь-то и вправду настоящий али опять самозванец? А то поляки мастаки сажать нам царей!
Иван, не отрывая взгляда от Марии, почти машинально ответил:
– Вроде бы как и настоящий. Я встречался с ним, разговаривал. У него все царские знаки: корона, скипетр, печать. Он вручил мне настоящую грамоту о назначении воеводой.
– Каков он из себя, царь-то? Обскажи его внешность. Может, это Гришка Отрепьев каким-нибудь чудом спасся и опять взялся за свое? Захотел снова царствовать. И так хорошо он со своей женушкой Мариной да поляками казну пограбили, наверно, все кремлевские закрома почистили.
– По виду, как рассказывают люди, на самозванца Гришку не походит. И говорить умеет, и манеры у него знатного человека.
– А почему он тогда скрывается? Почему прячется от народа? Даже Гришка Отрепьев и тот сам вел свое войско на Москву. В бой ради своего дела не боялся ходить.
Болотников, скинув пелену очарования Марией, уже серьезно вступил в беседу с князем, осознавая, что от его ответов сейчас многое зависит. Будет ли черниговский воевода в числе его сторонников или нет.
– Царское ли это дело, Андрей Алексеевич, самому бегать войско собирать? Да и являться ему к людям сейчас еще рано. Нет у нас пока таких сил, чтобы защитить царя. Ведь неровен час, враги загубят Дмитрия Ивановича. Тогда все это, князь, будет на нашей с тобой совести, что не сумели защитить своего государя.
Телятевский скептически улыбнулся, думая про себя: «Может, и правда нужно пока схорониться царю».
А вслух сказал:
– Собственно, не важно: явится он или пока не явится народу, главное, вся западная и южная окраина России восстала против Шуйского. Наша задача сейчас – объединить все силы в один кулак и ударить так по самовыдвиженцу, чтобы от него только мокрое место осталось. А кто потом царем станет – жизнь покажет.
За разговорами ужин затянулся далеко за полночь, Наконец, вдоволь наговорившись, хозяин дома, подмигнув жене Евдокии, молвил:
– А не пора ли нам, женушка, на отдых. Пусть молодежь меж собой поговорят, а то, я смотрю, они друг на друга все глаза проглядели.
Как только родители Марии удалились, возлюбленные кинулись в жаркие объятия друг друга.
Иван, как одержимый, целовал женщину в губы, щеки, шею, в мокрые от счастливых слез глаза.
– Любимый мой! Как я тебя ждала! Я ждала и любила тебя всю жизнь!
Княжна, ухватив за руки Ивана, повлекла его в свою спаленку. Там, оставшись наедине друг с другом, они полностью отдались утехам любви, упали в пуховую постель, не разнимая своих объятий.
Мария еще никогда не испытывала такого желания к мужчине, как в этот раз. Она вся отдавалась любви, отдавалась своему могучему возлюбленному, теряя счет времени и реальности. Тут сказалось все: и возвращенная любовь юности, и долгое воздержание без мужчины. Они шептали друг другу ласковые слова, сливались в объятиях, забыв время. Остаток ночи для них пролетел как мгновение. Наступала новая жизнь с еще большими испытаниями и потрясениями.

11

Наступил рассвет. Солнце медленно всходило из-за полноводной реки Сейм. Все небо охватила бледно-розовая заря. И вот золотистые лучи могучего светила брызнули на окружающую природу, пробежали и заискрились золотом в волнах реки, по листьям кустарников, деревьев, остановились на куполах церквей, крышах домов. Запели птицы, выводя на разные голоса неведомые песни. Заголосили в подворьях петухи, извещая хозяев, что пришел новый день со своими заботами, страстями, горем и радостями. Подоив коров, бабы выгоняли скотину за город на пастбище.
Иван Исаевич давно уже был на ногах и заседал в воеводской с писарями, которые под его диктовку писали воззвания к народу от имени царя Дмитрия, где обещались простому люду разные вольности, земля, отмена непосильных недоимок и поборов. А также государь просил уничтожать своих противников во всех городах и поселениях. Тем, кто будет радеть за его дело не жалея живота своего, обещались награды и почести. Было еще сказано в тех воззваниях, что поручает он все свое войско первому воеводе, Болотникову Ивану Исаевичу, и просил народ становиться под его руку, верить ему и готовиться к походу на Москву, чтобы вернуть истинного государя на российский престол.
На столе уже скопилась изрядная пачка грамот, а писари старательно продолжали скрипеть перьями, иногда перешептываясь друг с другом.
У крыльца балагурили около двух десятков казаков. Тут же стояли оседланные лошади, пощипывая траву, помахивая длинными хвостами, отбиваясь от надоедливых мух. Все было готово, чтобы гонцы помчались с грамотами, призывая народ начать новую войну за истинного, справедливого царя.
Иван Исаевич в это время глубоко задумался о том, с чего же он начнет свой поход. Он прекрасно понимал, да и боевой опыт ему подсказывал, что большие дела, особенно такие, надо начинать с малого. Прежде всего, необходимо было узнать силы, намерения и настроение своих врагов. Знать, на что они способны и как могут противостоять ему, а для этого он хотел бы пока начать небольшой, но дерзкий поход на Кромы, надеясь, что, проходя по Комарицкой волости, его войско за счет присоединившегося народа, недовольного царем Шуйским, существенно пополнит свои ряды.
Резко отворилась дверь в воеводскую. Тяжеловатой походкой вошел черниговский воевода Андрей Алексеевич Телятевский. Хоть князь и проделал большой путь со своим полком, но взгляд его был веселый. Он широко улыбался, идя с распростертыми руками к Болотникову.
Иван Исаевич встал из-за стола, пошел навстречу князю, радостно восклицая:
– Наконец-то Андрей Алексеевич пожаловал к нам! Я ждал тебя раньше. Почему ты так задержался в пути? Что случилось? Я уж ненароком стал подумывать, не придется ли начинать поход без тебя.
– Ждал, когда подтянется из других городков и поселений народишко. Нам сейчас много воинов надобно. Вот я и старался войско побольше собрать. Ведь святое дело начинаем!
Воеводы обнялись, расцеловались крест-накрест, присели на лавку. Князь Андрей, улыбаясь, сказал:
– Жена моя да дочка Мария приветы тебе шлют, здоровья желают, спрашивают, когда вновь пожалуешь в гости. Только и разговоров, каков ты воин и воевода хороший, и, подмигнув атаману, хитровато улыбаясь, продолжил: – И чем ты моих бабенок взял? Все уши мне про тебя прожужжали. Ну, да ладно. Лучше рассказывай, как у тебя дела складываются?
Иван Исаевич, оправившись от смущения, обратился к своим писарям:
– Пока грамот хватит, разделите их меж гонцами, что у крыльца ждут, каждый из них знает, куда их доставить. Пусть немедленно отправляются в путь.
Писари быстро собрали бумаги, поклонились в пояс воеводам и отправились выполнять поручение Болотникова.
– Теперь можно поговорить и о наших великих делах, – начал издалека первый воевода – Все думаю, Андрей Алексеевич, куда нам двинуться: на Елец или Кромы? Ты сам понимаешь, что сразу большой поход на Москву мы затеять не можем. У нас и сил мало, да и народ настоящему бою не обучен, а у Шуйского воеводы и стрельцы свычны к баталиям.
– Что сообщают изветчики, Иван Исаевич? Что сейчас происходит в Кромах, и ждут ли нас в тех местах люди? Много ли там наших сторонников? – закидал вопросами атамана князь.
Болотников в ответ улыбнулся и задал встречный вопрос:
– Неужто ты думаешь, Андрей Алексеевич, что начиная такое большое дело, я бы не узнал происходящего вокруг и какие действия предпринимают наши враги?
Черниговский воевода, с уважением посмотрев на Болотникова, коротко бросил:
– Тогда рассказывай, Иван Исаевич.
– В Кромах наши сторонники прогнали всех, кто идет за царем Шуйским. Там сейчас власть в руках восставших, и нас там уже ждут. Но кроме города Кромы, меня интересует еще Елец. Там находятся склады с оружием, военным снаряжением и пушками. Разделить свое войско на два направления я не могу, так как воинов у нас еще маловато.
– Все-таки, куда ж мы поведем свое войско? На Кромы или на Елец? – озадаченно спросил князь Андрей.
– Нет, делить мы свое войско не будем, – задумчиво проговорил первый воевода, – а пойдем все-таки на Кромы.
Вдруг со скрипом отворилась дверь и энергичной походкой вошел Григорий Шаховской, улыбаясь, спросил:
– Что-то раненько сегодня, воеводы, думу думаете.
– От всяких дум крепчает ум, – хохотнув, ответил Телятевский, – и продолжил: – Ведем разговор, куда нам лучше и выгоднее выступить со своим войском: на Кромы или Елец?
– Не хотелось бы нам, Григорий Петрович, делить войско, – в разговор вмешался Иван Исаевич и сообщил:
– Доносят мне люди, посланные по городам по направлению к Москве, что уже выступили полки Шуйского и идут нам навстречу, по пути приводя к присяге взбунтовавшиеся города и проселки.
– Прыток оказался царь Василий Шуйский, уж полки направил, да вот только народ его что-то не жалует, уж больно хитер и коварен сей самовыдвиженец. Только кажется мне, что он кончит плохо, уж если в такое смутное время не пришелся он народу по душе, все равно скинут его с престола. Да и мы поможем! – с уверенностью закончил свою речь князь Шаховской.
– Тогда надобно нам, воеводы, поторапливаться, чтобы первыми прийти в Кромы и достойно встретить там полки Шуйского, – забеспокоился Телятевский.
– У нас уже все готово для выступления. Каждый человек определен по полкам или отрядам, вооружен. Сейчас опытные казаки обучают молодых и не бывавших в бою владеть оружием, так что осталось за малым – назначить день выступления в поход, – решительно сказал Болотников.
– Тут объявился царевич Петр, как бы сын Федора Ивановича, и находится он сейчас со своим десятитысячным казацким войском в городе Цареве.
Болотников и Телятевский с изумлением уставились на Григория. Тот, усмехнувшись, добавил:
– Да, да воеводы, вот получил от него грамоту, где он пишет, что как старший брат Дмитрия, он имеет право тоже сесть на престол и готов помогать нам в восстановлении справедливости, чтобы правил в Москве истинный царь.
Оправившись от неожиданного известия, князь Андрей воскликнул:
– Вот ядрена вошь! Еще один царь появился! Куда мы их, бедолаг, сажать будем – престол-то один?
– До престола еще дожить нужно, а вот помощь его нам не помешала бы, – заметил князь Шаховской, а затем сказал: – Это, конечно, не царевич Петр, а обыкновенный казак, он даже и по возрасту Петру не подходит, тому было бы сейчас 16 лет, а этому самозванцу уже за тридцать. Пусть помогает, а там разберемся. Нам сейчас нужна сила, а десять тысяч казаков, испытанных в боях, – большая подмога.
Тут Иван Исаевич, обращаясь к собеседникам, заявил:
– Ждать его, конечно, не будем, когда он еще придет в Путивль, ведь Шуйский времени не теряет, и мы будем на днях выступать. А этого царевича, если он придет, направим на Елец, пусть берет город, а там видно будет.
– Везет матушке России на царей, все хотят стать государями, а вот воевать и работать некому, – смеясь, заметил черниговский воевода.
– Что ты переживаешь за царей! – хитровато улыбаясь, ответил Григорий Петрович.– Свято место пустым не бывает! Так что, князь Андрей, сильно-то не беспокойся, придем в Москву – там разберемся, кому царем быть.
Разговор был прерван вошедшим слугой черниговского воеводы. Это был человек крепкого телосложения, рыжеволосый, с хитроватыми глазами. Он поклонился в пояс.
– Что случилось? – в тревоге спросил Андрей Алексеевич.
– Ваша жена с дочкой изволили приехать. Карета в сопровождении отряда казаков уже у крыльца воеводской стоит.
– Иди, Иван, скажи жене и дочке, чтобы шли сюда, – распорядился князь-воевода.
Когда дверь за слугой закрылась, Телятевский радостно улыбнувшись, сказал:
– Слава Богу, добрались, а то я уж весь извелся. Дорога длинная, мало ли что могло случиться. Я уж им и дом приготовил, пусть поживут пока здесь, а там видно будет. А в Чернигове оставлять их было опасно, много еще там у меня недругов, сторонников Шуйского.
– Это ты правильно сделал, князь Андрей, так будет безопасней, – поддержал Болотников.
В это время в палату с радостной улыбкой вошли жена Телятевского Евдокия и его дочь Мария, но, увидев воевод, застеснялись и поклонились им в пояс. Евдокия мягким голосом произнесла:
– Здравствуйте, милостивые государи!
Мужчины встали и стали приглашать их присесть на лавку.
Женщины, легко ступая, присели поближе к столу, с любопытством разглядывая воеводскую палату.
Воеводы, в свою очередь, разглядывали их. Мать и дочь были очень похожи. Только одна была еще свежа и молода, с голубыми, как небо, глазами, и от нее как бы исходили тепло и свет, лицо ее было нежное и красивое. Другая была прекрасна, как бывает хороша осень, когда, увядая, природа становится еще милее и ярче.
Болотников, обратившись к черниговскому воеводе, предложил:
– Андрей Алексеевич, мы тут пока без тебя над нашим походом поразмыслим, а ты займись своими красавицами, устрой их, как следует на новом месте. Пусть отдохнут с дороги, в баньке помоются, медов попьют, сладостей покушают, а вечером жду вас к себе в гости. Будем венгерское вино пить и веселиться.

* * *

В середине июля ночи короткие. Заря заходит за зарю. Вот и сегодня для Марии и Ивана Исаевича ночь пролетела незаметно. Гости разошлись далеко за полночь, когда уже забелело на востоке. Отец и мать Марии, понимающе улыбнувшись, удалились, а князь Андрей Алексеевич на прощанье пожелал:
– А вы, молодежь, посидите рядком да поговорите ладком. Вам вдвоем, наверно, интересней будет, чем с нами, стариками, сидеть. Так что гуляйте, веселитесь, радуйтесь жизни, пока молоды.
Иван и Мария засмущались, опустив головы, не зная, что и сказать. Князь-воевода, подмигнув Болотникову, молвил:
– Времени у вас осталось мало, через несколько дней выступать нам в поход.
Наконец родители Марии удалились и влюбленные остались наедине. Истосковавшись друг по другу, они некоторое время молчали, не зная, что сказать.
Сколько раз Иван мысленно представлял, какие он скажет Марии ласковые слова, как будет ее жарко целовать, а вместо этого спросил:
– Неужели отец твой все еще не догадывается, кто я такой?
Мария рассмеялась, обхватила руками голову атамана и стала осыпать его лицо поцелуями, приговаривая:
– Дурачок ты, Иван! Неужто думаешь, что мой отец совсем из ума выжил? Он только услыхал твое имя, сразу же запоговаривал: «А не наш ли это Иван объявился?». Он ведь потом долго жалел, что с тобой так круто обошелся. Не заладилось у него в то время при дворе Ивана Грозного. Его самого тогда чуть не упекли в приказ тайных дел, кое-как открутился, благо, тогда меня замуж выдали за сына царского стольника, и все обошлось. Да только не пожилось нам с ним, даже детей от него не успела родить. Сгинул мой суженый Алексей в походе на Казань, вот и живу теперь одна воспоминаниями о нашей юной любви. Сколько раз отец пытался меня замуж отдать, да только никто мне не нужен. Постоянно думала о тебе, Бога молила, чтобы дал возможность нам с тобой встретиться! Видно, услышал он мои молитвы, и вот ты, мой милый, со мной!
Иван привлек к себе женщину, стал целовать ее в шею, щеки, глаза, затем долго и страстно в губы. Ее золотистые волосы разметались, волнами легли на высокую грудь. Иван прижался к ней, вдыхая аромат ее волос, пахнущих душистыми травами. Сердце его гулко билось, сливаясь с биением другого сердца. Желание обладать этой женщиной без остатка, выпить ее любовь, как пьянящую чашу с терпким и сладким медом, переполняло его. Болотников подхватил на сильные руки Марию и, осыпая поцелуями, понес ее на широкую деревянную кровать. Затем с нетерпением стал раздевать свою возлюбленную, путаясь в юбках, завязках и застежках. Наконец, освободив женщину от одежды, стал нежно целовать в шею, в упругую грудь. Мария, прикрыв глаза, блаженно постанывала, отвечая на жаркие поцелуи Ивана нежными объятиями. В это время для них окружающий мир уже не существовал, они всецело были поглощены друг другом, как две капли воды, слились в одну, и в этот момент разъединить их было невозможно. Здесь было все: и горечь разлуки, и несостоявшаяся жизнь, их любовь, ушедшая с молодостью, и грезы, которые, наконец-то осуществились. Это была любовь, горькая, поздняя, но желанная, к которой они так долго шли. Мария в истоме стонала, желая его сильного тела, и вот они окунулись в бесконечность желания, когда останавливается время, когда уже ничего не надо, только жаркие поцелуи и бесконечные ласки. Марию как будто обдало жаром, который разливался по всему ее телу, кружилась голова, сладострастье нарастало все сильнее и сильнее. Она еще никогда себя так не чувствовала. А жаркая волна прекрасного ощущения все шла по всему ее телу, волна за волной, и вот на какой-то миг Мария даже потеряла сознание, из ее груди вырвался стон, и она, уже не стесняясь своего возлюбленного, стонала и плакала; счастливые слезы текли из ее прекрасных глаз. Иван нежно целовал ее глаза, губы, шептал ей на ухо: «Любимая!».
Наступал рассвет, а они, забыв обо всем, продолжали наслаждаться друг другом. Казалось, что все это уже больше никогда не повторится. Влюбленные понимали: пришли жестокие времена смуты, от которой невозможно спрятаться или уйти.

12

Утро выдалось туманное, тихое. На траву выпала обильная роса. Туман густо стелился по зеркальной глади реки Оки. Солнце еще не всходило. Все кругом находилось как бы в дремотном состоянии. Даже ветер и тот притих на время, ожидая рассвета. Но за кронами деревьев засветилась золотистая полоса, затем туманное небо охватил лучезарный свет. Он разгорался все ярче и ярче, и вот показался край солнечного диска. Природа как бы ждала этого момента. Подул ветерок, затрепетали листья на деревьях, защебетали птицы. Крупная роса на траве, на листьях заискрилась, засверкала тысячами драгоценных алмазов, переливаясь под солнечными лучами восходящего солнца.
Из небольшого шалаша, который стоял под раскидистым дубом на берегу реки, вылез Елизаров Григорий, бывший кузнец из Москвы. Он сразу же направился к дымящемуся костру, подбросил в него сухих сучьев. Костер сначала задымил, но потом загорелся ярче. Григорий взял котелок и пошел к реке, чтобы зачерпнуть свеженькой воды и проверить снасти, которые с вечера поставил в тихой заводи. Он зачерпнул прозрачной, как слеза, воды, присел на берег и стал думать о том, что жизнь его за последнее время круто изменилась. И если бы кто-нибудь раньше, до этого, ему сказал, что так будет, он бы ни за что не поверил. После погромов в Москве, вволю отведя душу по изгнанию поляков из Москвы, он со своей ватагой вернулся домой в свою слободку. Уже идя по своей улице, он заметил, что люди на него как-то странно смотрят и провожают долгим жалостливым взглядом, а когда стал подходить к дому, все понял: вместо жилья стояло дымящееся пепелище. Григорий остановился как вкопанный, почернел лицом. Подошла соседка Евдокия, стала рассказывать, что еще с вечера загулявшие поляки ворвались на лошадях с факелами и стали поджигать дома. Некоторые из домов отстояли всем миром, а вот его дом не смогли потушить.
– А где же тогда жена моя Екатерина с детьми? – в тревоге спросил Григорий.
Соседка замолчала, опустила голову, затем тихо молвила:
– Сгорела твоя женушка вместе с детками! – и всхлипнула, вытирая краем платка набежавшую слезу.
– Да как это случилось?! – почти крикнул Григорий.
– Видно, спала Екатерина с детками, а когда дом запылал со всех сторон, она выскочила, как безумная, на улицу в чем была, а потом, видно, вспомнила, что детки-то в огне, и вновь бросилась туда. В это время крыша уже прогорела и обрушилась. Накрыла всех троих пылающим огнем.– Евдокия зарыдала, причитая: – Да, не увижу я больше свою соседушку с детками! За что же их так господь наказал?
В ту ночь Григорий со своими подручными, Карпушкой и Евсеем, погромили многих поляков, заодно и тех бояр, которые с ними водились. Кончилось это тем, что их ватагу, по указанию царя, отряд стрельцов попытался изловить и доставить в приказ тайных дел. Григорию со своими товарищами с большим трудом удалось вырваться из Москвы. Если бы они вовремя не убрались из города, ждала бы их скорая и жестокая расправа, как с бунтовщиками.
Вначале они скрывались в подмосковных лесах, промышляя разбоем, останавливая богатых путников. Потом прослышали, что в городе Путивле настоящий царь набирает людей для похода в Москву. Сразу же решили пробираться к Болотникову, чтобы биться за правое дело.
Григорий взял котелок, поставил его на огонь, крикнул своим спутникам:
– Карпушка, Евсей, поднимайтесь! Готовьте чего-нибудь поесть. А я пойду, проверю сети, может, рыбка, поймалась, тогда у нас, ребята, пир будет на славу!
Мужики вылезли из шатра, потягиваясь и позевывая, протирая заспанные глаза. Затем пошли к реке умываться. Пока они умывались, плескаясь водой и фыркая от удовольствия, вернулся Елизаров, неся завернутые в сеть около десятка крупных рыбин. Евсей и Карпушка быстро освежевали добычу, соорудили из прутьев вертела и стали печь рыбу. Вскоре беглецы уселись кружком, уплетая за обе щеки испеченных на огне налимов с краюхой черного хлеба, густо посыпанного крупной солью, запивая заваренным на травах душистым чаем.
– Сегодня, ребята, мы ночевали у реки последний раз, дальше наш путь будет идти через городок Кромы, затем Севск, а там уж подойдем и к Путивлю. Путь у нас остался нелегкий, даже ночами придется идти. Кругом рыщут стрельцы Шуйского. Не дай Бог, нам попасться им – забьют в колодки и отправят в Москву, а там сами знаете, что нас ждет. Кроме плахи или виселицы, больше ничего.
– Это ты верно говоришь, – подтвердил Карпушка, прихлебывая чай из оловянной кружки.
–Сегодня надо идти лесами и с остережением обходить заставы стрельцов, – встрял в разговор Евсей и добавил – Сейчас не поймешь, чьи заставы. То ли это стрельцы Шуйского, то ли смутьянов бунтовщиков, и все хотят спрос чинить: кто ты? Да откуда? Да куда путь держишь?
– Будем пробираться тропами и смотреть в оба, особенно, когда попадаются лесные завалы и овраги. До Путивля нам три-четыре дня пути. Сегодня к вечеру подойдем к городку Кромы, здесь надобно нам, ребята, быть особенно осторожными. Прежде, чем входить в город, надо выяснить, кто там сейчас правит, что там происходит. А заходить в городок придется, так как у нас кончился весь запас хлеба и соли.
– А знаете, мужики, что я придумал? – воскликнул Евсей.– Давайте прикинемся слепыми нищими.
– Это как же так прикинемся? – удивился Григорий.
– Да так, выстрогаем по костылику, возьмемся руками друг за друга и будем гнусавить какую-нибудъ песню или просить подаяние. Никто нас расспросами и допросами не будет мучить, и на дорожку еды насобираем.
– Ну, ты, Евсей, и выдумщик, я бы сроду не вздогадался, а главное, что с нищих слепцов возьмешь. Жаль только – гуслей нет, а петь ты неплохо умеешь. Вот пока мы идем, ты и придумай, что мы будем петь и как просить подаяние, а то я что-то попрошайничать ни разу не пробовал, всю жизнь на пропитание трудом своим зарабатывал.
– Теперь придется учиться, чтобы в колодки не забили, – весело ответил Евсей и направился к ближайшим кустам с молодыми деревцами костыльки заготовить.
Путники продолжали доедать оставшуюся рыбу. Карпушка аккуратно укладывал предназначенную на день еду, так как в пути не будет возможности приготовить пищу. Но вот чуткое ухо Елизарова уловило в стороне кустов, куда ушел Евсей, возню, треск сучьев, а затем приглушенные стоны и мычание.
– Хватай тесаки и топор, – прошептал Карпушка.
Григорий, кося глазами на кусты, тихо сказал:
– Перекатывайся потихоньку к шалашу, там, в кустах, схоронимся, посмотрим, кто же это к нам пожаловал. Грабителям мы не нужны. Мы и сами смотрим, где бы что добыть, а, скорее всего, такие же бедолаги, как мы. Давай поглядим, кто ж это к нам в гости пожаловал?
Вскоре к костру вышло четверо мужиков, одетых во что попало: кто в стрелецкий кафтан, кто в крестьянскую льняную одежду, кто в казацкой папахе с красным верхом и с кривой саблей на боку.
Нежданные гости подошли к костру, подвели упирающегося, со связанными за спиной руками Евсея. Стали озираться кругом, ища товарищей путника. Из кустов раздался голос Елизарова:
– Эй, ребята, вы кто такие? Зачем нашего человека связали?
– А вы кто такие? – ответил мужик в казацкой папахе.
– Мы беглые работные люди, идем к Болотникову, – ответили из кустов.
– Мы тоже туда путь держим. Выходите, ребята, будем знакомиться, раз нам по пути, – с улыбкой молвил мужик в красной папахе.
Карпушка и Григорий с опаской подошли к новым знакомым, держа наготове тесаки и топор, но пришельцы встретили их без агрессии, миролюбиво улыбаясь.
– Зачем Евсея-то связали? Что, так просто не могли подойти к нам? А то схватили, повязали, замашки-то у вас, как у царских соглядатаев.
Гости переглянулись. Один из них, назвавшись Измайловым Ильей, ответил:
– А кто вас знает, может, вы разбойники какие, грабежом промышляете? Вот и решили вас попытать.
Елизаров захохотал, с ног до головы оглядывая незваных гостей, язвительно заметил:
– Да хоть бы и были разбойники, что с вас взять-то. Разве что папаху с красным верхом, и ту уж выбросить пора.
Вскоре вся компания беглых сидела кружком, уплетая принесенный новыми знакомыми черный хлеб с салом. Обе ватаги быстро перезнакомились. Одного из вновь прибывших звали Протасовым Сергеем. Одет он был в льняные лохмотья, но во всем его облике было заметно, что это был далеко не крестьянин, в его поведении чувствовалась сила и умение повелевать людьми. Другого звали Савин Федор: мужик подвижный, одетый в стрелецкий кафтан. Третий, с окладистой темно-русой бородой, длинными волосами, в черной потрепанной рясе, был поп-расстрига Харитон. По всему чувствовалось, что пришлой компанией руководит Протасов, а ватажники его с уважением навеличивали Сергеем Борисовичем, причем, понимали его с полуслова и даже взгляда. Все это не ускользнуло от наблюдательного Елизарова Григория. У него глубоко в подсознании даже зародилась мысль: «А не соглядатай ли это? Уж больно у них все слаженно, и явно видно, что все подчиняются Протасову».
Как бы угадав мысли Григория, вожак новой компании сказал:
– Всю эту честную ватагу я взял с собой с условием, если они меня будут слушаться, вот ребята и стараются. И еще не скрою, раньше служил в серпуховском стрелецком полку сотником, поэтому и привык, чтобы люди меня слушались.
– Вроде бы в начальстве ходил, сыт, обут, на почетной царской службе был. Чего сбег-то? – ехидно спросил Евсей.
– Долго, мужики, рассказывать придется, а нам в путь пора. Может, по дороге расскажу, если вам так интересно, – сказал Сергей Борисович.
– И правда, мужики, надобно идти, а то смотрю я, что-то долго мы засиделись, уж верст десять отмахали бы, а все сказками наслаждаемся. Вставайте, ребята, и в путь, – заторопил Григорий.
Вся ватага поднялась и гуськом направилась по лесной тропинке, которая извилисто петляла по лесному массиву, ныряя в овраги, взбираясь на пригорки, петляя меж завалами деревьев.
Путники сразу же уговорились, что впереди будут идти два человека и, если на пути будет стрелецкая застава или другая опасность, предупреждать криком кукушки три раза.
Протасов и Елизаров шли рядом, чутко прислушиваясь к лесным звукам. Пройдя большую часть пути, ватага успокоилась, тропинка была безопасна, и в лесной глуши едва ли что-то могло им угрожать. На пути беглецы увидели прозрачный родничок. Вода в нем была хрустально-чистая, холодная. Все расположились передохнуть у воды под тенью раскидистых берез. День был солнечный, теплый, дул легкий ветерок, освежая путников, принося запахи лесных трав.
– Коли решили отдыхать, то расскажи нам свою историю. Ведь в путь теперь двинемся ближе к вечеру, пусть жара спадет, да и мы сил наберемся, – заговорил Елизаров, обращаясь к Протасову.
– Не хотелось бы вспоминать об этом. Много неприятностей мне пришлось пережить: службу потерял и чуть было не попал в приказ тайных дел. Пытали бы там меня нещадно на дыбе, да вот сбежал.
Затем загадочно улыбнулся, подмигнул озорно и продолжил:
– Хотя есть что и приятное вспомнить, за то и поплатился.
Этим еще больше заинтриговал своих спутников.
– Давай, не томи душу, рассказывай! – нетерпеливо просили слушатели.
– А было дело, ребята, так. Вы все знаете, как в Москве скинули с престола самозванца, какой бунт был в Москве…
– Нам ли этого не знать, – вставил слово Григорий. – Из-за этого и в бегах.
– Ладно-те, Григорий, не перебивай, пусть рассказывает, – попросил расстрига Харитон.
– Вызвал меня к себе Дмитрий Иванович Шуйский и поручил охранять женушку самозванца, ясновельможную пани Марину, сперва, чтобы народ в горечах ее не прибил, а потом, чтобы никуда не сбежала со своим отцом. Целой сотней стрельцов мы держали охрану день и ночь. Велено было не спускать с них глаз.
– Хоть царица-то была красива? – поинтересовался Евсей.
Здесь Протасов как бы запнулся, задумался на некоторое время, затем продолжил:
– Знаете, мужики, по сравнению с нашими бабами просто никудышная: худенькая, тоненькая, но есть в ней какая-то дьявольская бабья сила. Она просто притягивает мужиков к себе. И я попался на эту же удочку.
– Недаром в народе говорили, что самозванцы с сатаной знаются, а по ночам шерстью обрастают! – встрял в рассказ Харитон. Мужики от нетерпения на него заругались:
– Да не мешай ты, расстрига, рассказывать!
– Что-то меня к этой ясновельможной пани так потянуло, что я о ней стал думать днями и ночами, а при встрече не сводил с нее глаз. Эта женщина просто бестия, все больше и больше влекла меня к себе. Она, конечно, приметила, что я на нее все глаза проглядел, стала тоже проявлять ко мне внимание, загадочно улыбаться, иногда даже пыталась со мной разговоры заводить. Но нам строго-настрого было запрещено разговаривать с пленниками.
Вскоре было дано указание отправить их дальше по назначению. Посадили мы ее с отцом в небольшой возок, погрузили их нехитрый скарб и двинулись в путь. Двигались медленно, с остережением, под охраной сотни казаков. Как-то уже вечером прибыли мы в одну из деревушек и остановились там на ночь. Была моя очередь охранять пленников. Служивые за день очень устали, и я решил сам постоять на часах, а ребят отправил немного вздремнуть. Через некоторое время слышу – ск¬рипнула дверь, на пороге появилась сама ясновельможная пани, тихо подозвала меня и так пленительно зашептала на ухо:
– Зайди-ка, служивый, ко мне, я хочу с тобой поговорить.
Я, конечно, ей в ответ:
– Не велено нам с вами разговоры вести.
– Что ж ты, служивый, женщины испугался? Проходи, не бойся - и потянула меня в избушку, обвила ручонками за шею и жарко поцеловала в губы.
– Верите, нет, ребята, потерялся я тогда, забыл обо всем, подхватил ее на руки, бросил в постель. Пани без сопротивления отдалась мне. Я таких баб еще не видывал! Ох уж, что она только в постели ни выделывала!
Евсей захихикал, сказав:
– Наверно, и про службу забыл, и про все на свете с такой горячей бабой?
– Забыл бы – ладно. А приключилось со мной еще хуже. После всех наших дел она подала мне большой кубок с вином. Я его возьми да и выпей, а после этого у меня вмиг смешалось все в голове, закружилось, и я провалился, как в темную яму, и больше ничего не помню.
– Ловко она тебя усыпила, – встрял Григорий.
– То-то и оно! Утром прибежали мои стрельцы, разбудили меня, а пани с отцом и след простыл. Оседлали мы лошадей да вдогонку за пленниками. Уйти далеко они не успели. Куда пешком по нашим дорогам убежишь? Через два часа нагнали мы наших беглецов, отстегали их плетями, чтобы не повадно было. А я распрощался со своими ребятами и пустился в бега, так как знал, что ждет меня дыба в приказе тайных дел.
– Так вы же вернули пленников, за что в приказ-то?
– А за то! За связь с самозванцами! Там бы нашли за что. Василий Шуйский не любит, кто в его дела влазит, и таких людей не милует! Поэтому и сбежал.

* * *

В Путивль ватага беглецов пришла к вечеру. В городе царила суета, люди постоянно передвигались, что-то носили, тут же на улицах ремонтировали телеги, ковали лошадей, чистили и ставили на лафеты пушки. Казаки расположились под березками, чистили сбрую, приводили в порядок седла, точили сабли. Тут же крутились женщины и дети, подносили воинам еду, квас, а кое-кого угощали и винцом.
Григорий Елизаров предложил всей ватаге идти в центр городка:
– Пойдемте, ребята, к воеводской палате. Там и определимся, где нам быть.
У крыльца воеводской толпился народ. Видимо, тоже пришлые люди, которые хотели попасть в войско Болотникова.
Вскоре на крыльцо вышел казак Нагиба Алексей в лихо заломленной бараньей папахе, пристально, изучающе посмотрев на всех желающих стать воинами, сказал:
– Я вас всех сейчас определю по сотням. Будете знать свое место в боевом строю. Пришли вы, ребята, вовремя, скоро выступаем в поход на Москву.

13

Войско Илейки Муромца, а ныне царевича Петра, как он теперь себя называл, готовилось к большому походу из города Царево-Борисово на город Путивль для встречи с царем Дмитрием.
Первую грамоту от Григория Шаховского Илейка Муромец получил, когда еще зимовал на Дону. В ней князь-воевода от имени царя Дмитрия приглашал его присоединиться для похода в Москву. Тогда Илейка ответил князю, что согласен идти с ними, если взойдет на престол, как сын Федора Ивановича, царевич Петр. Вскоре он получил ответ от Григория Шаховского, в котором князь ему напомнил, что если бы он был действительно царевичем Петром, то ему было бы сейчас всего шестнадцать или семнадцать лет. А по его сведениям, нынешнему царевичу Петру далеко за тридцать. В то же время в своей грамоте оставлял Илейке надежду на царствование, приписав в конце письма, что он может называть себя кем хочет, даже царевичем Петром. А вот когда придем в Москву, там и разберемся, кто взойдет на царский престол.
Больше самозваный царевич грамот в Путивль не слал. Обиделся. Но пристально продолжал следить, что происходит в Путивле.
Сегодня он со своими ближними казаками: с Федором Бодыриным, Семеном Булатко, Тимофеем и Осипом Суровскими и Василием Микитенским – пировали.
Илейка, богато разодетый, в дорогом кафтане, расшитом золотом, важно восседал в кресле, как на царском троне. Зная тщеславие своего атамана, ближние казаки оказывали ему почести как истинному царевичу, хотя прекрасно знали, что он выходец из беднейших посадских людей. Подсмеиваться на этот счет строго запрещалось, вплоть до изгнания из отряда. Между ними была договоренность, что он – царевич Петр, и почитать его должны как государя, хотя никто не знал, как это делается. И царские почести исполняли казаки, как могли.
Илейка Муромец играл роль царевича с самозабвением, он упивался властью. Это был еще молодой, стройный, крепко сложенный казак с темно-русыми волнистыми волосами, с небольшой проседью в бороде и белозубой улыбкой. Он был смугл, с яркими красивыми голубыми глазами. Илейка умел убедить в правоте кого угодно, обладал недюжинной фантазией. В бою был храбрый и ис¬кусный воин, имел способности полководца. За все эти качества его ценили товарищи и особенно женщины, от которых ему просто не было отбоя. В каждом городке у него всегда появлялись поклонницы. Казаки, побывавшие в походах на персов, шутили по поводу поклонниц царевича: «Опять у нашего государя новый гарем»! - и посмеивались, зная аппетиты государя к женскому полу.
Царевич сидел, подбоченясь, с улыбкой поглядывал на своих ближних казаков. На столе стоял бочоночек с терпким вином из подвалов местных богатеев. В блюдах было жареное мясо, рыба. Казаки вели неспешный разговор о своем житье-бытье:
– Эх, ребята, что-то мы с вами засиделись в этом Царевграде! Скучно стало! Уж и сабелька моя затупилась– лихо заломив баранью шапку, сказал Булатко Семен.
– Подожди, настанет час – намахаешься еще сабелькой, рука устанет. Сегодня гонец из Путивля прискакал, грамоту от царя Дмитрия привез. Приглашает меня царь к себе на службу в Путивль. Выходит, казаки, скоро выступаем в поход. Торопит нас, уж третью грамоту шлет, – повелительным тоном сказал Илейка.
– Да, поди, царь-то такой же, как… – вырвалось у Василия Микитенского, и тут же он осекся под уничтожающим взглядом царевича. – Я вить хотел сказать, мол, такой же царь, как Гришка Отрепьев, – стал оправдываться казак.
– А нам-то что до этого? Настоящий он царь или нет. Да лишь бы хороший был! А потом, нам же не сейчас на престол. До него еще дойти нужно. Москву взять, а уж тогда и о престоле думать, – рассудительно пояснил Федор Бодырин.
– Правильно ты мыслишь, Федор, чего сейчас делить шкуру неубитого медведя. Надо нам, ребята, объединяться с путиловцами, раз приглашают. Все вместе мы можем своего добиться, – поддержал Бодырина Илейка.
Казаки за столом зашумели, заговорили враз, кое-кто стал спорить меж собой.
Илейка, глядя на своих ближних сотников, думал, что вот и пришло время, когда стали с ним считаться цари и князья. Просят его, Илейку Муромца, астраханского посадского человека, незаконно рожденного, с которым в прежние времена никто не считался. Единственное, чего он смог добиться в той прежней жизни – стать сидельцем в лавке, и то на этом месте продержался недолго. Жизнь в Астрахани не заладилась, и вскоре Муромец отправился на Волгу, в работники на купеческих судах. И там дело не пошло. Тогда подался Илейка в казаки. Вот тут-то началась для него, его беспокойного, авантюристического характера, настоящая военная, полная событий и приключений жизнь. Быть военным казаком ему очень нравилось. Он участвовал в походах на Терек, где снискал себе славу храброго воина и хорошего организатора, вскоре сколотил немалый отряд и там же, на Терках, провозгласил себя царевичем Петром. Это очень нравилось его сподвижникам, и они были горды, что их атаман – царевич. Первые походы его по Каспию и по Волге были за добычей. Грабили бояр, купцов и всех богатеньких, кто попадал на пути. Отряд его рос, люди с охотой шли за царевичем.
Узнав, что в Москве на престол сел Лжедмитрий, царевич двинулся вверх по Волге, чтобы встретиться с ним. Илейка послал грамоту самозванцу, где было сказано, что он, как сын Федора Ивановича, царевич Петр, имеет тоже право на престол. Вскоре он получил ответ от царя, где говорилось: если он настоящий царевич, то пусть приходит в Москву, и будет встречен со всеми подобающими почестями. А если это обман, то пусть незамедлительно удалится из Российского государства.
После этого Илейка Муромец не стал торопиться встретиться с самозванцем, а решил медленно продвигаться вверх по Волге, собирая вокруг себя народ, грабя богатеньких. Он понимал, что его зовут в ловушку, из которой ему потом не выбраться, а поэтому выжидал.
Весть о том, что Григория Отрепьева свергли и убили в Москве, застала Илейку под Казанью. Эта новость его обрадовала, так как он вынашивал планы свержения самозванца, зная, как народ ненавидит поляков и того, кто их привел. Узнав, что на московский трон сел Василий Шуйский, что избрал его народ, царевич повернул назад и двинулся вниз по Волге, не зная, что ему предпринять и куда податься. Дойдя до реки Камышенки, отряд решил передохнуть и определиться, что им делать дальше. Ближние казаки предлагали различные варианты, например, учинить поход в Персию или грабить суда на Каспии. Илейка пока не знал, что ему делать, был в глубоком раздумье.
Ответ - что делать - нашелся сам с приездом гонца от князя Шаховского, который приглашал его в Путивль для участия в походе против царя-самовыдвиженца, Василия Шуйского. Царевич решил идти на Дон. Они волоком перетащили свои суда и поплыли вверх по реке. Илейка Муромец идти в Путивль не спешил и поэтому решил перезимовать в одном из городков на реке. Он решил подождать и посмотреть, как будут развиваться события дальше. Благополучно перезимовав на Дону, казаки поплыли вверх по реке, в город Царев-Борисов. Прибыв в городок еще весной, царевич в Путивль не спешил. Дальше надо было идти сухим путем. Нужна была хорошая конница. Казаки стали добывать лошадей, иногда покупая, а иных просто угоняли у богатых людей. Казаки отъедались, набирались сил, готовились к большому походу.
У царевича собралось более десяти тысяч человек, и его просили участвовать в походе. Это ему льстило. Теперь он мог не спешить и выбирать, с кем ему быть. Илейка понимал, что вновь появившийся живой Дмитрий, скорее всего, – новый самозванец, и спешить ему на помощь он не хотел. Но сейчас уже пришло время. Он боялся, что Москву возьмут без него, и при дележе россий¬ского трона ему ничего не достанется.
– А что, ребята, кем мы будем, когда наш царевич Петр сядет на престол? – уже крепко подвыпив, крикнул Василий Микитенский.
Застолье притихло, и все направили взоры на царевича, с интересом ожидая, что же тот ответит.
Илейка встрепенулся, вышел из задумчивости, но не растерялся и, как подобает царевичу, сказал:
– А все будет зависеть от ваших заслуг, как служить мне, государю вашему, станете. А там, когда я сяду на престол, станете князьями, боярами, думными дьяками, воеводами. Так что, ребята, есть вам за что сабелькой махать.
Казаки переглянулись меж собой, кое-кто заулыбался, а Федор Будырин сказал:
– Петр Федорович, поди, не сможем мы исполнять работу князей да бояр с воеводами.
– Сможете! Они же могут, и вы сможете. А чего не сможете – тому научитесь. Иностранцев из-за границы выпишем, будете у них учиться государством править. Некоторые князья да бояре тоже на нашу сторону встанут и помогут. Так что, ребята, не беспокойтесь, сейчас главное - до престола добраться, а это нелегко сделать.
– Хватит вам, ребята, говорить о пустом, – встрял в разговор Осип Суровский, – давайте, лучше выпьем еще по чарочке за нашего царевича.
Петр разгладил усы и залпом выпил крепкое вино. Казаки последовали его примеру, громко крякая, вытирая рукавом усы и смачно закусывая мясом и рыбой. Только Илейка не притронулся к вину. Сидел задумчивый, уставившись в одну точку, что-то серьезно обдумывая, затем обратился к сподвижникам:
– Не верю я, ребята, что царь Дмитрий спасся и остался жив. Если на московский престол сел другой царь, то, наверняка, прежнего живым не оставили, чтобы он опять смуту в государстве завел. Что-то, казаки, мне в это не верится.
– Надобно проверить, так ли это? – поддержал Илейку Осип Суровский.
– А как проверить? Что там происходит, нам неведомо? – вопрошал Тимофей Суровский:
– А почему бы и не проверить? Сделать это очень просто, - сказал Бодырин.
– Как? – подняв высоко левую бровь, спросил царевич.
– Да очень просто! Надобно снарядить послов от царевича Петра к польскому королю. С просьбой о встрече с царем Дмитрием.
– Ну что? Что это нам даст?
– Да многое. Во-первых, мы узнаем, существует ли, действительно, настоящий царь или это очередной самозванец, потому, как если царь жив, он должен находиться при польском короле.
– Почему ты решил, что он должен находиться при польском короле?
– Да потому, что никто его не сможет сейчас защитить, кроме польского короля. Нет такой силы. Если узнают соглядатаи Шуйского, где находится царь, найдут его и уничтожат. Единственное, где он может надежно спрятаться, это у польского короля, там он для Шуйского недосягаем. Если его там нет, выходит, что новый царь – тоже самозванец, но уже не Гришка Отрепьев, а кто-то другой. Тогда кто? Это нам надобно узнать.
– Правду говоришь! Ну и умен ты, Федор! – похвалил царевич своего ближнего есаула, на некоторое время задумался, затем продолжил: – Снаряжай-ка, Федор, ребят к польскому королю, пусть поспешат к нему с моей грамотой. Пока мы до Путивля продвигаемся, они и назад вернутся. Там и встретимся. Да казаков подбери надежных, испытанных, чтобы говорить могли складно, ведь на серьезное дело ребят посылаем.
Федор встал, поклонился царевичу, молвил:
– Завтра к утру люди будут готовы и чуть свет помчатся исполнять твое поручение. Только грамотку польскому королю заготовь заранее.
Илейка позвал казака, стоящего у дверей, поговорил с ним вполголоса, тот мигом помчался исполнять поручение.
Царевич Петр обратился к сидящим за столом:
– Давайте, казаки, идите по своим делам, готовьте оружие, телеги, лошадей и людей к большому походу. А ты, Семен, вытащи лодки из воды, прикуйте их цепями. Найди людей, заплати им, чтобы охраняли наши ладьи. Это на всякий случай. Может, еще и пригодятся. Ну, а сейчас, идите по своим делам, а ты, Федор, пока останься, сейчас придет писарь, будем королю грамоту сочинять.
Вскоре явился человек, одетый в стрелецкий кафтан. Был он высок, русоволос, с задумчивыми карими глазами. Присел на лавку, ожидая, что скажет Илейка.
– Надобно, Алексей, заготовить грамоту польскому королю. Напиши ее красиво. Сообщи ему о том, что я, царевич Петр Федорович, желаю встретиться со своим дядей, царем Дмитрием Ивановичем, готов помогать ему в его правом деле. Когда все напишешь, принесешь и мне покажешь. Сможешь это сделать?
– Конечно, смогу, государь, – с готовностью ответил писарь.
– Тогда к вечеру чтобы грамота была!
Писарь молча встал и удалился.
– Будет ли толк от наших послов? – опять засомневался царевич и вопросительно поглядел на Федора.
Бодырин уверенно ответил:
– Будет, будет. Через наших послов мы узнаем, существует ли на самом деле настоящий царь или опять появился самозванец. Они ведь не только повезут грамоту польскому королю, а по пути будут узнавать все, что касается царя Дмитрия. Людская молва все знает.
– А если это все-таки самозванец? Что мы будем делать? – в тревоге спросил царевич.
– А если самозванец, то нам еще лучше. Будем делать вид, что верим ему. Нам сейчас сила нужна, чтобы до престола добраться. Одни мы не совладаем. Шуйский соберет полки и двинет на нас. У него обученные воины и опытные полководцы. Так что, битва будет великая. Сейчас нам нужно собирать вокруг себя как можно больше народу, обещать людям свободную легкую жизнь, освобождение от податей и всяких поборов, которые учиняли князья, бояре да воеводы.
Сегодня же посажу писаря, пусть готовит грамоты для народа с призывом на службу к царевичу Петру Федоровичу. За это обещаю всякие блага и хорошую жизнь. Тебе, Федор, следить за этим и отправлять гонцов с нашими посланиями. Пусть люди знают, что у них появился настоящий государь
Бодырин усмехнулся в усы, но ничего не сказал.
Илейка встал из-за стола и произнес:
– Пойдем, Федор, посмотрим, как казаки готовятся к походу. Надобно проследить, запаслись ли кормами для лошадей и едой для людей.
– Это у нас, Петр Федорович, уже все приготовлено. Сегодня будем складывать на телеги.
– Поход предстоит большой, через леса и реки. Надо быть готовыми ко всему. А наши казачки привыкли на лодочках плавать, теперь придется учиться по земле русской ходить. Что нас ждет впереди? Какие испытания? Одному Богу известно.

14

День настоялся солнечный, ясный. Только вдалеке, на горизонте, за лесами, пробегали барашки белых облаков. Дул легкий теплый ветерок, шелестя и кружа кое-где первую опавшую листву.
Отряд казаков во главе с атаманом Иваном Заруцким легкой рысью по песчаной дороге входил в сосновый лес. Здесь было не так жарко, как на открытом месте. Запах сосновой хвои был приятен. Дышалось легко, ушла усталость, как будто не было летнего зноя и длинного пути. Всадники расслабились, с легкой рыси перешли на шаг.
В лесу была своя жизнь: перелетая с дерева на дерево, чирикали и посвистывали птицы, проворно прыгали белки.
А вот за пригорком показалась и речушка. Течение ее было небыстрое, прозрачная и прохладная вода располагала на отдых.
Казаки спешились, стали устраиваться на просторной поляне.
Заруцкий, привстав на стременах, крикнул:
– Отдыхаем до завтрашнего утра. Располагайтесь, кто как может. Алексей! – позвал он одного из старшин. – Выставь кругом дозоры. Сменять их каждые два часа. Пусть казаки спокойно отдыхают.
Вскоре кругом закипела работа. Кашевары разжигали костры. Кто-то устраивался под телегой, другие натянули палатку, а некоторые строили шалаши. Кое-кто, сморенный усталостью, уже похрапывал в тенечке.
Двое казаков упрашивали здоровенного детину:
– Афанасий, скидывай рубашку. Будем ей рыбу удить.
– Как это вы моей рубахой сумеете рыбу удить? – с удивлением спросил мужик.
– А очень просто. Вон, она у тебя какая здоровенная. Завяжем ворот и рукава и пройдем с ней по заводям. Глядишь, и ушицы похлебаем. Ухи-то хочешь?
– Конечно, хочу! – с радостью согласился Афанасий, быстро скинул свою огромную льняную рубаху и отдал казакам.
Не теряя времени, они пошли к реке, а за ними вразвалочку, почесывая волосатую грудь, последовал и Афанасий.
Иван Заруцкий, совсем еще молодой казак, возглавлял этот отряд из более пятисот человек. Несмотря на свою молодость, он уже снискал уважение среди боевых товарищей. Сумел подчинить себе матерых казаков.
Иван был строен, крепко сложен, с красивым восточным лицом. Черные кучерявые волосы, борода с проседью придавали его лицу особую привлекательность. Темные глаза с дерзким взглядом могли смутить кого угодно, не говоря уже о женщинах.
Казаки быстро поставили шатер своему атаману. Иван устало вошел в него, отстегнул саблю и улегся на лежанку, желая заснуть. Но сон почему-то не шел, в голову лезли разные мысли.
Вспоминалась служба у царя-самозванца. Виделся Заруцкому неказистый бывший монах, выдававший себя за государя. И, что самое интересное, – люди верили ему, шли за ним. Иван видел блеск и богатство двора самозванца. Ему самому хотелось как-то прикоснуться ко всему этому. Ведь смог же этот неказистый мужичонка выдать себя за царя и многих сумел привлечь на свою сторону. Почему бы ему тоже не попробовать?
Вот и опять объявился новый царь – Дмитрий. И как это все у них легко получается? Иван знал, что Отрепьева нет в живых, так как видел его мертвое растерзанное тело, валявшееся на площади. Он понимал, что к власти стремится новый самозванец. Но кто это? Очень бы хотелось узнать. Тогда, после бурных событий в Москве, он с отрядом казаков вернулся на Дон, не зная, куда приложить свою энергию. Но вскоре до него опять дошли слухи, что царь Дмитрий жив и снова набирает себе людей в войско.
Недолго раздумывал Иван: идти ему или не идти на службу к новому самозванцу. Уже в августе он собрал вокруг себя более пятисот человек и двинулся в Путивль на службу к царю Дмитрию, надеясь, что на этот раз фортуна улыбнется ему.
В шатер заглянул казак, спросил:
– Иван Мартинович, тут ребята рыбы наловили. А мы ухи сварили. Желаешь ли свеженькой ушицы похлебать?
Атаман встал с лежанки, потер лицо руками, как бы приводя себя в чувство, ответил:
– Хотелось бы чего-нибудь горяченького поесть.
– Так тебе сюда принести или к ребятам пойдешь?
– Скажи им, что приду к костру. Да пусть приготовят доброго винца и краюху хлебушка.
Заруцкий легкой пружинистой походкой направился к костру, где, усевшись кружком, ожидали его сотники и старшины. Бодрый, с белозубой улыбкой, как будто он не проделал длинный путь, как все другие казаки, Иван подошел к костру. В котле уже была готова уха, отливаясь янтарным жиром и издавая приятный аромат. Казаки наперебой стали приглашать своего атамана:
– Иван Мартинович, сядай сюда, – пригласил сотник Федор Костенко, указывая на охапку сена, брошенную на седло, - здесь будет поудобней ушицу хлебать.
Заруцкий присел на указанное место. Старшина Михаил ловко зачерпнул в объемистую деревянную чашку варева с крупными кусками белой рыбы и поставил на пенек перед атаманом. Затем откупорил небольшой бочоночек и стал разливать вино в оловянные кружки. Подал атаману краюху хлеба, посыпанную крупной солью, молвил:
– Ну что, казачки, давайте выпьем за удачный путь и нашего доброго атамана!
Иван понюхал душистую краюху хлеба, улыбнулся и медленно опустошил свою чарку, потом ложкой зачерпнул ухи и, жмурясь от удовольствия, стал есть.
После выпитого казаки повеселели, оживились, посветлели лицом, с удовольствием уплетали рыбу, которой в котле было вдосталь, перекидываясь соленым словцом и шутками.
Михаил собрался налить еще по одной чарке, но Иван жестко потребовал:
– Больше не наливай! Маленько взбодрились и отдыхайте, а то, неровен час, нападут лихие люди, они сейчас бродят большими ватагами, или стрельцы Щуйского. Что я с вами, пьяными, делать буду? Пусть ребята отдыхают с дороги. А ты, Михаил, дозор держи крепко, чтобы даже муха незамеченной не пролетела. Беспечность в походе нам может стоить жизни.
– Правильно, Иван Мартинович, говоришь. Надо быть настороже. Тем более, что расположились мы прямо у дороги. Может, зря мы здесь остановились? – засомневался Михаил.
– Где расположились, там и ладно. Держите дозор, как следует, и все будет хорошо. Да почаще людей меняй, смотри, чтобы не заснули.
Заруцкий встал, потянулся до хруста костей, расправляя затекшее при неудобном сидении тело, сказал:
– Что-то, ребята, меня после вашей сытной ухи сильно в сон потянуло. Пойду я прилягу. Завтра рано поутру в дорогу, – еще раз строго напомнил: – Держите дозор справно, ведь на дороге стоим.
– Не беспокойся, Иван Мартинович, все будет ладно, - успокоил атамана Михаил.
Только сейчас Иван почувствовал настоящую усталость. Он вошел в шатер и, даже не снимая сапог, повалился на лежанку, заснул крепким сном.
Снился молодому атаману чудный сон. Сидит он на царском троне. На голове корона, в руках скипетр. Рядом льстивые бояре да воеводы улыбаются ему, стараются угодить, подносят ему всякие заморские вина и закуски. Только вот трон, на котором он сидел, был неудобный и кособокий. Он никак не мог на него сесть как следует. Потом все окружающие его слуги расступились. Он увидел женщину с ребенком на руках. Женщина была маленькая росточком, одета не в русское платье. Ее черты лица были ему знакомы и привлекательны. Он напрягал свою память, пытаясь вспомнить этот образ. А женщина подходила к нему все ближе и ближе. И вот она подошла почти вплотную к нему, протянула ребенка со словами: «Это твой сын. Возьми его»! Наконец, он вспомнил, что это за женщина. Это была полячка, царица Марина. А в голове крутился один и тот же вопрос: «Почему же этот ребенок его сын? Почему?». В это время трон под ним зашатался и рухнул с треском. Бояре, воеводы набросились на него и стали бить, колотить, чем попадя.
– Атаман, атаман, проснись! – тормошил его Михаил.
Иван открыл глаза, испуганно озираясь по сторонам, потом, придя в себя, с удивлением спросил:
– Что случилось-то?
– Стрелецкий отряд уже недалече движется по дороге. Что делать будем?
– Поднимай казаков! Всем по коням! Палатки, шатры убрать! Телеги с припасами переправить па другую сторону реки. Наш отряд разделим. Одних поведешь ты, – и, выйдя из шатра, показал на густые заросли кустарника и молодых деревьев, продолжил: – Там схоронишься. В бой ввяжешься только тогда, если стрельцы начнут меня теснить. Я же встану с казаками вон за тем пригорочком. Оттуда нас не будет видать. И как только стрельцы расположатся на отдых, я поведу своих конников в бой.
Через некоторое время лагерь казаков опустел. Только и осталось, что след от костров. На первый взгляд казалось, что на берегу речушки никого нет. Все были по местам, готовые к бою, и напряженно ожидали стрельцов. Те не заставили себя долго ждать. Сперва послышались голоса, скрип колес, фырканье и ржание лошадей. Вскоре полк стрельцов вышел к реке. Отряд остановился, и люди заспешили к воде, которая манила своей свежестью и прохладой. Служилые стали распрягать лошадей, повели их к реке попоить. Запылали костры. Стрельцы расслабились, кое-кто прилег на травку, некоторые хлопотали у костров, пытаясь приготовить горячую пищу.
Но вот из-за пригорка с саблями наголо появились казаки. Конница быстро неслась на стрельцов. Те же, ничего не подозревая, продолжали заниматься своим делом и смертельную опасность заметили уже поздно. Лавина всадников во весь опор неслась на беззащитных людей. Служивые заметались, стали впопыхах хватать оружие, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Другие же, видя свою неминуемую гибель, бросились в сторону кустарника, пытаясь найти там спасение, но острая казацкая сабля настигала беглецов. Люди метались, кричали, не зная, что предпринять. Из кустов на них стремительно неслись казаки, которых вел Михаил. Стрельцы попали в кольцо казацкой конницы. Самые отчаянные пытались оказать сопротивление. Слышался лязг сабель и стоны умирающих. Но вскоре они поняли, что сопротивляться бесполезно: их собственная беспечность привела к смертельной опасности. Стрельцы сбились в кучу, побросали оружие и стали просить казаков о пощаде.
На резвом разгоряченном черном жеребце к служивым приблизился Заруцкий. Наезжая на толпу пленных, крикнул:
– Где ваше стрелецкое начальство? Пусть сюда выйдут! Я хочу у них кое-что спросить! – и в глазах его промелькнул злой блеск.
Стрельцы опустили головы, боясь взглянуть в лицо атаману.
– Ну что, служивые, примолкли? Указывайте, где ваши начальники! Иначе все вместе пойдете под казацкую саблю, – и обнажил сверкающий кривой клинок. - Али сами начальники трусы и боятся со мной поговорить?! Ну, так что?
Наступила гнетущая тишина.
Но вот толпа стрельцов расступилась. Вышло пять человек. Двое из них были уже в возрасте и трое молодых. Те, что постарше, ничего не боясь, дерзко смотрели в лицо молодому атаману.
Указывая на них ручкой плети, Заруцкий, улыбаясь, произнес:
– Эти, что постарше, наверно, воеводами будут, а эти, что помоложе, – сотники.
Стрельцы молчали.
Иван вздыбил коня, наезжая на стрелецкое начальство, спросил:
– Истинному царю Дмитрию Ивановичу служить будете?
– Где это истинный царь опять у вас завелся? – насмешливо ответил один из пожилых начальников и добавил: – Опять какой-нибудь самозванец! Сам ты его хоть видел?
Такой ответ Заруцкого даже обескуражил. Он на какое-то время растерялся, но тут же сквозь зубы сказал:
– Знать, хотите служить своему самовыдвиженцу Василию Шуйскому!
– Не к лицу в нашем возрасте бегать по царям. Мы присягу и крестное целование на верность царю и отечеству давали и изменять не собираемся!
– Ну, что ж, служивые, ваша воля. Вы сами свою судьбу выбрали, – и крикнул: – Михаил, отведи этих вон туда в кустики и срубите им головы, чтобы нам впредь с ними в бою не встречаться. Казаки, подгоняя пиками стрелецких начальников, повели, куда указал атаман. Один из молодых сотников вдруг встал на колени и, обращаясь к Заруцкому, стал умолять:
– Не убивайте меня, казачки! Ради Христа не убивайте! Я жить хочу! У меня жена молодая, детки маленькие! Буду! Буду я служить истинному царю Дмитрию!
Иван дал знак остановиться и сказал:
– Освободите сотника.
Пожилой стрелецкий начальник, презрительно поглядев на сотника, с укором сказал:
– Что нюни распустил, как баба?! Побойся Бога, Степан, ты изменяешь присяге, которую давал при крестном целовании!
Молодой сотник ничего не ответил, а, опустив голову, пошел в толпу стрельцов.
Стрелецкое начальство отвели в кусты, а через некоторое время оттуда послышались предсмертные крики и стоны непокорных сторонников Шуйского. Вскоре из кустов вышли казаки с окровавленными саблями, подошли к сбившимся в кучу служивым.
Наступила зловещая тишина. Многие пленники изменились в лице, ожидая своей участи.
Заруцкий объехал вокруг толпы стрельцов, размышляя, что ему делать с пленными. Затем обратился к стрельцам:
– Надумали служить царю Дмитрию али к Шуйскому пойдете? А тех, кто все-таки не надумал, я не держу. Идите, куда хотите.
Около полусотни стрельцов пожелали уйти.
Заруцкий, недобро усмехнувшись, сказал:
– Ну, что же! Ваша воля. Пока тут располагайтесь, отдыхайте, а когда мы уйдем, можете уходить на все четыре стороны.
Вскоре отряд казаков, пополнившись новыми силами, двинулся по дороге на Путивль. Когда они немного отошли от места стоянки, атаман распорядился:
– Михаил! – позвал он верного сотника. – Пошли сотню казаков, пусть вернутся и порубают тех, кто не захотел нам служить!
– Иван Мартинович, но ты же их отпустил?! – хотел было возразить сотник и осекся, встретившись с холодным и жестким взглядом своего атамана.

15

Болотников со своей ладно организованной армией собирался выступать на Кромы. Все было уже готово. Начинался большой поход на Москву.
В Путивль Заруцкий со своим казацким отрядом и примкнувшими к нему по пути людьми подоспел вовремя и сразу же отправился в воеводскую на встречу с Болотниковым. На вороном жеребце со своей свитой ближайших сотников он лихо, крупной рысью, подъехал к крыльцу. Черный жеребец, встав на дыбы, закусив удила, боком пошел к коновязи. Легко соскочив с коня, молодой атаман упругой походкой поднялся на красное крыльцо.
В воеводской Болотников, Телятевский и Шаховской обсуждали последние детали будущего похода.
– Через Камаринскую волость я пойду на городок Кромы. Там уже нас ждут. Город в руках тех, кто идет за царем Дмитрием. Нам необходимо туда поспеть до прихода полков боярина Нагого. Как сообщают люди, пришедшие к нам, и мои изветчики, из Москвы еще вышли полки под началом князей – Трубецкого и Воротынского. Куда они идут? Пока мне неведомо, – сказал Болотников.
– Но я думаю, что князь Нагой сходу не возьмет Кромы. Крепость там надежная. Ему придется осаждать город. Я этого воеводу знаю. Смелостью, решительностью и большим умом он не отличается. По каждому поводу будет держать совет и слать гонцов с грамотами к Шуйскому. Поэтому, Иван Исаевич, можно сказать, Кромы уже твои, – попытался вдохновить главного воеводу князь Телятевский.
– Эх, Андрей Алексеевич, твоими бы устами да мед пить! Кто его знает, что там удумали воеводы Шуйского? – засомневался Иван.
В это время дверь в воеводскую палату отворилась, вошел Заруцкий. Он поклонился в пояс и произнес:
– Могу ли я встретиться с царем Дмитрием?
– Ишь ты, какой прыткий! Прямо сразу и с царем! Прежде всего, скажи, кто ты таков! А там мы решим, стоит тебе встречаться с царем или нет, – осадил молодого атамана Шаховской.
Не ожидавший такого приема, Заруцкий сперва даже смутился, но быстро оправился и ответил:
– Я, Заруцкий Иван, атаман, привел служить ему пятьсот казаков с Дона и столько же разного люда.
– Вот это настоящий атаман! Несмотря на свою молодость, уже привел на службу царю Дмитрию тысячу человек! – улыбаясь, похвалил Болотников, и добавил:
– Прямо сейчас мы, конечно, тебе не сможем устроить встречу с государем, но в будущем обещаем. А пришел ты к нам вовремя. Завтра утром наше войско идет сперва на Кромы, а там, с Божьей помощью, - и на Москву. Если хочешь принять участие в нашем походе, милости просим.
– Для того и шли мы сюда, чтобы в поход – на Москву идти и поддержать нашего государя в трудную минуту.
– Похвально, Иван! Я рад, что ты хочешь принять участие в нашем походе! А сейчас найди моего есаула Нагибу Алексея. Он тебя определит, под чьим началом ты будешь, – сказал Иван Болотников.
– Ну, что ж, воеводы, и на этом спасибо! – улыбаясь, поблагодарил Заруцкий и вышел из палаты.
– Однако, дерзок молодой атаман, – покачав головой, молвил князь Шаховской.
– Дерзкий – это хорошо, видно, смелый! Такие люди нам сейчас ой как нужны! Да побольше бы таких! – встрял в разговор воевода Телятевский.
– А тебе, Андрей Алексеевич, пока придется побыть в Путивле. Будут приходить люди, направляй их ко мне или жди, пока подойдет, так называемый, царевич Петр. С ним всех направишь на городок Елец. В помощь тебе Григорий Петрович Шаховской. Он будет держать связь с царем Дмитрием. Все его указания и грамоты пересылать мне, – попросил первый воевода.
Шаховской и Телятевский переглянулись и почти враз возразили:
– Да как же это так? Мы ведь договаривались вместе с тобой идти! А теперь что? Выходит, мы и не нужны?
– Нужны, очень вы мне нужны, но пока здесь! – возразил Иван. – Не могу я на кого попало оставить Путивль. Вас тут все знают и слушаются. Но оставаться вам тут придется недолго – до прихода царевича Петра. А там с ним двинетесь на Елец. Без присмотра царевича оставлять нельзя. За ним народу идет много, тысяч двадцать пять, если не больше. Самое главное, чтобы воеводы Шуйского его к себе не перекупили и он не пошел бы против нас. Как бы не организовал этот царевич свое войско да не объявил бы себя новым царем. А то внесет в наше дело большую неразбериху. Этого вам, воеводы, всеми силами допустить нельзя. Почему я вам это говорю? Есть сведения, люди, которые привезли нам от него грамоты, не вернулись обратно к царевичу, а отправились в Краков на переговоры с польским королем. Поэтому держите с ним ухо востро.

* * *

В первый день августа 1606 года Иван Болотников со своим войском покидал Путивль. Несмотря на то, что было еще раннее утро, почти все жители города вышли провожать своего любимца, первого воеводу, который своей справедливостью, добротой снискал любовь и уважение не только в своем войске, но и у всех жителей. При нем в городе воцарился порядок, прекратились грабежи и насилия. У людей появилась цель – с оружием в руках добиться лучшей доли.
Наступило короткое расставание. Женщины на прощание снабжали воинов хлебом, всякой снедью. Пилась походная чарка доброго вина. Женщины плакали, вытирая платком слезы и одаривая своих мужей, сыновей, любимых прощальными поцелуями. Кое-где причитали и голосили.
Болотников стоял со своими воеводами и отдавал последние наставления тем, кто оставался в городе, но вот его взгляд уловил знакомое, родное лицо любимой, княжны Марии. Она стояла в сторонке и тихо плакала, вытирая платочком слезы, уже, видимо, не надеясь попрощаться с Иваном. Он пошел к ней, пробиваясь сквозь толпу. Подойдя к Марии, Болотников обнял ее, стал целовать мокрые от слез глаза, губы. Она прижимаясь к нему всем телом, шептала: «Любимый, возьми меня с собой! Я не хочу оставаться здесь одна! Без тебя мне нет жизни! ».
Иван успокаивал ее, как мог, шептал на ухо ласковые слова, затем пообещал: «Как только у меня все наладится, я тебя обязательно велю доставить ко мне! Мы расстаемся ненадоло!».
От этих слов Мария немного успокоилась, заулыбалась сквозь слезы. Иван, уже не стесняясь, хотя знал, что на него смотрят тысячи глаз, поцеловал свою любимую долгим прощальным поцелуем. Затем, оторвавшись от Марии, не оглядываясь, пошел к своему оседланному жеребцу.
И вот, заглушая гул голосов, прозвучал зычный голос первого воеводы:
– По коням!
Мгновенно все пришло в движение. Женщины еще больше заголосили, прощаясь с мужьями и сыновьями, а незамужние – с любимыми. С болью и тоской они отрывались от своих родственников, обливаясь слезами, прекрасно понимая, что, возможно, видятся в последний раз.
Казаки сели в привычные седла. Загарцевали, захрапели лошади, пытаясь закусить удила. Первым пошел рысью Иван Болотников в окружении ближних есаулов. За ними стройными рядами двинулись лихие казаки, оглядываясь на прощание на своих женок и возлюбленных. Кто-то из молодых казаков звонким красивым голосом запел:

–Ах, кто бы мне, ах, моему горюшку
Да помог,
Кто бы мне, ах, со дорожкид дружка
Да воротил!
Воротится мой дружочек миленький,
Да назад.
Ах, постыла мне чужбинная,
Чужедальняя сторонушка,
Разлучила с отцом, с матушкой,
Со милым дружком...

С прощальной песней уходила армия первого воеводы в поход, с уверенностью, что идут они на правое дело, за лучшую жизнь. И никто из воинов еще не знал, что их ждет впереди, что принесет им очередная бойня, которую затеяли авантюристы, жаждущие власти и богатства. Люди верили, что они, наконец-то, приобретут свободу и достойную жизнь. Но так уж устроен мир, что плодами завоеванного обещанного блага им пользоваться не приходится. У них все равно отбирают все. И возвращаются они к прежней убогой жизни. Но пока они этого не знают и уверены, что уж настоящий-то царь даст им и свободу, и землю, и сытую жизнь.

* * *

Елизаров Григорий и Протасов Сергей со своими ватагами оказались в одной из сотен молодого атамана Заруцкого. Всех их посадили на лошадей, и они двинулись в поход вместе с войском Болотникова.
Протасов Сергей как соглядатай, посланный Василием Шуйским, хорошо исполнил задание царя. Он со своей командой вошел в доверие сторонников царя Дмитрия и стал служить в войске Ивана Болотникова.
Восставшие грозной силой двигались на Москву.
Пока Протасов ничего не мог предпринять против своих врагов. Он, уходя из Путивля, лишь послал к царю гонца с грамотой, где подробно описал все, что видел и слышал в стане восставших. В грамоте подробно сообщалось, сколько воинов выступило против царя Василия, кто ими командует, куда намеревается двинуть основные силы первый воевода.
Еще в Путивле Протасов, отправляя гонца, Илью Измайлова, наказывал:
– Смотри, Илья, в этой грамоте много важного, и государь должен знать, что здесь происходит. И не дай Бог, если она попадет в руки восставших! Тебя ожидает мучительная смерть! А нам придется бежать от Болотникова, и все наше дело пойдет прахом. Поэтому грамоту зашей в кафтан или шапку. Хотя в шапку не зашивай. Ее ты всегда можешь потерять.
Илья улыбнулся в ответ Протасову и молвил:
– Не беспокойся, Сергей Борисович! Впервой что ли мне с важными грамотами ездить? Доставлю в полной сохранности государю нашему, Василию Ивановичу, грамотку вашу!
– Ну, дай Бог, чтобы было так, - напутствовал своего гонца Сергей Борисович и добавил: – В дороге будь осторожен. Сейчас по России гуляет столько разбойников, что нужно быть настороже, чтобы не попасть в переделку.
– А я, Сергей Борисович, прикинусь юродивым, и никто меня не тронет. Сейчас переоденусь в рубище, измажусь грязью и в путь. Буду просить до самой Москвы подаяния.
Протасов засмеялся, затем похвалил Илью:
– Это ты ловко придумал! Действительно, что с дурака возьмешь?
– Эх, Сергей Борисович! Смотрю я на все это и диву даюсь! Почему бы нашим соглядатаям не убить Болотникова, пока еще не поздно? Почему государь не дает такого разрешения? А ведь дальше будет еще хуже. Смотри, как народ к нему валит. Соберет он силушку народную, глядишь, и опять придут поляки в Москву.
– Почему ты решил, что это дело рук поляков? – с интересом спросил Сергей.
– А больше-то кому? Они вечно хотят захватить русский престол, да, видно, кишка тонка.
– Напрасно ты так, Илья, думаешь. Как раз она у них в самый раз, и может произойти все, что угодно. А Болотникова пока мы не трогаем лишь потому, что еще точно не знаем, кто за ним стоит. Или это польский король, или еще кто? Время покажет. Пока мы должны узнать, кто его направляет. А убрать его ничего не стоит. Он часто бывает без охраны и, как видно, не очень - то себя оберегает. Уверен, что с ним ничего не случится. А скорее всего, слишком занят делами, и недосуг ему даже подумать о собственной безопасности.
– Скорее всего, так, – ответил гонец, затем дрогнувшим голосом сказал: - Ну что ж, Сергей Борисович, будем прощаться. Придется ли еще свидеться? Вон ведь какие события наворачиваются.
Илья быстро переоделся в грязную льняную потрепанную одежду, взгромоздился на доходную кобылку, надвинул шапку почти на самые глаза и двинулся в путь, гнусавя какую-то песню.
Протасов улыбнулся и подумал про себя: «Вот же выдумщик!»
Сегодня он с войском двигался завоевывать Москву и трон государю Дмитрию Ивановичу, которого так никто пока и не видал.
Войско Болотникова растянулось на большое расстояние по дороге. Люди еще с трудом входили в темп движения. Становилось все жарче и жарче. Солнце нещадно палило. В воздухе стояла пыль, поднятая движущейся армией повстанцев. Особенно тяжело приходилось пешим воинам. Они несли на себе военное снаряжение и съестные припасы. Пот, смешанный с пылью, ручейками сбегал по их лицам. Они рукавом смахивали его, размазывая по щекам и лицу. А когда дорога стала проходить вдоль болота, на воинов набросились полчища комаров, еще больше приводя людей в раздражение.
Воины страдали от зноя и укусов крылатых кровососов, но старались держаться бодро. У всех было великое желание помочь государю.
Сотня, в которой находился Протасов со свой ватагой, шла впереди войска. Чтобы избежать засады, ее постоянно посылали на разведку для осмотра местности, узнать, нет ли где впереди полков Шуйского.
Болотников шел в поход, не торопясь, с остережением, боялся потерпеть неудачу. Он знал, что полки Шуйского уже давно вышли ему навстречу.
Не хотелось первому воеводе начинать свой поход с неудач. Он прекрасно понимал, что его промахи могут оттолкнуть от него людей. А сейчас ему нужно пополнить свое войско, для этого необходимо было собрать большую силу, чтобы ее противопоставить царским полкам с опытными воеводами и обученными воинами.

16

В середине августа царевич Петр подходил к Путивлю. Казаки в предвкушении отдыха повеселели. Путь войска Илейки был нелегок. Во время этого похода стояла жара. Казаки, привыкшие путешествовать по реке, страдали от зноя и пыли. Шли они по равнинным местам, сухим сосновым лесам, где иногда на протяжении большого расстояния не попадался даже ручеек, не говоря о реке. Царевич спешил. Он всеми силами пытался ускорить движение своего войска. А сегодня жара вдруг спала, на небе заходили тучки. Казаки вздохнули легко, уставшие от непомерного зноя и отсутствия воды. И как только полки царевича вошли в лес, по которому пролегала дорога, ведущая к Путивлю, подул сильный ветер. С востока зашла темная грозовая туча. Казаки спешились и стали устраиваться под деревьями, пытаясь укрыться от надвигающейся бури. Закапали крупные капли дождя, а затем начался сильный ливень. Сверкнула молния, ярко осветив все вокруг, а затем хрястнул гром, да так, как будто небо раскололось надвое. Люди в страхе стали креститься, втянув голову в плечи, стараясь прикрыть себя чем-нибудь от дождя. Молнии раз за разом сверкали, ослепляя казаков и оглушая их громом. Гроза продолжалась недолго. Ветер быстро унес темные тучи, и вновь выглянуло солнце.
Защебетали, запели птицы в лесу, запахло сыростью. Капельки дождя на листьях деревьев и травы заиграли, заискрились на солнце.
Казаки и приставшие по пути крестьяне, работные люди стали выбираться из своих укрытий на дорогу. Многие промокли до нитки, но были рады освежающему дождю. Казаки весело балагурили, подшучивали друг над другом.
Вскоре раздалась команда сотников и полусотников продолжать путь дальше. И вот войско царевича Петра быстро двинулось в сторону Путивля. И уже скоро показались вдали купола церквей и крепостные стены городка сторонников царя Дмитрия.
Чем ближе подходило войско царевича к крепостным стенам, тем быстрее и веселее шли люди, предвкушая отдых и горячую пищу.
Илейка со своими ближними сотниками быстрой рысью подъехали к городским стенам Путивля. Ворота были накрепко закрыты.
Царевич Петр, вздыбив вороного жеребца, крикнул маячившим на стене казакам:
– Эй, стража! Открывай ворота!
– А ты кто таков, чтобы тебе прямо сейчас впустили в город?
– Я государь ваш, царевич Петр!
– Много сейчас таких государей, как ты, по России рыщут! Одного уж такого в Москве прибили и сожгли в костре! – хмуро ответил стражник.
– Ах ты, дьявол! Ты мне еще будешь!.. – зашелся в ругательствах Илейка.– Сейчас же позови Болотникова или князя Шаховского! Я те... – погрозил плетью царевич. – Как только войду в город, велю тебе голову отрубить!
– Отруби себе ниже пупа! Царевич выискался! – ответил находчивый казак.
В это время на стене появился Шаховской и, увидев всадников у ворот, спросил:
– Кто такие?
– Государь ваш, царевич Петр, – важно ответил Илейка Муромец и подбоченился, с вызовом глядя на князя.
–Григорий Петрович, сделав знак стражникам, крикнул:
- Впустить всадников.
Ворота тяжко заскрипели, приотворились, пропуская по одному царевича и его сподвижников. Как только въехал последний всадник, ворота сразу же закрылись. Всадники спешились и пошли на встречу с Шаховским, который уже спустился со стены и поджидал гостей.
– Что-то, Петр Федорович, подзадержался ты в пути! Мы уж и ждать тебя перестали, подумали, что ты один решил добиваться престола, - усмехнувшись, сказал Шаховской. Болотников-то уж третьего дня как ушел из города походом на Москву. – И, не дожи¬даясь ответа, продолжил: – Знаем мы, что посылал ты своих казаков к польскому королю, чтобы узнать, где скрывается истинный царь Дмитрий. Да тот их к нам и отправил. Только мы с Болотниковым знаем, где наш государь до поры до времени схоронился от врагов своих. Ну, а то, что ты пришел на помощь своему дяде, весьма похвально. Государь тебе эту услугу никогда не забудет, и придет время, когда он сполна за все отблагодарит тебя!
Царевич Петр скривился в усмешке. Ему явно не нравился покровительственный тон князя в разговоре с ним. Но не подал виду. Затем спросил Шаховского:
– Что ж мне теперь делать? Вдогонку за Болотниковым идти?
– Зачем вдогонку? У нас, Петр Федорович, и другие важные дела есть! Государь Дмитрий Иванович указал нам с тобой идти на Елец. Мы пройдем города Рыльск, Логов, Курск, Ливны. Соберем в войско множество народу и возьмем Елец. Все эти города дали присягу царю Дмитрию. Там нас ждут, и мы с тобой в ближайшее время двинемся исполнять волю государя.
В это время подошел князь-воевода Телятевский. Он улыбался и, обращаясь к Илейке, приветливо спросил:
– Легок ли ваш путь был, царевич? – И, сделав широкий жест в сторону воеводской, пригласил: - Что это вы гостей на пороге держите? Пойдем в воеводскую палату, поговорим ладком. Сейчас же велю накрыть там столы. – И, обратившись к стражникам, приказал: – Впустите войско царевича в город. Пусть казаки отдохнут, подкормятся, в баньке помоются да с нашими бабенками потешатся, а то они у нас заскучали после ухода войска главного воеводы.
Андрей Алексеевич подозвал одного из дьяков, распорядился:
– Беги в воеводскую, и пока мы идем, чтобы на столе было выпить и закусить для начала, а в большой палате накрывайте столы. Надобно достойно встретить нашего царевича Петра Федоровича.
Услышав это, Илейка приосанился, важно зашагал со своими сподвижниками за воеводами к красному крыльцу воеводской. Он не знал и не мог знать, как должен вести себя царевич, и поэтому держался важно, как бы свысока глядя на людей, что вызывало улыбку у Телятевского и Шаховского. Уж они-то знали, как должны вести себя государи, царевичи и знатные воеводы.
Слышался нарастающий говор людей, смех, выкрики женщин, зазывающих казаков к себе на постой. В город входило войско царевича Петра, внося в жизнь жителей новизну, суматоху, радость для вдовых женщин и надежды сторонникам царя Дмитрия.

* * *

Протасов с подручными изветчиками, находясь под началом казачьего атамана Заруцкого, был недоволен своим положением. Как он ни старался войти в круг ближних людей Болотникова, у него ничего не получалось. И он решил для себя, что на первых порах это сделать невозможно. Как опытный соглядатай, он прекрасно понимал, чтобы втереться в ближнее окружение первого воеводы, нужна была подходящая ситуация. Необходимо было ждать, а ждать он умел. Поэтому-то и ценили его в Москве – за сметливый ум и выдержку.
Пока еще ничего особенного не происходило. Войско Болотникова без помех двигалось по Комарицкой волости на Кромы. Во время пути к восставшим присоединилось множество людей. Это были крестьяне, стрельцы и даже помещики. Войско разрасталось, тут же формировались новые полки, назначались сотники и полусотники.
Протасов сперва вынашивал планы, чтобы взять под свое начало сотню, а может и тысячу. Но, поразмыслив, решил, что особо выделяться не стоит, дабы не привлекать к себе внимания. Думал затаиться пока, не спешить, а приглядеться к окружению Болотникова. Ему нужна была тень, и в то же время хотелось знать, что творится у повстанцев, и как можно быстрее войти в доверие к главному воеводе. А это оказалось не так просто, так как окружение Ивана Исаевича было уже устоявшимся и доверял он даже из своих не каждому. А вновь появившееся лицо могло привлечь к себе внимание. Поэтому Протасов решил не спешить, да и от Шуйского пока не поступало никаких распоряжений.
Сегодня к нему из Москвы прибыли посланцы от государева подьячего, Алексеева Ивана Никитича. Разыскали они его с трудом. Если бы Протасов не знал их в лицо, то в таком скопище народа они могли бы встретиться неизвестно когда.
Атаман Заруцкий со своим казачьим полком остановился на привал. Казаки разожгли костры, стали готовить пищу, балагурили, отпуская друг другу насмешливые шуточки. К костру, где сидел Сергей Борисович, подошли двое крестьян и попросились посидеть у огонька. Сначала Протасов не обратил на них никакого внимания, а потом, присмотревшись к прибывшим путникам, узнал в них своих соглядатаев, Еремея Сыромятина и Илью Кашина. Они, улыбаясь, вглядывались в его лицо.
Сергей Борисович понимающе улыбнулся им в ответ и произнес:
– Ну что, мужики, поди, воевать за царя Дмитрия пришли? Али как?
– Да уж хотелось бы, батюшка, повоевать за нашего государя! Только вот не знаем, возьмут ли нас в казаки? – ответил Ерема, подмигивая Протасову.
– Возьмут, мужики. Вон у меня в шалаше место свободное есть, и коней сегодня в поле у погибших стрельцов забрали, а уж рогатину вы, наверно, сыщете или пику смастерите на первых порах.
– Спасибо, батюшка, за доброту твою! А то уж и не знали, куда и пристать, – стал благодарить Илья, набожно перекрестясь.
Протасов встал, сказав:
– Пойдемте, мужики, я вам покажу, где мой шалаш и какие ваши кони.
Пока прибывшие располагались, Сергей послал Харитона побыть у шалаша и посмотреть, чтобы их разговор никто не подслушал.
– Как вы добрались сюда, и много ли было помех на вашем пути? – спросил Протасов.
– Уж натерпелись мы, Сергей Борисович. Шастает сейчас по лесам и полям народ ватагами. Все за государя Дмитрия хотят воевать. Из нас эти воины вытрясли все, что могли. С меня сапоги сняли, а Еремка рваного кафтана лишился. Даже еду отобрали. Так что последние дни только травами и кореньями питались, - жаловался Илья.
Протасов тут же спохватился:
– А мне и невдомек, что вы голодные! – И тут же послал Харитона к костру за варевом.
Вскоре поп-расстрига принес горшок с вареным мясом и каравай душистого хлеба.
Протасов достал маленький бочоночек с вином и налил прибывшим соглядатаям. Мужики опрокинули по чарке и с жадностью набросились на еду.
– Какие новости, ребята, принесли мне из Москвы, и что за указания дал Иван Никитович, государев подьячий? – стал задавать вопросы Протасов.
Соглядатаи молчали, торопливо пережевывая пищу. Выпив еще по чарке вина, они, наконец, заговорили. Первым начал Илья Кашин:
– Что творится кругом, Сергей Борисович, даже подумать страшно! Вся центральная Россия встала на дыбы. Все города восстали против царя Шуйского. А в Москве появились грамоты от царя Дмитрия, где он просит простой народ помочь ему вернуться на законный его престол. Так чернь подняла бунт, стала громить и жечь усадьбы дворян да бояр. Царь вынужден был вызвать полки стрельцов для их усмирения, бунтовщиков еле-еле угомонили.
Прожевав жирный кусок мяса, в разговор встрял Еремка Сыромятин:
– А навстречу Болотникову, на Кромы, государь уже послал боевые полки под началом боярина Михаила Алексеевича Нагого, на Елец – Ивана Михайловича Воротынского да окольничего Михаила Борисовича Шейна.
– Да, туго придется нашему государю Василию Ивановичу! Но надобно держаться, ибо через нового самозванца в Москву опять придут поляки и бессовестно начнут грабить Россию. Снова придет шляхта, начнут бесчинствовать, непомерно пьянствовать и с жадностью грабить русский народ. Мало того, обращать нас всех в свою католическую веру, - сказал Протасов.
– Ты думаешь, что новый самозванец - это происки поляков? – спросил Кашин.
– Конечно! Кроме того, по нашим сведениям, поджигают ко всему этому их бывшие блюдолизы Гришки Отрепьева - Молчанов и Шаховской. Они-то и сперли из дворца во время свержения самозванца государеву печать, корону и скипетр. Вот сейчас и ставят на своих посланиях печати и смущают народ. А чернь всему этому верит. Думают, что государь им устроит счастливую жизнь.
Да вот, только ошибаются. Никто им не будет устраивать распрекрасную жизнь. Как они были чернью, так ею и останутся. Гришка Отрепьев тоже много чего обещал народу, да только разграбил государеву казну на свою полячку и шляхту. И этот бунт народа - пустое занятие. Всегда были и будут на земле бедные и богатые. Так уж Господь устроил, – ответил Протасов.
– А что, Сергей Борисович, видел ли ты ихнего царя Дмитрия?
– Нет, ребята, не видел. И сдается мне, что царя-то у них нет. А правят всем Молчанов да Шаховской. Правда, ждали они якобы царевича Петра Федоровича, но так и не дождались. Видимо, где-то в пути задержался.
Хохотнув, Еремка Сыромятин сказал:
– Если бы ты знал, Сергей Борисович, сколько мы в пути царей Дмитриев повстречали, а царевичей - не счесть!
– Как это? – с удивлением спросил Протасов.
– А так! Это у вас тут их не видать. Так как есть уже один - Дмитрий. А там, в лесах да в глуши, каждый сам по себе царь да царевич.
– Вот люди, совсем осатанели! – воскликнул Сергей.
-То-то и оно, что совсем перестали Бога бояться, только и знают, что друг друга убивать, обвиняя в измене истинному государю. Бьют всех, не щадя ни женщин, ни детей. Даже поляки, и те, удивляясь, говорят: «Что нам в этой стране делать, коли они даже друг друга не щадят». Кровушка русская рекой льется, и не видно всему этому конца. Кто это все прекратит? Неизвестно! – печально закончил свою речь Сыромятин.
– Вот мы с вами и приставлены помочь прекращению междоусобицы в России. – Затем спросил: – Какие указания послал подъячный Алексеев? Что нам дальше делать в стане врага?
– А указания такие, Сергей Борисович. Болотникова велено не трогать, а поближе войти в его окружение, дабы знать, что вор замышляет. Если его убрать, все равно найдется другой человек и продолжит вести людей на Москву. Главное сейчас – разгромить его! На то высланы навстречу супостату стрелецкие полки, – передал указания из Москвы Илья Кашин.
– Ну, что ж! Как велено, тому и быть! – ответил Протасов.

17

Стояла душная августовская ночь. Уже несколько недель не было дождя. Жители Москвы задыхались от зноя и пыли, проклинали небывалую сушь и жару. Даже река Москва обмелела и медленно несла свои воды, словно ленясь сделать лишнее движение. А вот сегодня с вечера на горизонте заходили тучки. Люди с надеждой вглядывались в их сторону, крестились и молили Бога, прося его смилостивиться и дать дождя. На востоке стала расти темная туча. Она стремительно двигалась на город. Подул прохладный ветер, который все усиливался и усиливался. Ударили первые капли дождя по крышам домов, и вот на Москву обрушился ливень. Сверкнула ослепительная молния, и тут же раздался оглушительный треск грома. Молнии сверкали одна за другой, сопровождаемые грозными раскатами грома.
Василий Шуйский, набожно крестясь, бормотал себе под нос:
– Свят! Свят! Прости меня, Господи! Выглянул в оконце. Дождь шел стеной, как будто с неба лили из ведра, не переставая. На улице бушевала буря.
Опять сверкнула молния, ярко освещая опочивальню царицы Марии, которая, раскинувшись, лежала на перине из лебяжьего пуха. Сегодня царь, наконец-то, решил посетить ее и пришел в спаленку.
Молодая женщина с нетерпением ожидала, когда же все-таки ее престарелый муж ляжет к ней в кровать. Но Василий Иванович не спешил в объятия молодой красавицы-жены. Он ходил по спальне, о чем-то думая и бормоча что-то себе под нос. А когда началась гроза, сотрясая дворец ударами грома, он подошел к окну и долго вглядывался в непроглядную темень, вслушиваясь в шум дождя и жмурясь от вспышек молний.
Мария, уставшая ожидать своего мужа, сладко потянулась в постели, занявшись своими мыслями. Всегда, когда она хотела мужчину, к ней приходил образ Скопина-Шуйского. Как ни гнала она от себя думы о Михаиле, его образ постоянно преследовал ее. Она могла часами вспоминать о нем, представлять себя в его сильных объятиях, как он жарко целует, обнимает ее, шепчет на ухо ласковые слова. Любовные утехи с Михаилом она могла фантазировать часами, наслаждаясь представленными картинами, которые рисовались в ее воображении.
Увлекшись своими грезами, Мария даже не заметила, как Василий Иванович, раздевшись, лег к ней в постель. Мария встрепенулась, нежно обвила горячими руками щуплое тело царя и подумала про себя:
– Старикашечка ты мой! Опять будет мучить меня без толку!
Но на этот раз государь был на высоте, ведь недаром знахарь поил его целый месяц настоями из трав. Мария была несказанно удивлена возможностями своего муженька, проявившего к ней любовь, которую она от него так долго ждала.
Наконец, утомившись, Василий Иванович, тяжело дыша, откинулся на пуховые подушки. Мария же продолжала к нему ласкаться, пытаясь продлить любовные утехи, но государь, вздохнув, погладил ее по голове и сказал:
– Будет тебе, неугомонная! Кровь в тебе молодая играет! Роди-ка ты мне побыстрее наследника, чтобы царство было на кого оставить!
– Обязательно, батюшка, рожу тебе сына! – зашептала царица на ухо своему мужу, – дай только срок!
Василий Иванович поцеловал свою жену в пахнущие мятой волосы и, тяжело вздохнув, стал жаловаться жене:
– Ох, Мариюшка, если бы ты знала, как мне сейчас трудно! Кругом измена, бунт, люди вышли из повиновения! Даже думные князья, бояре, воеводы сами не знают, чего им надо! И это им не так, и это не по ним! И чего хотят? Не понять!
– Что понимать, батюшка мой? Власти они хотят. До сих пор жалеют, что раньше тебя ее не захватили. А то, что смута в государстве, так это их рук дело. Вон в Путивле князья, Молчанов и Шаховской, какую смуту затеяли. Опять какого-то царя Дмитрия нашли. И когда это кончится? Вот как повелось у нас на Руси - почти каждый ярыжка хочет царем стать! Люди совсем с ума посходили!
– Ведь мною по всем городам от имени царицы, инокини Марфы, были разосланы грамоты. В них сообщается о гибели самозванца и что меня избрал народ царем. А также в тех грамотах сообщено от имени матери Дмитрия, что ее сын помер и погребен в Угличе. И самое интересное - люди все равно верят, что Дмитрий жив и скоро придет освобождать их от злодея Шуйского. Почему так-то?! – воскликнул царь и сел в кровати.
– Успокойся, государь! Уймись! Что уж так убиваться? Ты же знаешь - не у одного у тебя, и у прежних царей всегда боярами интриги плелись. Не ты первый и не ты последний. А черни что? Она всегда была недовольна властью. Ей бы не работать, да сладко кушать, – успокаивала царица государя, мягко поглаживая его по спине.
– Твоими устами да мед пить, если бы все так - это полбеды. Видимо, взял я в руки царский скипетр не в тот день и не в тот час. Вокруг меня, как только я сел на престол, постоянно идут крамолы, интриги, измена. Те из бояр, что остались около меня, сами мечтают захватить царский престол, а другие уже открыто выступили против меня. Смута и тревога повсюду. Все вышли из повиновения. Из Путивля уже двинулась целая армия Болотникова, к нему стекаются все гулящие люди, воры и разбойники – народ разных сословий из многих городов идет к нему, - с горечью ответил Василий Иванович.
– Что ж, теперь от царствования откажешься?! Бросишь все?! У тебя пути назад нет! Как только откажешься от престола, ты и я окажемся в монастыре, и все твои и мои родственники будут взяты под стражу. Так уж, мой суженый, взялся за гужи не говори, что не дюж! Не надо было сразу же хвататься за престол. А уж взялся, то борись до последнего!
– И что ж мне делать? Как бороться? Уже руки опускаются!
– А ты, государь, прежде всего дело свое делай, верных людей к себе привлекай. Где пряником, а где и кнутом!
Царь, повернувшись к жене лицом, с удивлением посмотрел на нее и сказал:
– Тебе бы, Мария, вместе с думными боярами сидеть! Вроде еще и молода, а мудрости на всю мою думу хватит!
– А ты, Василий Иванович, посади меня с ними! Я им живо бороды расчешу! – и засмеялась, затем продолжила разговор: – Сдается мне, что все беды у тебя оттого, что ты поспешил сесть на трон, не собрал Земского Собора из выбранных лиц со всего государства, как было при избрании Годунова. А ты заспешил, боясь, что тебя не изберут, и решил воспользоваться моментом. Вот и получил прозвище «самовыдвиженец». И это тебе бояре, которые тоже стремились на трон, никогда не простят. А раз уж захватил власть, старайся удержать ее любыми путями!
– Я уж, Мариюшка, стараюсь! – грустно ответил государь.
– Вот и старайся! И ни на кого не уповай! Привлекай своих толстопузых бояр к защите России. Пусть думают о том, что, когда чернь захватит Москву, им тоже придется висеть на Кремлевской стене. А то заплыли жиром, разопрели в своих шубах и ждут, что царь им наведет порядок в государстве. Пусть тоже трудятся! Говори им почаще, что их ждет, если они будут сидеть сложа руки да интриги плести. Тебе, батюшка, наш государь, все-таки надобно приобретать своих сторонников, чтобы можно было на кого опереться. Много бояр да воевод хотят тебе помогать, и не надо их отталкивать от себя. Вот взять твоего племянника – Михаила Скопина. Он же рад тебе служить, а ты его не любишь.
Услышав о Михаиле, Василий Иванович откинулся на пуховики и воскликнул:
– Опять ты за свое со своим Михаилом! Недаром жена моего брата Дмитрия, Екатерина, на днях мне рассказывала, как ты с Михаилом во дворе Кремля под березками о чем-то разговаривала, и будто он обнимал тебя.
– Может, и целовал, а может, и еще что она заприметила! – дерзко ответила Мария и добавила: — Слушай ты ее побольше, она тебе наговорит много кое-чего! Только вот в свой разум ты взять не можешь, что стравливает она нас с тобой специально! Чтобы ты меня в монастырь упек и наследника я тебе не родила! Ты уже не молод, и в случае твоей смерти трон переходит твоему брату Дмитрию, и Екатерина становится царицей, о чем она и мечтает.
Царь долго молчал, не отвечая на слова жены, а потом глухим голосом выдавил из себя:
– Возможно, и так! Кругом предательство и обман, не знаешь, на кого и положиться! Родного брата с женой и то бойся!
– Не надо никого бояться, государь! Надо только уметь отличать преданных людей от врагов. Не надо своих людей без причины подозревать. А если что-то и случится, надо внимательно разбираться. Не то останешься один! И так уже тебя не любят. А потом, если уж ты дал слово людям, то держи его. А ты что делаешь?
– Знаешь что?.. – повысив голос, Шуйский соскочил с постели, накинул на себя персидский халат, подойдя к двери, повернулся лицом к Марии, крикнул: – Не твоего ума дело! Баба безмозглая! – И вышел, хлопнув дверью. Свеча в подсвечнике замигала и погасла. Наступила гнетущая тишина. Мария плюнула и крикнула вслед царю:
– Сам ты старый безмозглый дурак! Попомни мои слова, скинут тебя с престола твои же придворные! Если умишка не хватает, хоть бы жену свою слушал!
Мария сладко потянулась в постели, повернулась на бок и заснула крепким безмятежным сном.

* * *

Василий Шуйский, хмурый, плохо выспавшийся, сидел в своем кабинете и читал грамоты. Везде, во всех посланиях на имя царя, было одно и то же. Везде бунт, везде измена. Почти вся Россия поднялась против него. Царь, откинув в стороны грамоты, встал на ноги, быстро заходил из угла в угол по престольной палате, крестясь и восклицая:
– Господи! Господи! Что же это такое происходит! Как мне выпутаться из всего этого? Помоги мне, Господи! Не покинь меня и не оставь на растерзание моим врагам!
В это время в престольную палату приоткрылась дверь. В кабинет государя вошел Витовтов Тимофей Иванович, дьяк разрядного прихода. Видя, что царь не в духе, затоптался у двери.
– Ну, что молчишь? Говори! – резко спросил Василий Иванович
Дьяк поклонился в пояс, произнес:
– Подьячий Алексеев Иван Никитович пришел к вам с известием из войска Болотникова.
Царь сразу же оживился, снова сел за стол и приготовился слушать, тарабаня пальцами по столу.
Подьячий, человек уже в летах, за пятьдесят, серьезный, с умными проницательными глазами, худощавый, легко ступая, подошел к столу царя.
Василий Иванович пригласил Ивана Никитовича присесть в кресло:
– Надеюсь, ты осуществил то, о чем мы с тобой говорили, и теперь хочешь доложить мне о своих успешных результатах.
– Докладывать пока, Василий Иванович, нечего, но кое-что уже сделано. Наши ребята сейчас находятся в войске Болотникова и пытаются пристроиться в ближнее окружение первого воеводы.
– Много ли народу идет с Болотниковым? – с интересом спросил царь.
– Как сообщает Савин Федор Иванович, посланник от Протасова, люди к нему идут толпами. Становятся под знамена Дмитрия целыми городами, принимают присягу в верности служения самозванцу.
– Но хоть кто-нибудь видел этого проклятого самозванца? – с раздражением спросил Шуйский.
– Нет, государь, никто пока его не видел. Народ перед походом просил, чтобы царь Дмитрий показался перед войском и дал напутствие. Этого не произошло, но Болотников поклялся перед народом, что видел царя, но пока до поры до времени государь будет скрываться от своих врагов.
Шуйский на какое-то время задумался, затем встал, прошелся по своему кабинету и, остановившись напротив Тимофея Ивановича, сказал:
– Сдается мне, что нет у них никакого царя. Но Болотникова кто-то направляет, кто-то дает ему указания от имени царя Дмитрия. А показаться народу боится. Почему?
– Да, скорее всего, либо нет у них никого на место самозванца, либо есть, но чтобы не быть узнанным, до поры до времени не показывается. А вот когда Болотников возьмет Москву, тогда и царь сразу же сыщется. А направлять и помогать Болотникову есть кому. Там с ним князь-воевода Телятевский, князья – Молчанов и Шаховской. Это опытные воеводы. Да и сам супостат Болотников тоже не промах – очень опытный полководец. Снискал почет и уважение не только среди своего войска, но и среди других людей.
Василий Шуйский сел на свое место, глядя в упор на подьячиго, приказал:
– Как хотите, но узнайте все-таки, есть ли у них царь! Это очень важно! А если такового нет? Распространить грамоты, а в них писать о том, что народ обманывают, что нет у бунтовщиков никакого царя, и люди от него начнут отходить.
Тимофей Иванович грустно улыбнулся, пояснил:
– Так ведь, Василий Иванович, они живо найдут другого. Вон уже, как мне сообщили посланники от Протасова, в Путивль пришел царевич Петр. Вот тебе, Василий Иванович, новый претендент на твой трон. А сколько теперь по России-матушке этих царевичей и царей бродит. Разбойничают по лесам и дорогам. Видно, время такое. Частая смена государей - безвластье на местах. Метание воевод в городах, которые не знают, кому присягнуть. Все это привело к ослаблению порядка в государстве. Сейчас даже сыск убежавших от господина крестьян, подневольных, работных людей не ведется. Люди стали сами себе хозяева. Каждый государь обещает золотые горы, а народ у нас легковерный и неспесивый, может дать присягу и целовать крест утром Дмитрию, вечером Шуйскому. Вот тебе, государь ты наш, и результат.
– Будем всему этому противостоять. Сейчас уже посланы полки навстречу Болотникову под началом опытных князей-воевод: Нагого, Трубецкого и Воротынского. Я думаю, если князья хорошо справятся со своим делом, то разгонят, наконец, весь этот сброд.
– Но я бы, государь, не советовал тебе уповать на этих воевод. Как говорится, думая о лучшем, готовься к худшему. Надобно собирать новые полки, привлекать опытных воевод, помещиков и дворян. Пусть защищают свое добро и не надеются, что государь за них все сделает.
– Все это козни поляков. Они давно возмечтали захватить царский престол, а через него и все богатства России, – сказал Шуйский, вставая со своего места и давая понять, что встреча закончена.
Подьячий, поклонившись царю в пояс, попятился к двери.
– Все, что нового узнаете о супостатах, немедленно мне сообщайте! И выполните то, что я вам наказал.
В дверях вновь появился дьяк, царь, обращаясь к нему, попросил:
– Вели заходить думным боярам в Престольную палату. Будем решать, что нам делать, как остановить воров и бунтовщиков.

Часть II

ПОХОД
НА МОСКВУ


Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным,
Мученья происходят от того.
 
М. Лермонтов

Благородный муж знает долг, а низкий
человек знает выгоду.
 
Конфуций

1

В середине августа ночи стали прохладными. Летняя жара закончилась. Наступали золотые солнечные деньки конца лета.
На пороге стояла осень. Некоторые деревья тронула позолота. Задумчивые, они тихо шелестели листвой. В лесу поспели ягоды, гроздьями висели оранжевые кисти костяники, фиолетовые плоды черники. Спелый орех, облепив ветки, тянул их к земле. Только поля в этом году были пустые, не колосилась на них рожь, не было видно крестьян. Люди как бы не собирались жить дальше, трудиться, рожать детей. Кругом было запустенье. Народ бродил ватагами по лесам, полям, поджигал поместья своих ненавистных помещиков, грабил по дорогам купцов, отправляя на погибель всех богатеньких, кто попадал под руку.
Михаил Александрович Нагой спешил со своими полками навстречу бунтовщикам, которых вел Болотников. В первую очередь, необходимо было захватить Кромы. Город был в руках восставших. Но князь Михаил по этому поводу особо не расстраивался.
Это был худощавый, подвижный, уверенный в себе князь-воевода. Из-под кустистых черных бровей его смотрели умные карие глаза. Две глубокие складки в переносье говорили о жесткости характера Михаила.
Уже вечерело, когда полки подошли к реке Оке. Здесь князь решил разбить лагерь, чтобы не торопясь, оглядеться, послать соглядатаев в Кромы, узнать, какое настроение у людей в городке и где находится Болотников со своим войском.
Когда Михаил Александрович думал о так называемом войске царя Дмитрия, которое вел Болотников, на его лице возникала кривая улыбка, а в глазах пробегали насмешливые огоньки. Вообще, свой поход он считал, как за необходимую прогулку, но вел себя осмотрительно, чтобы не попасть в засаду.
На многие километры вперед своего войска он посылал отряды разведчиков. Князь догадывался, что Болотников, узнав о продвижении его полков, с большой осторожностью идет ему навстречу. Поэтому - то князь не спешил занимать Кромы, а решил подождать войско Болотникова в выгодном для себя месте, чтобы дать достойный отпор восставшим. Все складывалось в его пользу: справа – полноводная река, слева – огромное поле с холмами и перелесками, где легко можно было упрятать засаду. Нагой полностью продумал, как он будет вести бой с бунтовщиками.
Находясь в своем шатре, который в первую очередь стрельцы поставили ему, князь-воевода приступил к поздней трапезе.
Слуга подал жареное мясо, хлеб и кувшин с вином. Уставший за день от походной суеты, воевода медленно пережевывал мясо, запивая вином. Хотелось спать, глаза слипались, и он уже стал поглядывать на свою мягкую постель, намереваясь ложиться отдыхать. В это время в шатер вошел слуга Федор и, потоптавшись на месте, произнес:
– Михаил Александрович, тут к вам гонец с грамотой.
– Завтра утром с ним поговорю, а сейчас я устал и хочу спать.
– Я уж говорил ему, что вы почивать собрались. А он одно – срочная и очень важная грамота для вашего воеводы.
– Что еще там за грамота опять? Только и знают друг другу грамоты слать, а воевать некому. Василий Шуйский замучил грамотами! А толку-то в них? Лучше бы полк стрельцов прислал на помощь, пушек да пороха побольше, – недовольно заворчал воевода. – Ладно, пусть входит, – наконец, согласился он.
В шатер, постукивая впереди палочкой, вошел убогий, нищенски одетый слепой бродяжка.
Князь Нагой удивленно поднял брови и с возмущением воскликнул:
– И это гонец? Ты кто таков? Откуда взялся? Где же гонец?
– Я и есть гонец, – ответил нищий, отбрасывая в сторону палочку и выпрямляя сгорбленную спину, преображаясь в обыкновенного мужика средних лет, с карими умными глазами, крепкого телосложения.
– Откуда ты, гонец? – с интересом разглядывая мужика, спросил воевода и, показав на лавку, предложил сесть.
– Из лагеря Болотникова я, соглядатай. Послал меня к вам на встречу Протасов Сергей Борисович, сообщить важную новость.
– Какую? – заинтересовался князь.
– А то, что Болотников со своими полками ранним утром решил неожиданно напасть на твой лагерь.
– Так вон оно что! А я, признаться, ждал его к обеду. Так он, выходит, остановился где-то совсем рядом?
– Да, князь, боярин рядом и утром думает напасть на твои полки неожиданно.
– Что ж, а мы приготовим ему достойную встречу! Узнают они у меня, как против государя идти! Ишь, что удумали, нового самозванца поставить. Прикажу – не щадить никого, а попавших в плен – вешать на деревьях! – и, указав на сосновый лес, добавил: – На всех здесь места хватит!
Взглянув из-под кустистых бровей на гонца, князь-воевода спросил:
– Много ли войска у бунтовщиков?
Соглядатай на какое то время замялся, затем осторожно спросил:
– Все говорить, как есть?
– Все, как на духу, – потребовал князь Михаил.
– Войско Болотникова уже немалое и растет с каждым днем: идут к нему людишки со всех концов России. Сам Болотников - удалец, отважный витязь и сведущ в военном деле. При нем более десяти тысяч казаков, которые пришли с ним из Венгрии, да других полков много. Идут к нему служить князья, дворяне, стрельцы. Имеются пушки, а у воинов пищали. И совладать с ним, князь-воевода, будет нелегко.
Михаил Алексеевич с интересом выслушал соглядатая, затем встал, сделал знак, чтобы гонец удалился.
Нагой не ожидал таких новостей. Он думал, что это взбунтовавшиеся черные и работные людишки, просто безликая толпа, которую он почти плетьми разгонит и жестоко накажет, чтобы другим впредь неповадно было. А тут, оказывается, целая организованная армия да еще со своим, как говорит соглядатай, не глупым и способным военачальником.
Воевода долго ходил по своему шатру, размышляя об известии гонца. Он обдумывал, как ему лучше встретить Болотникова и разогнать взбунтовавшихся людей. А за это ему будет честь и хвала, подарки и хорошее жалование от царя. Кроме того, победа возвысит его при дворе Василия Шуйского, поэтому князь Михаил тщательно продумывал, как встретить своего врага.
Наконец, присел на лавку, позвал слугу и велел ему:
– Позови-ка всех моих воевод! Пусть немедля сюда явятся.
Хотя князь – воевода храбрился перед собой и людьми, что бунтовщики, возглавляемые так называемым главным воеводой нового самозванца, царя Дмитрия, для него никакой угрозы не представляют, но в душе его было смутное беспокойство. Михаил Алексеевич хорошо помнил, как пришел к власти Гришка Отрепьев, как все начиналось, как из малого бунта в Путивле разрослось огромное войско, поддерживаемое всем народом, и как легко самозванец взял Москву.
Теперь все начинается сначала, и опять же из Путивля, так же народ поддерживает нового самозванца, присоединяются к нему целыми городами.
В шатер важно вошли воеводы – Федор Иванович Мстиславский и Михаил Федорович Кашин. Не успели они сесть на лавки, как пришли князья-воеводы - Иван Иванович Голицын и Борис Михайлович Лыков.
Нагой присел к походному столику, разгладил бороду и сказал:
– Только что мне сообщили изветчики, что Болотников уже близко и ранним утром двинет свой сброд на нас. Как сообщают те же изветчики, армию он организовал неплохо и хочет на нас неожиданно напасть. Давайте, воеводы, обсудим, как будем встречать супостатов.
– Надобно достойно встретить бунтовщиков, чтобы в следующий раз им неповадно было. Никого не щадить, пленных не брать, всех вешать! - возбужденно заговорил Федор Иванович Мстиславский.
– Прежде чем вешать, надо бы еще разбить ворога, – ехидно подковырнул горячего князя Борис Михайлович Лыков.
– Это ты верно сказал, – поддержал Лыкова боярин Кашин.
– Надо нам, воеводы, продумать, как заманить в ловушку войско Болотникова. Да так, чтобы после от них ничего не осталось.
Князь Нагой молча слушал разговор воевод, что-то обдумывая про себя. Наконец, он заговорил - не спеша, как подобает главному воеводе:
– Я вот что думаю. Давайте-ка мы, действительно, обманем Болотникова. Прежде всего, сделаем вид, что ничего не подозреваем. Пусть считает, что его ждет легкая победа. Поразмышляем, как нам опередить противника, раз мы знаем о его планах.
Голицын подошел к столу, где сидел Нагой, попросил:
– Вели, Михаил Александрович, позвать сюда писаря с бумагой и чернилами.
Вскоре явился писарь, принес все, что просил боярин, поклонился в пояс и вышел из шатра.
Иван Иванович взял бумагу, разложил ее на столе, обмакнул гусиное перо в чернила, стал быстро что-то рисовать. Все с напряжением ждали, что будет дальше. Закончив чертить, Голицын подозвал всех к столу.
Бояре чинно подошли, стали всматриваться в то, что изобразил князь, а тот начал объяснять свой рисунок:
– Я вот что думаю, бояре. Смотрите: здесь – Ока, с этой стороны мы защищены рекой. С правой стороны – лес, сзади – холмы и овраги. Наши полки находятся здесь. Так вот, воеводы, давайте решим, где чей полк стоять будет.
Нагой, вглядевшись в план, который начертил Голицын, сразу же сообразив и подхватив его идею, начал говорить:
– Здесь, где находимся, мы оставим Серпуховский полк под началом Федора Ивановича Мстиславского. У него стрельцы с пищалями и пушки. Увидев небольшой полк, Болотников ринется его разбить. Тебе, Федор Иванович, стоять крепко и не двигаться ни назад, ни вперед. Пусть бунтовщики начнут тебя обходить. Силы их разделятся, и тогда в бой пойдет Иван Иванович Голицын. Он в это время будет хорониться за холмами. У него в основном конные стрельцы. Я же со своими полками до поры до времени укроюсь в лесу. И как только Болотников разделит свои силы, мы все враз ударим по нему. Ему останется один путь – бежать в реку, вот тут-то мы их и добьем.
– А если он не захочет окружать мой полк, – возразил Голицын, – тогда что делать будем?
– Ничего. Просто тебе нужно стоять насмерть, и ни шагу назад. Пали из пушек, пищалей навстречу ворогу, и он вынужден будет обходить тебя со всех сторон.
– Сейчас же отводите свои полки, куда мы наметили, – распорядился Михаил Александрович.


* * *

Наступило утро. Косматые облака плыли над рекой и лесом. На востоке разгоралась багряная заря.
Кругом стояла тишина, только тихо журчала и плескалась вода в реке. Заря охватила уже почти полнеба. Подул ветерок, зашелестели листьями плакучие ивы вдоль берега. Где-то в камышах большой заводи крякнула утка, и опять наступила тишина.
Иван Исаевич уже был на ногах. Сегодня он надел боевые доспехи. Холодным металлом поблескивали на груди кольца кольчуги.
Испытанная в боях сабля пристегнута на боку. Рядом с ним уже были есаулы, сотники и полусотники. Все ждали команды. Наконец, Болотников, распорядился:
– Поднимайте ребят, да без шума. Надо тихо подойти к стрелецким полкам и неожиданно по ним ударить. Ты, Митяй, возьмешь триста казаков и тихо пойдешь навстречу стрельцам. Разошли везде изветчиков вокруг стрелецких полков и узнай, нет ли где засады, и не приготовили ли нам воеводы неожиданностей. Немедленно сообщай обо всем, что увидишь или покажется тебе подозрительным. Я же со своими казаками пойду на Нагого со стороны леса. А вам, – указав на своих сотников Ивана Аничкина, Алексея Нагибу, Федора Берсеня, – вести своих людей прямо на полки стрельцов. Они будут бить по вам из пушек и пищалей. Вы же сразу в бой не ввязывайтесь. Прежде всего осмотритесь. Разведайте, постарайтесь узнать, нет ли еще у Нагого припрятанных полков. И силы свои не разделяйте. Наступайте на них конницей и врассыпную, как делают кочевники. Потом собирайтесь и снова наступайте на них. Пусть они покажут, чего хотят. А когда надо будет, я поведу своих людей на стрельцов. Ударю по ним, откуда они не ждут. Остальные все идут со мной. И запомните: всем в бой идти по моему разрешению, а если понадобится, то и дружно, без потерь отходить.
– И что это мы будем бегать туда-сюда? – возразил Митяй Беззубцев.
– Да давайте неожиданно вдарим по стрельцам, и весь сказ! Они же все равно даже не подозревают, что мы пойдем на них боем.
– Может, это и так, – задумчиво ответил главный воевода. - Но что-то мне подсказывает, что на стрельцов наскоком идти нельзя. Тем более, еще ночью ко мне пришли люди и сообщили, что в лагере Нагого какое-то передвижение полков. Это меня сильно встревожило. Нам, ребята, ошибки сейчас делать нельзя, иначе загубим все дело. А вдарить мы по стрельцам еще успеем, а пока надо вести себя осторожно, спешить не будем. Пусть ребята узнают, что там впереди.
– Наверно, ты прав, Иван Исаевич, не будем наступать на полки Шуйского сходу, чтобы не попасть в ловушку, – поддержал атамана Алексей Нагиба.
– Ладно, казаки, хватит разговоры вести. Давай, Алексей, веди казаков поближе к стрелецким полкам. В бой не вступать. Посылай дозор вперед, и смотрите, нет ли где засады или других неожиданностей, – заторопил Болотников своих людей.
И вот, в предрассветных сумерках, осторожно двинулись полки и казацкая конница навстречу армии Нагого.
Иван Исаевич повел своих казаков со стороны леса, чтобы прижать стрельцов к реке.
Стояла тишина, и даже дыхание было слышно необыкновенно громко. Густой туман плотно ложился на землю, окутывая серой пеленой лес, людей, поглощая всадников.
Наконец, появились разведчики, которых послал вперед Болотников.
Куланов Алексей легкой рысцой на своем гнедом жеребце подъехал к атаману и сообщил:
– Иван Исаевич Нагой разделил свои полки. Основные силы стоят меж рекой и лесом, другие стали почему-то сзади основных сил, а часть засела в лесу.
– Выходит, они нас уже ждали и подготовили нам ловушку. Кто же мог им сообщить? – задумчиво произнес Болотников. – Ведь о том, что мы выступаем ранним утром, знало очень мало людей. Кто же мог нашему врагу донести это известие?
– Да мало ли болтунов, вот кто-то и обмолвился, а народу всякого к нам приходит много, некоторые не остаются и, сбившись в свою ватагу, идут грабить богатеньких, – возразил Куланов.
– Это, конечно, может быть, но я не думаю, чтобы ушедшие от нас люди пошли и рассказали Нагому, что утром мы пойдем на них в бой. Во-первых, это им ни к чему, а во-вторых, они прекрасно понимают, что их сразу же закуют в колодки. Нет, всего скорее, у нас завелись царские соглядатаи. Надобно приглядеться к ближнему окружению, – рассудительно сказал главный воевода.
– Иван Исаевич! Иван Исаевич! Нагой двинул полки на нас! - возбужденно сообщил примчавшийся галопом на лошади казак.
– С какой стороны двинулись стрелецкие полки?
– Со стороны леса и из засады! Там хоронились ратники Нагого!
– А полки, которые стоят в середине поля?
– Те с места не двигаются и палят из пищалей и пушек почем зря.
Болотников хмыкнул, улыбнулся и молвил:
– Хотели взять нас в клещи и разбить поодиночке, если бы мы разделили свои силы. Но воеводы Шуйского ошиблись. Не такие уж мы дураки, чтобы попасться на их удочку. Затем обратился к казаку:
– Ты вот что, скачи к ребятам, скажи, чтобы быстро отходили и в бой со стрельцами не вступали. Пусть спешно идут к Кромам, но предупреди их, чтобы в город не входили, иначе – возьмут нас в осаду. Собираться будем с правой стороны городка, на холмах, а там поглядим, что делать дальше.

2

Наступили последние золотые деньки августа. Пожелтела листва на березках. Поникла трава у дорог. Притихли леса. Не стало слышно веселого щебета птиц. Тихо, на мягких лапах, подкрадывалась осень. Утренние зори стали холодными. Дни не жаркие, но теплые и ясные. Городок во всей этой осенней красе стоял задумчивый, как бы в преддверии больших событий. Стрелецкие полки Нагого Михаила Александровича подошли к городу. Кромы были окружены со всех сторон стрелецкими полками. На городских стенах маячили дозорные, у пушек хлопотали восставшие.
Князь-воевода в сопровождении свиты князей: Федора Ивановича Мстиславского, Михаила Федоровича Кашина, Ивана Ивановича Голицына и Бориса Михайловича Лыкова – почти вплотную подъехали к центральным воротам городка. Иван Иванович Голицын, задрав голову, крикнул дозорному:
– Эй вы, смерды! Именем государя Василия Ивановича Шуйского, открывайте ворота!
На стене появился дозорный и, позевывая, крикнул в ответ:
– Чего вам, кровопийцы, надо? Вы и так достаточно попили народной кровушки!
Дозорный повернулся спиной к воеводам, похлопал себя по заднице и крикнул:
– Вот вам, а не ворота!
Князь Нагой вздыбил своего гнедого жеребца и, погрозив кнутом, в гневе крикнул:
– Я тебе покажу, сволочь! Будет он нам задницу показывать, дай срок, возьмем городок – всех перевешаем! Лучше подобру-поздорову открывайте ворота!
В это время на стене города ахнула пушка - одна, вторая. Кругом все заволокло едким дымом, запахло порохом. Лошади под воеводами от неожиданности взвились на дыбы, заржали. Свита Нагого рысью пошла от стен городка в свой лагерь. Князь, доскакав до небольшого бугорка, развернул коня в сторону города, в досаде погрозил кулаком в сторону Кром и процедил сквозь зубы:
– Ну ладно, вонючие смерды, я еще с вами посчитаюсь!
Вскоре вся свита собралась вокруг него. Стали обсуждать, что им предпринять, чтобы взять городок.
Мстиславский Федор Иванович, человек горячий, несдержанный, настаивал:
– Да что мы будем смотреть на этих бунтовщиков, давайте сразу пойдем на штурм, и дело с концом!
Но рассудительный и очень осторожный воевода Нагой сказал:
– Нет, воеводы, сразу мы на штурм не пойдем, давайте-ка поживем здесь, перекроем все дороги, чтоб ни одна муха не вылетела и не залетела в город.
Нагой подозвал к себе князя Андрея Семеновича Колочева и предложил:
– Бери полсотни конных стрельцов, скачи день и ночь в Москву, к нашему государю Василию Ивановичу, и сообщи, что мы одержали победу над Болотниковым, разбили и опрокинули его полки, которые в страхе бежали, а сейчас мы осадили город Кромы и в ближайшее время штурмом возьмем его.

* * *

Между тем Иван Исаевич Болотников собрал на холмах свои полки, привел их в порядок. Потерь в его армии не было, он этому радовался и был доволен, что князю Нагому не удалось заманить его в ловушку.
Иван Исаевич решил не торопиться давать бой своему противнику. Как опытный воин, он прекрасно понимал, что князь Нагой увязнет под городком. А он со своими людьми не даст ему взять Кромы.
Главный воевода сидел в шатре с ближними казаками: Иваном Аничкиным, Митяем Беззубцевым, Алексеем Нагибой. Они живо обсуждали сложившуюся обстановку.
– Да! Неудачно прошел у нас первый бой с воеводой Нагим,– вздохнул Аничкин.
– Вот интересно! Откуда они узнали, что мы хотим утром врасплох напасть на них? Сдаётся мне, не заслали ли к нам воеводы своих соглядатаев, – сказал Митяй Беззубцев.
– Все может быть, много к нам сейчас народу приходит, и различить своих и чужих очень сложно. Поэтому давайте сделаем так: из вновь пришлых людей создавать полки отдельно не будем, а будем их распределять в наши полки, и чтобы за новыми людьми был догляд, – рассудительно ответил Болотников.
В это время в шатер стремительно вошел атаман Заруцкий. Было видно, что проскакал он немалый путь. Иван Мартинович подошел к Болотникову и взволнованно произнес:
– Иван Исаевич, через Корочаев к Нагому идет три полка подмоги под командованием воеводы Трубецкого.
Все присутствующие переглянулись. Наступила тишина. Болотников потемнел лицом, в сердцах выругался и сказал:
– Час от часу не легче.– Затем продолжил: – Ну, что ж, будем наблюдать, как воеводы расставят свои силы, что будут предпринимать. А затем решим, что нам делать дальше и когда давать бой царским воеводам. И еще предупреждаю: чтобы ни одна живая душа не знала, о чем мы здесь будем говорить. Не треплите языками, ибо через это приведете себя к погибели.

* * *

Протасов Сергей Борисович, бывший стрелецкий голова, а ныне главный соглядатай в войске Болотникова, к этому времени объединил вокруг себя немало людей, которые пришли в лагерь восставших нажиться и пограбить. Удалось Сергею Борисовичу привлечь на свою сторону и некоторых казаков из окружения Болотникова. Очень близко сошелся он с атаманом Заруцким. Протасов не спешил раскрывать свои планы перед ним, а обдуманно, медленно, но верно старался завести с ним дружбу. Зная слабость Заруцкого к выпивке, он всегда старался его угостить чем-нибудь хмельным. Подносил ему то чарку доброй горилки за ужином, то хорошего вина или хмельные меды. Они много разговаривали между собой, делились впечатлениями обо всем, что происходило в лагере восставших. Помогали ему в этом Федор Савин, и поп-расстрига Харитон. Во время выпивки старались разговорить атамана. Сергей Борисович, подметив высокое самолюбие и независимость молодого атамана, старался больше его похваливать и всячески поощрять свободолюбие и упрямство казака. Делал он это тонко, будто только и радеет за дело царя Дмитрия и главного воеводы Болотникова. Поэтому во время выпивки Заруцкий взболтнул, когда восставшие будут наступать на Нагого. Протасов же немедленно послал Еремея Сыромятина к Нагому с сообщением о времени нападения Болотникова на царские полки.
Сергей Борисович медленно, но верно внедрялся в ближнее окружение Болотникова, чтобы знать обо всех планах восставших. Любой ценой старался выполнить приказ Шуйского, узнавал, существует ли царь Дмитрий. Как он ни старался, как ни вел расспросы среди восставших, никто не мог ничего ответить, никто не видел царя Дмитрия. Все в один голос твердили, что Дмитрий Иванович схоронился до поры до времени и, когда понадобится, предстанет перед народом.
Вот и сегодня главный соглядатай сидел в своем шалашике, попивая вино, размышляя о том, как же ему расспросить Заруцкого, чтобы не вызвать подозрение, о планах военных действий Болотникова.
Сергей Борисович выглянул из шалаша и крикнул Харитона. Тот вразвалочку подошел к своему начальнику и спросил негромко:
– Что изволите, Сергей Борисович?
– Разыщи-ка мне, Харитон, Ивана Мартиновича Заруцкого, я слышал от ребят, что он вернулся из разведки со своими казаками. Пусть скорее идет ужинать, а то вино киснет, и мясная похлебка простывает.
Харитон отправился разыскивать атамана, а Протасов присел на пенек и крепко задумался.
Вскоре появился Заруцкий, с шумом вошел в шалаш, улыбнулся и стал рассказывать:
– Мы узнали, что на помощь Нагому идут три стрелецких полка, и воеводой у них - князь Трубецкой.
Услышав это, Протасов в душе обрадовался, на лице промелькнула радостная улыбка, но, чтобы казак не заметил, отвернул лицо в сторону и печально произнес:
– Не везет нам, Иван Мартинович, видно, жаркий бой будет.
Наливая полную кружку горилки Заруцкому, спросил:
– Что же, интересно, Иван Исаевич делать будет? Ведь силища-то какая у Нагого собралась!
Заруцкий залпом выпил хмельное вино, с аппетитом стал хлебать мясную похлебку, утоляя свой голод.
Протасов не спешил, ждал молча, что скажет его собеседник. Наконец, немного утолив свой голод, Заруцкий ответил:
– А пока ничего, говорит – время покажет. И вообще, после того случая, как нам не удалось захватить врасплох Нагого и мы чуть не попали в ловушку, Иван Исаевич сказал, что отныне о его планах будет знать только ограниченный круг лиц.
Все это очень озадачило главного соглядатая, он думал, что его дела уже налаживаются, а все начало складываться по-другому. Все, придется начинать все сначала. Он понимал, что нужно искать людей из самого близкого окружения Болотникова, но это будет очень трудно сделать.

* * *

Сегодня у главного воеводы праздник. В его лагерь явился с дочерью и женой князь-воевода Телятевский. Как ни сопротивлялся Болотников, как ни отговаривал дочь и жену Телятевского не приезжать в расположение его армии, они все-таки приехали. Зная о том, что положение его еще очень неустойчивое, ему не хотелось рисковать жизнью своей любимой и ее матери. Князь Андрей, виновато улыбаясь, ввел женщин в шатер атамана. Болотников даже растерялся от такой неожиданной встречи. Он и подумать не мог, что Мария с матерью явятся в такое не простое для него время.
Но тем не менее, на лице Ивана промелькнула радостная улыбка. Он пошел навстречу князю Андрею, его дочери и жене, засуетился, не зная, куда их усадить. Наконец, все расселись по лавкам, Болотников немного успокоился, принял появление женщин в его лагере как неизбежность и, обращаясь к Телятевскому, спросил:
– Что ж вы так рано появились? Подождали бы хоть, когда я прогоню Нагого и войду в Кромы. Там было бы уже легче.
– Ты меня прости, Иван Исаевич, но ничего не мог сделать со своей дочерью, как одержимая помчалась к тебе, а за ней и мать. Не хотелось мне оставлять их одних в Путивле. В город вошел царевич Петр, и мы собираемся с ними идти на Елец. Оставлять их там одних опасно.
– Ну, что ж, дело сделано, девать их некуда, будут со мной в походе на Москву. Под защитой моих воинов, не дам их никому в обиду, – сказал, улыбаясь, Иван, с любовью глядя на Марию.
Мария опустила глаза, вся зарделась. Она волновалась, боясь, что Болотников отправит их от себя куда-нибудь в безопасное место. Но теперь была уверена, что все разрешилось в ее пользу, и она остается со своим любимым.
Болотников, выглянув из шатра, подозвал казака, распорядился нагреть воды и принести женщинам, которые удалились в другую половину, отгороженную большим ковром, и занялись своим туалетом, оставив воевод один на один.
– Что у тебя тут произошло? – нетерпеливо задал вопрос князь Андрей.
Болотников молча слушал его, барабаня пальцами по столу.
– Я был уверен, что ты без всяких усилий разобьешь Нагого, – продолжал князь, – он трусливый и бездарный воевода.
– Так бы оно и случилось, и мы бы без труда его разбили, но о наших планах кто-то донес Нагому. Мы чуть не попали в ловушку. Благо, что вовремя отступили и сохранили свое войско.
– Да кто же это мог сделать? – с удивлением спросил князь.
– Видимо, среди нашего окружения появился предатель.
– Надобно, Иван Исаевич, все свои планы держать в секрете и чтобы о них знал только ограниченный круг лиц.
– Да мы уже приняли все меры предосторожности, будем держать ухо востро.
Далеко за полночь затянулась беседа между Телятевским и Болотниковым. Обсуждались многие вопросы, намечался план совместных действий, так как Телятевский с царевичем Петром собирались из Путивля двинуться на Елец.
В конце разговора Болотников с интересом спросил:
– Как тебе этот царевич Петр?
– Конечно, он никакой не царевич, обыкновенный казак-самозванец, тщеславный и жестокий. Тоже стремится сесть на престол. Любит, чтобы его величали царевичем, хотя казаки за глаза смеются над ним. Но управлять им можно. Казак он неглупый, в бою отважный. Я думаю, что Елец мы возьмем без большого труда, да и брать его не надо, он в руках восставших.
Князь встал, потягиваясь, разминая затекшие ноги, молвил:
– Ну что же, Иван Исаевич, заговорились мы тут с тобой, пора отдыхать, иди в шатер. Завтра в обратный путь, а там в поход. Оставляю тебе княжну Марию, – и вышел из шатра.
Иван медленно вошел во вторую половину, где спала Мария. Но как только он подошел к ней, она встрепенулась, открыла глаза, вся засветилась, заискрилась в улыбке, протянула к нему руки и трепетно прошептала:
– Любимый мой, иди сюда! Я очень долго мечтала об этой встрече, вся истосковалась по тебе.
Болотников присел на край мягкой перины, обнял ее, жарко дыша ей в лицо, шептал ласковые слова, чувствуя, как все тело его наливается истомой, он желал эту женщину, осыпал поцелуями ее губы, шею, грудь.
Мария стала торопливо снимать с него одежду, тянула его на себя. Их истосковавшиеся друг по другу тела слились в одном порыве. Сладострастное желание Марии вылилось в горячие объятья, она стонала, прижимаясь к могучему телу Ивана. Для них перестал существовать мир. Их было только двое, он и она. Она плакала, слезы крупными каплями стекали по ее щекам. Мария шептала ему ласковые слова. Они потеряли время, для них сейчас не существовало ни войны, ни людского горя, а была любовь, самозабвенная, бесконечная. Они наслаждались ей, не замечая, что уже подкралось утро. Наступал новый день. Но они не могли оторваться друг от друга, не могли расстаться. Беспокойная жизнь, большие события звали Ивана Исаевича на великие дела.
 
3

Утром воевода Нагой повел свои полки на штурм городка. Стрельцы почти вплотную окружили его. Князь, получив подмогу от Трубецкого, был уверен, что возьмет Кромы без труда. Болотникова с его разношерстной армией он не брал в расчет, считая, что повстанцы разбежались и ушли на Путивль.
Утро выдалось пасмурное. Дул порывистый ветер. По небу низко плыли серые облака. Чувствовалось приближение осени. Ветер гнал по пыльным дорогам листву, трава пожелтела, ночи стали холодными.
Князь Михаил, восседая на вороном жеребце, с пригорочка наблюдал, как стрелецкие полки подтягивались к стенам города. Еще немного, и начнется штурм.
Рядом с Нагим находились воеводы: Юрий Никитич Трубецкой, Федор Иванович Мстиславский и боярин Иван Иванович Голицын. Нагой обратился к князю Трубецкому:
– Юрий Никитич, тебе идти к центральным воротам и поднимать больше шума и треска, чтобы восставшие думали, что штурм начнется с главных ворот. Вам, Федор Иванович и Иван Иванович, – обратился он к Мстиславскому и Голицину,– надобно обойти город со стороны леса, там у них плохо укрепленная стена. Бейте стенобитным орудием по стенам и входите в город.
Тут к свите присоединился Михаил Федорович Кашин, с нетерпением спросил:
– Ну, что? Когда начнем штурм?
Нагой в это время неотрывно глядел на стены города и, не поворачиваясь к вновь прибывшему боярину, приказал:
– Тебе, Михаил Федорович, брать город с левой стороны. Тащите лестницы, подтягивайте пушки и бейте из всех орудий по стенам.
Князь-воевода Нагой перекрестился, тяжело вздохнул и сказал:
– Ну, бояре, с Богом! Велю начинать штурм.
Все быстро помчались по своим местам, где они должны быть в бою и вести штурм городка.
Вскоре стрелецкие полки пошли на штурм города. Ударили пушки, началась стрельба из пищалей. Ратники приставляли к стенам лестницы и лезли вверх. Непрерывно стреляли пушки. Все было в дыму и слилось в один протяжный гул. С визгом ржали лошади. Со стоном падали со стен первые жертвы штурма, как стрельцы, так и восставшие. Начиналась ожесточенная схватка. И во всем этом грохоте, визге лошадей и стоне умирающих невозможно было понять, что происходит вокруг. Но царские воеводы прекрасно знали, что им нужно было делать, куда направлять свои силы.
Штурмующие уже пробились на стены. Завязалась ожесточенная схватка воинов Нагого с повстанцами. Защитники дрались ожесточенно, они боролись за свободу, за лучшую жизнь, за лучшего царя.
Со стороны леса стенобитными орудиями стрельцы пробили стену и уже были готовы ворваться в город. Но восставшие установили несколько пушек напротив пробоин в стене и непрерывно вели обстрел. Все усилия стрелецких начальников войти в город были безуспешны. Как только штурмующие начинали наступать, пытаясь ворваться в брешь в стене, начинался ожесточенный обстрел из пушек. Люди не выдерживали и вынуждены были отступать.
Федор Иванович Мстиславский распорядился подтянуть пушки к пробоине в стене. Вскоре около шести орудий стреляли по защитникам крепости.
И вот стрельцы непрерывным потоком ринулись в город. Много воинов уже было на стене, шла ожесточенная схватка. Но воеводы никак не могли сломить сопротивление горожан. Армия Нагого все больше втягивалась в штурм.
В это время Иван Исаевич Болотников очень зорко наблюдал за всем, что происходит вокруг городка. К нему постоянно подъезжали верховые казаки, сообщая, как идет битва.
Прекрасно понимая, что Нагой неминуемо пойдет на штурм, он заранее к этому подготовился, ожидая, когда царские полки полностью завязнут в битве.
Примчался во весь опор на взмыленной лошади Митяй Беззубцев. Крикнул:
– Иван Исаевич! Городок скоро уже возьмут, давайте выступать на помощь!
Болотников усмехнулся и сказал:
– Пусть берут, для них же хуже будет!
И, обратившись к группе казаков, которые сидели на заседланных лошадях, готовые мчаться по его приказу, крикнул:
– Ну, ребята, скачите по полкам, и пусть они действуют так, как договорились.
Посыльные во весь опор поскакали выполнять приказ главного воеводы. Иван Исаевич тоже вскочил на коня, повернулся к своим казакам, испытанным в боях, крикнул:
– С Богом, ребята!
Лавина казаков ринулась к главным воротам городка.
Воеводы, увлеченные штурмом, сперва даже и не заметили, что восставшие окружили их со всех сторон.
Царские полки попали в сложный переплет. Увидев подмогу, горожане с еще большим ожесточением и воодушевлением стали биться со стрельцами. Сзади наседали полки Болотникова.
Когда стрельцы увидели, что они окружены со всех сторон, их ряды дрогнули, стали отходить, и вскоре всю армию Нагого охватила паника. Как воеводы ни бились, ни старались поднять боевой дух солдат, стрельцы бежали, бросая на ходу оружие, и мчались куда глаза глядят.
Открылись городские ворота, и на подмогу Болотникову вышли защитники города. Все смешалось вокруг. Первое время было непонятно: где стрельцы, где восставшие. Обезумевшие люди дрались, кто чем мог. Кололи, резали друг друга, стреляли из пищали, беспрерывно били пушки. Кругом стоял пороховой дым, пахло гарью и кровью.
Горожане и казаки ожесточенно били своих врагов. Били за свое унижение, за нищенское существование, били за хорошего царя Дмитрия, сражались за хорошую жизнь.
Через некоторое время царские ратники отступили от городка.
Испуганные стрельцы бежали что есть мочи, подгоняемые саблями казаков.
Армия Нагого потерпела полное поражение. Казаки Болотникова преследовали своих врагов более шести миль. Стрелецкие полки были полностью разбиты и стали разбегаться кто куда.

* * *

Елизаров Григорий во время битвы сражался бок о бок со своими ватажниками – Карпушкой и Евсеем. Григорий, обладая недюжинной физической силой, разил саблей стрельцов, приговаривая:
– Это вам за мое разорение! А это вам за мою жену и погибших деток!
Вот на Карпушку навалились два дюжих стрельца. Один схватил его за горло, начал душить. Другой пытался проткнуть тело поверженного пикой. Елизаров, заметив это, ловко орудуя саблей, зарубил обоих нападающих. Он поднял на ноги своего ватажника, крикнул ему на ухо:
– Держись, Карпушка!
И мастеровые, плечом к плечу, двинулись на стрельцов, разя их острой казацкой саблей.
До битвы Протасов со своими людьми находился вместе с ватагой Елизарова. Но как только началась схватка, Григорий потерял их из виду, подумав про себя:
– Наверно, ребята сражаются где-то в другом месте.
Но тут он увидел Сергея Борисовича со своими людьми на порядочном расстоянии и немало удивился.
Протасов вел себя очень странно. Вместо того, чтобы ожесточенно биться с врагами, он что-то говорил людям и посылал их куда-то. Елизаров опять подумал про себя:
– Наверно, выполняет какое-то задание атамана Заруцкого.
Затем надолго потерял его из вида.
В последнее время Елизаров заметил странное поведение Протасова. Вокруг него постоянно крутились какие-то люди, хотя он не был ни сотником, ни полусотником, а был простым воином у атамана Заруцкого.
Однажды он спросил у бывшего стрелецкого головы:
– Откуда, Сергей Борисович, к тебе столько людей идет? Крутится около тебя какой-то незнакомый народ, я даже в нашей сотне их никогда не видел. Чего они от тебя хотят?
Протасов улыбнулся и ответил с деланным безразличием:
– Так, Григорий, разные люди. Их ведь много приходит к Болотникову. Вот и справляются у меня, куда бы им пристроиться и в какой полк.
Этим еще больше удивил Елизарова. Тот даже воскликнул:
– Так на это ж есть у нас сотники, полусотники, есаулы, атаманы.
– Не знаю, Григорий, почему они ко мне идут. Я стараюсь всем помочь. Может, поэтому и приходят ко мне.
После этого разговора Протасов насторожился и стал избегать общества Григория с его ватажниками. А деятельность свою стал вести с большой осторожностью.
У Елизарова же зародились сомнения. Что-то вызывало у него подозрение в поведении бывшего стрелецкого головы. И это сомнение все больше и больше не давало ему покоя. Он даже специально стал наблюдать за Протасовым и его людьми. Но пока ничего особого не было в их поведении, разговоров он их не слышал, поэтому не мог знать, чем занимается Протасов. Для себя он решил, что все-таки разузнает, что же замышляет Протасов.

* * *

Вскоре сражение закончилось. Князья воеводы потерпели полное поражение под Кромами. Было побито более восьми тысяч людей. Стрелецкие полки разбежались. Некоторые стали переходить на сторону Болотникова.
Царские войска отступили к Орлу. Начинался новый этап похода восставших.
Армия Болотникова вошла в город Елец. Повстанцы торжествовали. Народ городка высыпал на улицу, встречая победителей.
Болотников на вороном жеребце, одетый в сверкающие латы, окруженный свитой своих ближних казаков, въезжал в главные ворота.
Народ ликовал. Люди кидали цветы под ноги лошадям. Женщины выносили еду, вино, меды, угощая победителей.
В городе начинался праздник. Кое-где подвыпившие казаки уже горланили песни, обнимая податливых женщин. Болотниковцы наслаждались победой, пили вино, рассказывали о своих подвигах.
Иван Исаевич же не обольщался успехом, он прекрасно понимал, что все может произойти. Он послал несколько сотен казаков в разведку посмотреть, нет ли поблизости стрельцов, велел закрыть ворота, выставил дозоры на городских стенах, приказал немедленно сообщать, если заметят что-нибудь подозрительное. Сотникам, отвечающим за дозоры, было дано строгое указание: сменять почаще сторожевые посты, следить, чтобы никто из них не был пьян.
Вскоре Болотников и его ближние казаки собрались в воеводской. В большой палате были накрыты столы. На столах стояли вина, меды, закуски, жареное мясо, рыба.
Иван Исаевич сидел в центре стола. Разговаривал с Федором Берсенем:
– Ох, атаман, удачно мы погнали шуйских приспешников. Теперь они долго не опомнятся и бежать будут до самой Москвы.
– Ага, обрадовался, – встрял в разговор атаман Заруцкий, – сейчас стрелецкие полки держат путь на Орел. Сотня моих казаков по пятам идут за ними и докладывают, где находится Нагой и его войско.
– Это точно, дальше Орла они пока не двинутся. Рано нам еще радоваться. А для похода на Москву надо хорошо подготовиться, людишек собрать. И как было бы хорошо, если князь Телятевский и царевич Петр возьмут Елец и подойдут к нам на подмогу. Неизвестно еще, какую армию собрал Василий Шуйский и что еще придумали воеводы, – сказал Болотников.
– А может, прям сразу и гнать их до самой Москвы? А то опять соберут воеводы новые полки, и трудно будет нам их выбить из Орла, – добавил Иван Аничкин.
– Может, оно и так. Но говорят: не зная броду, не лезь в воду. Это я вам говорю к тому, что мы не знаем, что нас ждет там, впереди. Если мы хоть раз проиграем битву, народ от нас отшатнется. Поэтому будем ждать, какие вести придут из Ельца, – продолжил Иван Исаевич.
Алесей Нагиба поднял полную чарку вина, крикнул:
– Давайте выпьем за нашу победу! За нашего царя, Дмитрия Ивановича! За нашего главного воеводу, Ивана Исаевича!
Все казаки соскочили с мест, подняли чарки и закричали:
– Любо! Любо!
Начиналось бурное веселье. Казаки радовались победе, пили вино, меды, смачно закусывая мясом, рыбой и всякими закусками, которые наготовили городские женщины.
За столом среди казаков зашел спор о царе Дмитрии. Изрядно подпивший Заруцкий заявил:
– Я вот что думаю, ребята! Коли царь до сих пор не появился в нашем войске, знать, его и вовсе нет.
Берсень стукнул своим могучим кулаком по столу. Видно, вино крепко ударило ему в голову. Затем схватил за грудки атамана Заруцкого, крича:
– Уж это ты врешь, собака! Есть настоящий царь, мы сами у него были с Иваном Исаевичем! Он и назначил его главным воеводой и грамоту ему вручил с указом, чтобы все люди ему подчинялись.
Заруцкий вгорячах хватанул из ножен саблю. Но тут подскочили казаки, заломили обоим руки и растащили в разные стороны.
Гулянка продолжалась. Появились женщины, радостные, разрумяненные от вина и внимания казаков. Те, в свою очередь, пытались обнять их, ухватить за бедра и прижаться к их пышным грудям.
Ударили бубны, заиграли накры. Иван Заруцкий чертом выскочил в центр зала, лихо отплясывая, крутился волчком. К нему присоединились женщины, казаки, и завертелось, закружилось все кругом.
Алексей Нагиба прижал одну из баб в углу. Обнимая ее, целовал в шею. Что-то жарко шептал ей на ухо. Женщина в ответ ему твердила:
– Женишься на мне, буду твоя!
– Женюсь! Женюсь! – с дрожью в голосе обещал казак.
Наконец, женщина сдалась. Казак подхватил ее на руки и понес в одну из комнат воеводской.
Гульба шла по всему городу. Чинилась расправа над богатыми, над сторонниками Шуйского. Из погребов выкатили бочки с вином, с медами. Пили с наслаждением, радовались победе. Довольна была городская беднота. Сегодня они получили все, что хотели: сытную еду, питье и, самое главное – власть над своими богатенькими мучителями.
Люди радовались победе Болотникова, славили отважного воина и чувствовали себя тоже победителями. Они надеялись, что скоро все изменится, что будут жить богато, вольно, и эта радость желаемого заслонила им все. Они еще не понимали, сколько придется пролить крови, сколько будет жертв.

4

Наступил сентябрь. Стояла холодная, сырая погода. Порывистый ветер низко гнал тучи. Часто шли дожди. Все дороги были разбиты, и по ним почти невозможно было двигаться, особенно тащить пушки и телеги с военным снаряжением.
Стрельцы мерзли от холода и недостатка крова, негде было даже обогреться. Уже третью неделю князь-воевода, Иван Михайлович Воротынский, стоял под Ельцом. Первое время ему казалось, что, так или иначе, он все-таки возьмет город. Но горожане, взяв сторону царя Дмитрия, готовы были отчаянно сопротивляться.
Стояла влажная погода, шли мелкие моросящие дожди, что затрудняло взять крепость штурмом, к тому же восставшие отчаянно сопротивлялись, стреляя из пушек и пищалей. В городе было сосредоточено огромное количество оружия и военной амуниции. Весь этот арсенал был создан еще при Григории Отрепьеве, которого теперь в народе называли Лжедмитрием.
Елец имел большое стратегическое значение как центр южной России. Поэтому Шуйский придавал большое значение взятию города и направил к нему немалые силы под командованием воевод Ивана Михайловича Воротынского, Михаила Борисовича Шейна, Михаила Михайловича Салтыкова, Василия Григорьевича Долгорукого. Кроме того, Шуйский посылал увещательные грамоты от имени Марфы Нагой, матери царевича Дмитрия. Но все это никакого воздействия на горожан не оказало. Люди не хотели присягать Шуйскому и не впускали в город стрелецкие полки, ожидая подмоги от Болотникова.
С самого утра Воротынский заседал со своими воеводами в небольшой покосившейся избе. Они думали и обсуждали свои дальнейшие действия.
Михаил Борисович Шеин с самого утра мучился животом. Нечистая вода и несвежая пища сделали свое дело. Закутавшись в шубу, он сидел на лавке с перекошенным лицом. Устав слушать бесполезные разговоры, зло заявил, обращаясь к князю Воротынскому:
– Сколько же мы будем стоять под городом, Иван Михайлович! Когда, наконец, мы его возьмем? Давайте же что-нибудь делать, либо на штурм идти, либо надо уходить отсюда. Иначе подхватим мы тут все чахотку от сырости и грязи. Вон как вокруг все размесили, даже пушки невозможно протащить куда надобно!
– Не получается у нас со штурмом. И уходить отсюда стыдно, столько воевод не могли усмирить чернь! – подхватил разговор Василий Григорьевич Долгорукий.
– Вот что, воеводы, здесь надобно придумать какую-то хитрость, умудриться, выманить их как-нибудь из города, – подхватил разговор Михаил Борисович Шеин.
– Вот и умудритесь, на то вы и думные бояре! – с раздражением ответил Воротынский и продолжил:
– Будем ждать, может быть, погода успокоится, немного подсохнет. Ведь, действительно, невозможно лезть на стены по грязным и скользким лестницам. Поэтому смерды без особых усилий скидывают наших воинов, а сами беспрестанно палят из пушек и пищалей.
Тут дверь избушки с треском и скрипом отворилась. Вошел Савин Федор Иванович, посланник Сергея Протасова – главного соглядатая. Видно было, что он проделал очень длинный путь. Его кафтан был мокрый, весь уляпан грязью.
Воеводы оглянулись, посмотрели на вошедшего. В избушке наступила гнетущая тишина, все понимали, что ничего доброго гонец не принес.
Савин медленно опустился на лавку около входа и, опустив голову, молчал.
Первым опомнился Воротынский и с тревогой спросил:
– Что у вас там случилось? Елец что ли взяли?
– Ага, взяли, – сквозь зубы процедил посланник.
– Так что же там у вас случилось? – опять задал вопрос Воротынский.
– А случилось вот что, воеводы, – медленно, чеканя каждое слово, стал рассказывать изветчик, – в пух и прах Болотников разбил Нагого, стрельцы в страхе бегут на Орел, а дворянские дети бегут по домам. Сам князь Нагой с воеводами еле ноги унесли.
От такого известия воеводы соскочили с мест и вплотную подступили к Савину, пытаясь узнать подробности поражения.
– Да как это так! Ведь недавно Нагой сообщал, что побил Болотникова и вот-вот возьмет Кромы! – тряся бородой, кричал Воротынский.
– Мы уже думали, что они там вот-вот возьмут городок и придут на помощь,– печально заявил Долгорукий.
– Вот и пришли, помогли, – с горечью произнес Воротынский.
Но посланник на вопросы не отвечал. Глаза его слипались, голова падала на грудь.
– Налейте ему вина, – велел Иван Михайлович.
Савину тут же поднесли сулейку с вином. Изветчик медленно опорожнил сосуд. Вместо ожидаемой бодрости от выпитого вина посланник повалился на лавку и захрапел. Воеводы разочарованно разошлись по своим местам, молча сидели с опущенными головами, не глядя друг другу в глаза. Обстановка складывалась не в их пользу.

* * *

Войско царевича Петра и князя Андрея Телятевского спешило к Ельцу. Быстрому движению мешала непогода. Моросящие дожди, разбитые дороги – все это затрудняло продвижение армии.
Царевич Петр и князь Телятевский ехали на лошадях рядом и ожесточенно спорили. Разговор шел о том: идти им на помощь Болотникову или продолжать путь на Елец. Так как князь Андрей сообщил, что Болотников вынужден был отступить от города, Илейка Муромец стал настаивать на том, чтобы немедленно двинуться на помощь главному воеводе.
– Надо, князь Андрей, нам спешить на Кромы. Если Нагой разобьет Болотникова, все наше дело рухнет, – настаивал царевич Петр.
– Иван Исаевич – воин опытный, и в боях с турками в Венгрии он одержал не одну победу. Поэтому помогать ему не надо, он сам справится с Нагим.
– Что же он сразу с ним не справился?
– Потому что кто-то сообщил Нагому о времени наступления Болотникова на стрельцов.
– А если опять кто-нибудь сообщит, когда он будет выступать, что тогда?
– Да никто не сообщит. Теперь Иван Исаевич будет настороже. Да и, наверно, он уже разбил Нагого. Кроме того, главный воевода нам приказал взять Елец. И это мы исполним. Самое лучшее, что мы для него сделаем, – это как можно скорей отгоним от городка князя Воротынского с его полками. Поэтому успокойся и доверься мне.
Царевич Петр в досаде хлестнул плеткой гнедого жеребца, тот встал на дыбы, закусил удила, но опытный наездник быстро усмирил его, он успокоился и пошел рядом с лошадью Телятевского.
– Может, и правду ты говоришь, князь Андрей. Ты опытный воевода. Раз такое дело – идем на Елец.
– Я вот о чем беспокоюсь. Мы ведь уже давненько послали вперед разведчиков, и что-то от них ни слуху, ни духу. А до городка осталось немного. Наверно, верст десять, – с беспокойством проговорил Телятевский.
Но тут они увидели, что навстречу им галопом мчится казак. Лошадь была взмылена, клочья пены падали на землю. Всадник, не доезжая до Телятевского и царевича, круто развернул ее, остановился перед всадниками и торопливо сообщил:
– Воеводы окружили город Елец. Готовятся к штурму.
– Что, уже штурм начали? – спросил князь Андрей.
– Нет. Местные мужики сказывают, что несколько раз они ходили на штурм и все без толку. А сейчас держат город в осаде.
– Знает ли воевода, что мы на подходе? – спросил царевич Петр.
– Нет, не знает и, наверно, даже не догадывается.
– Это очень хорошо, – задумчиво сказал Телятевский. Затем спросил у казака:
– Далеко ли до городка?
– Да недалече, уж рукой подать.
Телятевский обратился к царевичу:
– Если к полудню мы подойдем к городку, сможем ли мы с ходу дать бой воеводам? Как ты думаешь?
– Я думаю, что сможем. Казаки на лошадях еще не устали, а пешие полки только недавно после привала. Так что, сможем мы дать бой стрельцам.
– Тогда сделаем так. Надо остановить движение наших войск на часок, пусть отдохнут, перекусят, выпьют по чарке винца, но не более, – сказал Андрей Алексеевич.
Царевич Петр распорядился:
– Всем остановиться на привал.
Вскоре движение войска прекратилось. Восставшие расположились, как смогли. Кто под кустом закусывал, кто на телеге устроился на отдых. А сильно уставшие тут же засыпали, подстелив охапку соломы. Виночерпии мигом сняли с телег бочки с вином и разливали желающим выпить.
В это время Телятевский и царевич Петр пригласили к себе есаулов и сотников, чтобы обговорить план своих действий.
Все устроились под раскидистой березкой: кто сел просто на землю, кто соломки подстелил – с нетерпением ожидали, что же скажут им князь Телятевский и царевич Петр.
Первым начал царевич:
– Сейчас будем решать, как нам сегодня сходу взять Елец. Стрелецкие полки Воротынского увязли под городком. Самое время неожиданно ударить по нашим врагам, и победа будет за нами. Тогда погоним мы воевод до самой Москвы.
Все приглашенные молча слушали, не встревая в речь Илейки Муромского, зная, что очень он не любит, когда его перебивают.
Тут заговорил Телятевский:
– Я думаю так. Нам надо, не давая опомниться служивым, с ходу ударить по полкам Воротынского. А для этого необходимо со всех сторон их окружить. От неожиданности стрельцы замечутся между стенами города и нами. В это время горожане откроют ворота и тоже ударят по полкам стрельцов. Деваться им будет некуда. Они дрогнут и побегут.
Не прошло и часа, как восставшие двинулись к городу. Из сообщений посланных в разведку казаков князь Телятевский и царевич Петр знали, что Воротынский и его воеводы даже не подозревают о подходе к городу их армии. Поэтому было решено, что царевич Петр со стороны реки со своими казаками незаметно подойдет к лагерю служивых Шуйского, а князь Телятевский поведет полки на лагерь Воротынского с противоположной стороны, охватив город полукольцом. Весь успех плана заключался в быстроте действий и неожиданности.
Уже было далеко за полдень, когда восставшие увидели стены города Ельца. Как было оговорено, князь Телятевский и царевич Петр заняли свои позиции. И одновременно по сигналу двинулись на лагерь царя Шуйского.
В это время в стрелецких полках было полное спокойствие. Кашевары жгли костры, варили еду в котлах. Многие ратники расслабились, прилегли отдохнуть. Кони были расседланы. Никто не ожидал нападения врага.
Князь Воротынский в своей избушке прилег на лавку после сытного обеда и сладко дремал.
Стрельцы заметили восставших, когда они уже вплотную подошли к лагерю служивых, а конница под командованием царевича Петра лихо неслась по лагерю князя Воротынского. В руках казаков, как молнии, сверкали сабли, разя направо и налево стрельцов. Над лагерем нависли смерть и паника.
Стрельцы и воеводы Шуйского, побросав все, и даже оружие, бежали в сторону леса.
Воевода Воротынский, услышав шум, привстал на своей лавке и прислушался.
В это время в избу вбежал Михаил Михайлович Салтыков. Глаза у него были круглые, лицо бледное, губы тряслись.
– Беда! Ох, беда! Иван Михайлович! Давай быстрей собирайся, надобно бежать! – с дрожью в голосе кричал князь. – Лошади уже оседланы, стоят у крыльца! Бросай все, пока не поздно! Супостаты уже в лагере, стрельцы бегут!
– Да какие еще супостаты? – соскочив с лавки, закричал Воротынский, тряся взлохмаченной бородой, трясущимися руками хватая кафтан.
– Да Болотников! Болотников на нас напал!
Князья выскочили на улицу. Хоть оба были в возрасте и грузны, мигом вскочили в седла и тоже помчались в направлении леса.
Кругом шла ожесточенная схватка. Казаки не щадили никого, не брали царских воинов в плен. А жестоко, со злобой, уничтожали врага.
Ворота городка открылись, и ельчане пошли на стрельцов. Они были хорошо вооружены. У них были пищали, сабли, пики.
Зажатые с двух сторон, царские стрельцы, не знали, куда бежать. Сбивались в кучи и просили пощады. Многие падали на колени, протянув руки, кричали:
– Не убивайте нас! Пощадите!
Вскоре лагерь Воротынского был полностью рассеян. Одни разбежались, другие сдались в плен. Кругом стонали раненые, пахло гарью и кровью.
За убегающими было послано пятьсот казаков, которые их неотступно преследовали.
Так бесславно закончилась осада города Ельца воеводами Шуйского.

5

В Москве была смута. В городе нарастало недовольство царем Василием Шуйским. Постоянно откуда-то появлялись грамоты от имени царя Дмитрия, в которых говорилось, что скоро сядет на престол истинный царь и уничтожит всех бояр и кровопийц-воевод, а людям даст волю и счастливую жизнь.
Обращение царя Дмитрия к народу возбуждающе действовало на московитов. Будоражило их умы, призывало к борьбе. Бедный люд: холопы, ярыжки, мастеровые – собирались в толпы. Бурно обсуждали письма и обращения царя Дмитрия.
Сегодня около Кремля собралась огромная толпа народа. Люди кричали, возмущались, требовали хлеба и вольной жизни. Кидали камнями грозили палками и кулаками. Из толпы слышались крики:
– Уходи с престола, самовыдвиженец!
Ворота Кремля были наглухо закрыты. На стенах маячили стрельцы. У пушек стояли служивые с зажженными фитилями.
Царь Василий сидел в кабинете со своими братьями – Иваном Ивановичем и Дмитрием Ивановичем. Сюда же он, вызвал и своего племянника Скопина-Шуйского. Как бы он его не любил, но вынужден был считаться с мнением братьев, которые потребовали, чтобы был приглашен знающий в военном деле и преданный престолу воин. Здесь же присутствовал и архиепископ, Елассонский Арсений.
Обсуждались последние события падения Ельца и Кром.
– Не ожидал я, Василий Иванович, что супостаты разгромят твои полки, а воеводы, словно зайцы, бледные и трясущиеся, прибегут в Москву, вместо того, чтобы с честью и достоинством, не жалея живота своего, защищать отечество. Как бы ни был ненавистен мне этот Болотников, но могу сказать о нем одно – достойный муж, ведающий в военном деле.
– Муж-то он достойный и ведает в военном деле. Но нам от этого не легче. То, что мы потерпели поражение, надо вывернуть так, что мы победили Болотникова и разбили его в пух и прах. Я даже думаю выдать всем воеводам и боярам, участвующим во всех боях, награды и подарки. А особо отличившимся по 12–17 рублей, – перебивая архиепископа, на удивление всем, заявил царь Василий.
Всех присутствующих даже покоробило. А Иван Иванович Шуйский соскочил с места и с негодованием выкрикнул:
– Что же ты удумал, Василий Иванович! Как же это, государева казна будет благодарить трусов и изменников?!
– Ты прав, Иван Иванович. Но народ не должен знать об успехах Болотникова. Ибо от этих известий люди и вовсе взбунтуются и выйдут из повиновения, – грустно ответил царь.
– А ведь он прав. И правильно Василий Иванович придумал, – поддержал Шуйского Арсений.
– Церковь тоже должна нам помочь в делах наших. Нужно в церквях, на молебнах, предать бунтовщиков анафеме. Говорить, что восставшие – это вероотступники, они знаются с дьяволом и, когда захватят престол, будут пользовать всех жен. А с ними идут поляки. Они будут грабить и убивать людей, – обратился к Архиепископу Шуйский.
– Это, государь, мы непременно сделаем. Выполним твои указания. И верно ты подметил, знаются они с дьяволом, раз идут вместе с поляками, вероотступниками и злодеями.
В разговор хотел снова вступить Иван Иванович Шуйский. Царь махнул на него рукой и сказал:
– Погоди, – и заговорил сам: – Нужно нам теперь восстанавливать свое войско. Призвать всех боярских детей, всех служивых, всю верхушку дворянства. Никто не должен остаться в стороне. А кто будет избегать службы и участия в битве, наказывать. Дворян лишать их звания, а простым смердам давать плетей и пытать на дыбе.
Царь на некоторое время задумался. Взгляд его блуждал по палате. Было видно, что он решает для себя какую-то сложную задачу. Затем продолжил:
– Я долго думал над тем, кто же на сей раз поведет нашу армию на брань с супостатами. Так как Болотников, по донесению изветчиков, уже собирается идти на Орел. А там у нас полков почти нет. Кто будет защищать город? Скорей всего придется отходить к Калуге и там сосредоточить наше войско. Собрать нужно как можно больше людей.
Царь встал со своего кресла, стал ходить по кабинету, затем подошел к окну. Пристально вгляделся он в кремлевский двор, как будто ища там кого-то и, видимо, решив что-то для себя, повернувшись к присутствующим, произнес:
– Вам, Иван Иванович и Иван Дмитриевич, и моему племяннику Михаилу Васильевичу Скопину придется возглавить новое войско.
Тех, кого я уже посылал отбить злодеев и воров, не смогли постоять за отечество и даже за себя. С завтрашнего дня начнете готовить новое войско. Надобно послать людей для набора в армию. Обещать им большие подарки и награды за участие в защите отечества.
Тут встал на ноги Скопин-Шуйский. Он выпрямился во весь свой громадный рост, расправил богатырские плечи, смело глядя на царя, страстно заговорил:
– Благодарю тебя, государь, за то, что ты доверил мне большое дело. Я давно мечтал участвовать в серьезных битвах! И не жалея живота своего, буду служить государю и Отечеству!
Такой порыв молодого племянника царю Василию явно понравился. Он самодовольно улыбнулся, погладил свою реденькую бороденку и молвил:
– Что ж, Михаил Васильевич, я рад, что ты доволен своим назначением. И думаю, что ты оправдаешь мое доверие. И не побежишь, как Трубецкой и Воротынский, с поля боя.
Михаил зарделся, как девушка. Ответил царю:
– Я с поля боя не побегу и буду биться до последнего.
– Вот каков воин и полководец будет с вами, – не скрывая язвительность, ухмыльнулся царь, обращаясь к братьям.
– Я же тебе говорил, Иван Васильевич, что знатный из него будет воин и полководец. Он только и бредит о битвах и сражениях. А книги какие толстые читает про все это. Уж навестил Трубецкого и Воротынского, обо всем у них повыспрашивал. Вызнал у них все, что и как, и почему они потерпели поражение, – похвалил Михаила Дмитрий Иванович.
Царь внимательно, даже с уважением, посмотрел на своего племянника. И сказал:
– Это очень хорошо. Сейчас самое главное для вас – организовать новые полки. А я со своей стороны с приказом тайных дел увеличу число изветчиков в армии Болотникова. Пошлю людей к царевичу Петру и Телятевскому. Надо искать пути, чтобы завести свару внутри войска восставших.
– А что там, у Болотникова, Протасов поделывает? Мы ведь давно уже его туда отправили. А людей сколько послано, а денег сколько потратили! И толку никакого нет, – возмутился Иван Иванович.
– Напрасно ты так думаешь. Толк-то как раз есть. Например, Болотников сразу разбил бы Трубецкого, но Сергей Борисович предупредил нас, что на него готовится нападение. По сообщениям гонца от Протасова, я теперь знаю: дело у него движется так, как мы задумали. Он уже вошел в доверие ближнего окружения Болотникова и, надеюсь, скоро будут результаты, – заметил царь.

* * *
 
Екатерина, жена Дмитрия Ивановича Шуйского, ненавидела Марию Буйносову, жену царя, и завидовала ей. Ее раздражало то, что Мария - красивая женщина, и наряды ее царские во много раз лучше, чем у нее.
Она спала и видела себя царицей. И это было вполне осуществимо, ведь старший брат царя, Дмитрий, имел право наследия на престол, если вдруг Василий Шуйский откажется от престола или умрет.
Последние события, которые происходили в Российском государстве, давали ей надежду, что она вполне может стать царицей. Она прекрасно все знала и понимала, что дела Василия очень плохи. Видела, как его ненавидят князья, бояре и простые московиты. Долгими ночами лежала она с открытыми глазами и все думала о том, как можно быстрее завладеть престолом. Все попытки поговорить на эту тему с мужем не увенчались успехом. Дмитрий Иванович отмахивался от нее, как от назойливой мухи. Он крутил пальцем у своего виска и говорил:
– Дура ты! Совсем уже свихнулась на этом престоле. Ты думаешь, что царствовать так просто? Надевать наряды и красоваться пред придворными? Ты посмотри, как страдает мой брат Василий. Каково ему на троне? Ты хочешь, чтобы и я так же страдал?
Неуемная жена отвечала:
– Эх ты, Дмитрий Иванович. Нет у тебя желания властвовать над людьми. Поэтому и бегаешь у брата на побегушках, вместо того, чтобы взять власть в свои руки и убрать этого старикашку.
Князь Дмитрий с возмущением кричал ей в ответ:
– Ты, дура, еще с кем-нибудь не поделись такими мыслями! А то каково мне будет смотреть брату своему в глаза?
После нескольких неудачных попыток поговорить с мужем Екатерина решила действовать сама. Она знала, что среди бояр есть страстные враги царя. Это Голицыны, Романовы. И она решила, объединив всех недовольных князей и дворян, а также поляков, которые были при дворе, сотворить заговор против Василия Шуйского. Но действовать надо было весьма осторожно. Перво-наперво она решила поговорить с Иваном Никитичем Салтыковым, с Василием Тюфяковым и претендентом на престол Василием Васильевичем Голицыным. Кроме того, ей хотелось еще привлечь на свою сторону поляков: Алесницкого Николая, Садовского Андрея и Казановского Владислава.
С боярами решила начать переговоры исподволь, как бы обсуждая царя Василия, его неудачи в битве с восставшими и обещание его пред народом – править по чести и совести, которое он постоянно нарушал.
Встретившись с Иваном Никитичем Салтыковым в кремлевском дворике, она разговорилась с ним о московской жизни, о дождливой погоде и незаметно перешла на обсуждение царя Василия Ивановича.
– Что-то у нашего батюшки царя дела не клеятся. Кругом народ бунтует. Вон уже войско Болотникова на подступах к Калуге. Куда же вы, думные бояре, смотрите?
– Иван Никитич с удивлением поднял бровь, внимательно посмотрел на свою собеседницу и с усмешкой спросил:
– Что ж ты так о своем девере плохо отзываешься?
– Ну, дык что? Хоть он мне и деверь, а толку-то от этого? Если так он будет править, то скоро придет в Москву новый царь. А нас всех порешат, да в монастырь отправят, – и на удивление дерзко заявила своему собеседнику:– Думать вам надо, бояре, того ли вы царя выкрикнули на площади! Ты бы, Иван Никитич, поговорил со своими людьми, да порешили бы, что делать дальше.
Салтыков молча выслушал женщину. Затем ответил осторожно:
– Не мое это дело, Екатерина, царей на троне менять, – и ухмыльнувшись, сказал: – Наверно, своего мужа, Дмитрия Ивановича Шуйского, наметила в цари?
– А что? Разве он плохой боярин? Гораздо умней и дородней Василия. И в ратном деле смыслит.
– Так-то оно так, – задумчиво проговорил Салтыков.– Уж больно много царей метит на несчастный российский престол. И ни от кого толку нет. Идет брань и междоусобица по матушке России уж сколько годов. И, правда, надобно как-то это дело прекращать.
– Верно ты говоришь. У Василия кругом неудачи. Ты все-таки поговори с боярами – Голицыными, Романовыми. Что они там думают? Не пора ли нам взяться за дело?
Боярин тяжело вздохнул, нахмурил лохматые брови, а затем медленно ответил:
– Что ж, Екатерина, я твои пожелания передам боярам. Поговорим мы ладком об этом деле. Как нам жить и быть дальше. А уж что порешаем, я тебе потом сообщу, когда мы все соберемся у кого-нибудь на подворье.
Поляки: Олесницкий Николай, Садовский Андрей и Кохановский Владислав – уединились в небольшом кабинете и обсуждали последние московские новости.
Хозяин кабинета, Олесницкий, обратился к присутствующим:
– Хоть царь Василий всяческий скрывает от всех, что его полки потерпели поражение под Кромами и Ельцом, но я об этом доподлинно разузнал через жену брата царя, Дмитрия.
– И что, так она тебе обо всем и сообщила? – с удивлением спросил Кохановский.
– Представьте себе, что сообщила, но это еще не все, паны. Самое интересное – Екатерина предложила нам участвовать в заговоре против Шуйского.
– Это что-то новенькое! – с удивлением воскликнул Садовский Андрей.
– Что-то мне не верится, как это возможно готовить заговор против брата мужа своего? – немало удивился Кохановский.
– А у русских все может быть. Они меры ни в чем не знают, у них идут бесконечные распри и война меж собой. Сейчас посмотрите, что у них делается. Они после Ивана Грозного царей-то меняют, словно перчатки. Все ищут хорошего царя. Работать не хотят, завидуют друг другу, бунтуют, поджигают и убивают богатеньких, – сказал Олесницкий.
– Я как понял, паны, у русских против царя Василия зреет заговор. И заводилой его является жена царя Дмитрия – Екатерина. В этот заговор уже вовлечены именитые бояре и воеводы, а также и нас пытаются к нему приобщить, – сделал вывод Владислав.
– А может быть, нам, действительно, поучаствовать в заговоре, а потом его использовать в своих целях, – предложил Андрей Садовский.
– Да что вы, паны! – возмутился Кохановский.
– Что ты так испугался? – с усмешкой спросил Садовский.
– Думать, паны, надо, что творите! Вы же знаете русских. Тут начнется такая смута, такая бойня в Москве. А потом во всем этом обвинят поляков. Тогда нас тут всех перевешают или камнями закидают, или порвут на части. Я, паны, думаю вот что. Нам надо о зреющем заговоре доложить царю Василию, – сказал Николай.
– А как мы это сделаем? – быстро спросил Кохановский.
– А очень просто. Пойдем сегодня же к царю Василию и обо всем расскажем. На этом и порешим, – предложил Владислав.
К вечеру того же дня царь знал все подробности предстоящего заговора. Он тут же вызвал к себе Дмитрия Ивановича и его жену – Екатерину, под стражей велел привести бояр: Салтыкова и Голицына.
Василий Иванович сидел за столом в своем кабинете, обхватив голову руками. Напротив, на лавке, восседали брат его Дмитрий и Екатерина. Дмитрий взволнованно теребил свою бороду, грозно поглядывая на свою глупую жену. Та сидела, опустив глаза, и крупные слезы текли по ее щекам.
Царь поднял голову. Грозно посмотрел на своих родственников. Сквозь зубы процедил, обращаясь к Екатерине:
– Как же тебя, дура, угораздило вляпаться в заговор с моими врагами? Сегодня же велю подстричь тебя в монахини. И будешь не задницей вертеть тут, а всю жизнь Богу молиться в монастыре.
Екатерина закрыла лицо руками, зарыдала, истерически выкрикивая:
– Василий Иванович! Это не я! Не я! Это поляки меня сбили с толку! Они хотели, чтобы я участвовала в заговоре! Обещали мужа моего Дмитрия сделать царем!
– Цыть, дура! Вечно ты влазишь не в свои дела! – прикрикнул на жену Дмитрий Иванович.
Царь Василий усмехнулся и спросил:
– Как же это так они тебя вовлекли? Они же пришли ко мне и все рассказали.
– Да врут они все, врут! Специально оговаривают! Хотят, чтобы мы враждовали друг с другом! – выкручивалась женщина.
Царь Василий внимательно посмотрел на своего брата и сказал:
– Вот что, братец, уж больно ты много воли дал своей дурище. И добавил, уже обращаясь к обоим:
– Тебе, Дмитрий Иванович, доглядывать за своей женой надобно, чтоб она дурью не маялась. А тебя, Екатерина, я отстраняю от двора, и пока не попадайся мне на глаза. А сейчас идите.
Как только родственники ушли, Василий Иванович потребовал к себе боярина Ивана Никитича Салтыкова.
Салтыков спокойно и невозмутимо вошел в кабинет и спросил:
– За какую же мою провинность, царь-батюшка, ты меня под стражей к себе велел доставить?
– Сказывают, Иван Никитич, что ты с женой моего брата взялся заговор против меня чинить? Будто с престола меня свергнуть хотите и своего царя поставить.
– Что ты, что ты, царь-батюшка! Как же это может быть? – набожно перекрестившись, стал оправдываться князь.
Василий Шуйский внимательно посмотрел на Салтыкова и потребовал:
– Говори всю правду, Иван Никитич, или я лишу тебя боярства, княжества и отправлю в приказ тайных дел, где тебя с пристрастием допросят на дыбе.
Зная жестокость Василия, боярин, как осиновый лист, затрясся и завопил:
– Да никакого заговора не было! Это дурища, жена твоего брата, Екатерина, завела разговор со мной об этом. Стала говорить, что ты царь–неудачник, что лучше бы на престоле был ее муж. Я ее послушал, послушал, да и пошел к себе на подворье и ничего ей не обещал.
Царю очень хотелось этого Салтыкова, который спит и видит себя на троне, отправить в приказ тайных дел и разорить их княжеские подворья в пух и прах. Но времена были трудные, и он понимал, что в такую смуту своей жестокостью восстановит против себя бояр. И тогда его действительно свергнут.
Выслушав оправдания боярина, царь Василий распорядился Салтыкова и Голицина отпустить с наказом, что они будут молчать об этом. А если еще что-то услышат о новом заговоре, немедленно сообщат ему.

6

День и ночь размышлял Протасов, как ему войти в ближнее окружение Болотникова, чтобы знать все, что происходит в его войсках. В последнее время, как он ни пытал Заруцкого, тот мало, что ему говорил. С удовольствием пил хмельное, ел угощения соглядатая и рассказывал то, что уже знал Сергей Борисович.
Войти в доверие к Болотникову у Протасова никак не получалось. Но однажды его осенила интересная мысль. Он стал разрабатывать ее детально. Думал, что нужно сделать для этого, как поступить. Это неожиданное решение к нему пришло после того, как в лагере Болотникова появились жена князя Телятевского и его дочь Мария. Внимательно присмотревшись к жизни этих женщин, соглядатай понял, что Мария является возлюбленной Ивана Исаевича и решил сыграть на этом. Для исполнения задуманного плана нужна была ситуация.
Армия Болотникова вошла в Орел. Горожане сразу же встали на сторону главного воеводы царя Дмитрия, изгнали из города всех сторонников Шуйского. Чувствуя силу, восставшие изрядно потрясли богатеньких купчишек и их приказчиков.
Полки Болотникова расположились вокруг города. А казаки, основная его опора, расквартировались в городе.
Полки Шуйского отступили к Калуге. А Болотников пока не спешил за ними вдогонку. Ему нужно было собрать побольше сил, привести войско в порядок, переосмыслить свою боевую тактику: когда идти на Калугу и как лучше взять город.
Многие принимали сторону царя Дмитрия, и народ потоком шел к Болотникову, чтобы помочь сесть на престол истинному царю.
Мария и Евдокия чувствовали себя в безопасности. После обеда они любили погулять по городу, а затем уходили в одно из княжеских подворий, которое занимал Болотников.
Наблюдательный Протасов проследил, где бывают женщины, когда они гуляют и когда возвращаются домой. К этому он подключил всех верных людей, которые у него были.
Однажды после обеда Мария и ее мать, как обычно, вышли погулять. Они шли, не торопясь, о чем-то разговаривали. Прогуливались без охраны, так как кругом были казаки, бояться им было нечего. В одном из тихих переулочков города неожиданно на них выскочило несколько человек. Женщины даже не успели что-то сообразить, как их подмяли и стали вязать по рукам и ногам. В это время из-за угла дома выскочил Протасов со своими людьми. Он отважно вступил в бой с разбойниками. Те и другие обнажили сабли. Завязалась жестокая схватка. Но вскоре неизвестные люди не выдержали напора Сергея Борисовича и его людей, пустились в бегство.
Женщины лежали на земле с круглыми от ужаса глазами и бледными лицами. Соглядатай быстро освободил их от веревок, поставил на ноги, стал отряхивать их платья.
В это время прибежали казаки, но разбойники уже исчезли.
Спасители повели женщин к Болотникову.
Он в это время находился в приказной палате с казачьим атаманом Иваном Заруцким и недавно присоединившимися к нему дворянами: Истомой Пашковым и Прокофием Ляпуновым, которые привели в армию восставших большое количество людей. Нужно было решить, под чьим командованием они будут находиться.
Иван Исаевич предложил Ляпунову и Пашкову войти в состав уже большого отряда Заруцкого Ивана. Он им сказал:
– Будете воевать под началом вот этого атамана, – и указал на Ивана Мартиновича.
Атаман, гордый тем, что ему придется руководить дворянами, даже выпятил грудь и высокомерно взглянул на вновь прибывших.
Пашков, посмотрев на казака, усмехнулся и ответил:
– Нет уж, Иван Исаевич. Ни под чьим началом мы не будем. Мы будем сами по себе. У нас очень много людей. Они хорошо вооружены и испытаны в боях. И нам никаких начальников не надо.
Болотников с удивлением поднял бровь, внимательно посмотрел на независимых дворян, состроил недовольную гримасу. Ему никто никогда не перечил. А тут, не успели прийти в его войско, и уже не соглашаются с ним. Но спокойно спросил:
– А как же вы будете воевать в моем войске? Кому ж вы подчиняться будете?
Пашков улыбнулся и ответил:
– А кому ж, кроме тебя? Тебе и будем подчиняться, и воевать от твоего имени и царя Дмитрия.
Потом спросил:
– А где же сам-то царь Дмитрий? Почему его нет в войске? Будь он сам здесь, вся бы Россия всколыхнулась, все до одного пошли бы с ним. А так люди боятся обмана, боятся нового польского ставленника, вроде Гришки Отрепьева.
– Появится царь. Обязательно появится. Подойдем к Москве и появится.
– Дал бы Бог, – задумчиво ответил Пашков.
– Ну что ж, раз уж вы хотите воевать сами по себе и только со своими людьми, то воюйте, – улыбнувшись, сказал Иван Исаевич.
В это время отворилась дверь, и в приказную палату вошли казаки, Протасов со своими людьми, и ввели женщин.
Мать и дочь были перепуганы. Платья на них были помяты. Они устало опустились на лавку.
Болотников вскочил на ноги, подошел к вошедшим и в тревоге спросил:
– Что произошло?
Евдокия дрожащим голосом сказала, показывая на Протасова:
– Вот этот человек спас нас от погибели. На улице неизвестные люди напали на нас, повалили, стали связывать, наверно, хотели выкрасть.
Болотников немало удивился и заявил:
– Откуда взяться тут каким-то разбойникам? Кругом наши люди, все охраняется.
– Ой, не знаю, батюшка, откуда эти разбойники взялись, но нас они перепугали до смерти, – и опять указав на Протасова, сказала:
– Ох, если бы не этот человек, то погибель бы нам пришла.
Сергей Борисович, опустив голову, скромно молчал.
Главный воевода подошел к соглядатаю вплотную. Посмотрел ему внимательно в глаза и стал благодарить:
– Век буду помнить твою услугу. Кем ты тут у меня служишь?
– Простым воином, как и все, борюсь с нашими врагами. Хочу, чтобы истинный и хороший царь сел на престол Российский.
Иван Исаевич с уважением посмотрел на Протасова. Затем сказал:
– Приходи сегодня вечером к нам на ужин, познакомимся поближе. Я умею ценить верных людей.
Сергей Борисович скромно ответил:
– Да как, атаман, можно ли мне, простому воину, к тебе в дом?
Болотников спросил у спасителя:
– Как тебя зовут? Как величать по батюшке?
– Зовут меня Сергей Борисович, фамилия моя Протасов, – четко ответил соглядатай.
– Таким людям можно приходить ко мне в дом. Жду тебя вечером.
Затем обратился к Заруцкому:
– Ты у меня ведаешь охраной и разведкой, поэтому сделай так, чтобы женщины без охраны по улице не ходили. С этого дня строго с тебя спрошу.
– Не надо строго с меня спрашивать, я и так буду выполнять твое поручение и охранять таких красивых женщин.
Болотников улыбнулся, погрозил пальцем и сказал:
– Я тебе!
Все рассмеялись шутке воеводы.
Женщин сопроводили в подворье. А Протасов, исполнивший все, что задумал, радостно ликуя в душе, пошел со своими людьми в воеводскую, чтобы переосмыслить дальнейший ход действий.
 
* * *
 
Вечером в резиденции Болотникова состоялся ужин, куда пригласили только ближних людей из окружения первого воеводы.
В просторной и светлой палате были накрыты богатые столы с крепкими напитками, заморскими винами и медами. На столах красовались закуски, жареные целиком поросята, рыба и всякая снедь. Чувствовались приятные ароматы пряностей, жареного мяса.
Во главе стола восседал Иван Исаевич. Лик его был светел, он улыбался. Рядом с ним находились близкие ему люди.
Мария, его возлюбленная, была особенно красива сегодня: с румянцем на лице, глаза ее сияли. Она сидела рядом с любимым. Из-за его забот и военных дел они виделись редко, и вдвоем им приходилось находиться урывками.
По правую руку находились Митяй Беззубцев, Алексей Нагиба, Федор Берсень и атаман Заруцкий. Были приглашены бывшие помещики: Истома Пашков, Прокопий Ляпунов и Сергей Борисович Протасов, а также личный лекарь первого воеводы, Фридрих Фидлер.
Ужин протекал в дружеской обстановке. Много говорилось о победе повстанцев под городами Кромы и Ельцом. Обсуждались и строились планы действия армии Болотникова в будущем походе на Калугу. Предстоял нелегкий путь, возможные битвы. Хотя все знали, что вокруг лежащие города приняли сторону царя Дмитрия.
Пили за здоровье справедливого царя, Дмитрия Ивановича, за главного воеводу, Болотникова Ивана Исаевича, и за свои победы.
Протасов внимательно наблюдал и присматривался к гостям. Как опытный разведчик, он нутром чувствовал, с кем ему нужно завести знакомства и попытаться склонить на свою сторону. Особое внимание он обратил на вновь прибывших дворян, Пашкова и Ляпунова, и сразу же подметил, как эти два дворянчика не захотели сидеть рядом с казаками и держались особняком. Не прошел мимо его внимания и лекарь Болотникова. Этим человеком он решил заняться особо, ведь через него можно будет легко убрать главного воеводу.
Сергей Борисович во время ужина подсел к дворянам, Ляпунову и Пашкову, дабы завести с ними непринужденный разговор. Крепкие напитки развязали языки, и вскоре Протасов уже знал, почему они перешли на сторону Болотникова, ибо ненавидели царя Василия, считая его самовыдвиженцем.
Истома Пашков, уже изрядно выпив, рассказывал:
– Когда мы займем Москву, я сам лично рассчитаюсь с Шуйским за то, что он казнил моего брата, обвиняя его в том, что он изменил государю, служа Отрепьеву. А сам, подлец такой, гнул спину перед поляками и перед Лжедмитрием.
– Многих дворян и князей обидел Шуйский, лишил их званий и чинов. Народу давал клятву, что не будет казнить и лишать наследства родственников провинившихся. Обещал ведь перед Богом, а на поверку вышло, что обманул он и Бога, и народ – всех, кто ему служит, – добавил Ляпунов.
– А под чьим началом вы будете служить? – спросил Протасов.
– А ни под чьим, – ответил Ляпунов.
– Мы сами себе воеводы. Сами будем решать, что нам делать, – добавил Истома.
Все, что говорили его собеседники, не прошло мимо главного соглядатая. Он заметил, что между Болотниковым и этими дворянами уже намечается конфликт. Протасов прекрасно понимал, что в войске не может существовать другое войско и жить само по себе. А для себя решил, что этих дворянчиков он обязательно перетянет на свою сторону, и был уверен в этом. Прежде всего он решил внедрить своих людей к Пашкову и Ляпунову, чтобы знать, что происходит у них в полках.
Сегодня главный соглядатай радовался, так как дело его сдвинулось с мертвой точки.
 
7
 
Наступил сентябрь 1606 года. Погода стояла холодная. Темные свинцовые тучи низко плыли над Калугой. Дул холодный ветер. Вода в Оке потемнела. В заводях кружила опавшая листва и иногда слышался всплеск крупной рыбы. Вокруг города и вдоль реки стояли пожелтевшие плакучие ивы. В лесу виднелась багряная и ярко - желтая листва, поникла трава. Не слышалось пения птиц. Только черные вороны громко, вызывающе каркали, собираясь в крупные стаи. Осень вступила в свои права.
Огромная, разросшаяся армия повстанцев двигалась к городу.
По распоряжению Болотникова полки восставших остановились на берегу Угры. Необходимо было осмотреться, провести разведку, для того чтобы узнать, что происходит в городе.
Тут же была послана сотня казаков, которая переправилась через реку и направилась к Калуге. Ее возглавлял лихой атаман Заруцкий.
Казаки беспрепятственно подъехали почти под самые стены города. Осмотрели укрепления, а также, где, с какой стороны легче всего будет штурмовать город.

* * *

В воеводской после обильного обеда сладко дремал на волчьей шубе Дмитрий Иванович Шуйский. Снилась ему его молодая жена Екатерина. Одета она была в черное платье. Глаза у нее были печальные. Слезы градом катились из глаз. Она манила его рукой к себе, все время куда-то отдаляясь. Князь бежал за ней, просил остановиться, но женщина провалилась в бездонную яму с криком:
– Уходи отсюда! Тебя ждет погибель!
Дмитрий Иванович зарыдал, но чья-то сильная рука навалилась на него, стала трясти и душить.
– Дмитрий Иванович! Дмитрий Иванович! Проснись! Да проснись же ты наконец! – будил воеводу Иван Михайлович Воротынский.
Шуйский открыл глаза, соскочил с лавки, стал вытирать слезы, которые бежали по щекам. Придя в себя, он спросил:
– Что такое, что произошло? Что ты меня трясешь?
– А то произошло! Болотников переправляется через Угру и подступает к городу. С ним идет огромная армия. Тысяч двести воинов.
От этих слов глаза князя Дмитрия округлились. Он побелел лицом. Суетливо стал искать кафтан, а найдя его, никак не мог попасть в рукав. Пот градом катился по его лицу. Он в изнеможении сел на лавку, вспоминая приснившийся ему сон, разговаривая сам с собой:
– Ох, не зря предупреждала меня Екатерина. Видно, правда ждет меня здесь погибель. Надобно что-то делать.
Он соскочил с лавки как ошпаренный, закричал:
– Надо выводить полки из города и отступать!
Иван Михайлович Воротынский от удивления даже рот раскрыл и, заикаясь, спросил:
– Да как же это так, Дмитрий Иванович! Побойся Бога! Куда же будем отступать? На Москву побежим, что ли?
– Не побежим мы на Москву, но и здесь оставаться не будем. Ибо возьмет нас Болотников в клещи. Осадит город и не даст нам отсюда выйти. И мы не сможем дать ему настоящего боя.
Иван Михайлович на время задумался, с трудом соображая, что лучше – сидеть в городе или выйти в поле, в открытый бой с врагом.
– Что стоишь? – закричал Шуйский.
– Давай, иди, распорядись, чтобы все полки покинули город! И немедленно!

* * *

Болотников уже почти подходил к Калуге, когда навстречу ему, во весь опор, примчались казаки, посланные в разведку. Заруцкий лихо подскочил к первому воеводе. Разгоряченный конь, всхрапывая, пытаясь закусить удила, встал на дыбы, но сильная рука атамана осадила его. Атаман подъехал вплотную к главному воеводе и радостно сообщил:
– Иван Исаевич, воинство Шуйского бежит из города. Воеводы выводят свои полки и уходят от Калуги.
– Ну что ж, это очень хорошо, – улыбаясь, сказал Болотников, а затем добавил:
– Этого я от них и хотел. И как это воеводы сами додумались помочь мне, ведь с крепостью пришлось бы долго возиться, с ходу такие огромные стены не возьмешь. Я боялся, что могу застрять под городом, а в это время подойдет подмога князю Шуйскому. И тогда бы пришлось разделять свои силы. А они, смотри-ка, догадались, что мне нужно.
– Знать, бой будем давать царским полкам в поле, – радостно сказал казачий атаман Заруцкий.
– Ты вот что, давай скачи и сообщи всем, чтобы армия наша остановилась на отдых. Пусть царские полки выйдут из города, не надо им мешать.

* * *

Когда царские полки ушли, Болотников послал Заруцкого проследить их движение, а сам дал приказ – входить в город.
Горожане ликовали. Многие жители вышли на стены, торжествующе кричали:
– Слава царю Дмитрию Ивановичу! Слава Болотникову!
Стреляли из пищалей и пушек, приветствуя повстанцев.
У ворот их встречали жители города с хлебом и солью. Могучий мастеровой, с окладистой бородой, улыбаясь, вышел навстречу, держа на подносе огромный каравай. Болотников легко спрыгнул с коня, поклонился на три стороны, расцеловался крест-накрест по русскому обычаю с мастеровым. Отломил кусочек хлеба, обмакнул в солонку и положил в рот. Ивану Исаевичу тут же поднесли чарку вина. Он залпом выпил ее, крякнул, расправил усы, бросил о землю кубок и крикнул:
– Жители города Калуги! Я вас поздравляю с освобождением от полуцаря и самовыдвиженца Шуйского! Отныне надеюсь, что вы верой и правдой, не жалея живота своего, будете служить нашему царю - Дмитрию Ивановичу!
– Слава первому воеводе! Слава нашим освободителям! – ревела толпа.
Болотников легко вскочил в седло своего коня и торжественно въехал в ворота города Калуги.
Начинался новый период восстания, который нес немалые заботы, жертвы и лишения противоборствующим сторонам. Предстоял очень трудный путь к Москве.
На следующее утро Болотников от Заруцкого уже знал, где остановились стрелецкие полки. Это место было при впадении Угры в Оку, в семи верстах от Калуги. Здесь было соединение царских полков Ивана Ивановича Шуйского, Юрия Никитича Трубецкого, Ивана Алексеевича Хованского, Ивана Алексеевича Барятинского. Место было как нельзя удачным для битвы. Болотников сразу же оценил выгодное для себя расположение царских полков. Он собрал в приказной палате ближних своих помощников: Митяя Беззубцева, Федора Берсеня, атамана Заруцкого и дворян – Истому Пашкова и Прокопия Ляпунова. Речь шла о немедленном наступлении на войско Ивана Дмитриевича Шуйского. Перед тем как обсуждать план действий, первый воевода предупредил всех:
– Все, о чем мы будем здесь говорить, должно остаться в тайне. Никто не должен знать о наших планах, иначе мы загубим все дело. А нам, ребята, особенно сейчас, нужна победа, чтобы люди верили нам, народ шел за нами, чтобы вся Россия поднялась на священную войну за правое дело царя Дмитрия.
– Иван Исаевич, когда же все-таки появится царь? Ведь он должен быть с нами и вести в бой людей, – перебив Болотникова, выкрикнул Пашков.
– У людей уже зародилось сомнение – есть ли государь вообще? Или мы опять воюем за какого-нибудь самозванца, которого нам толкают поляки? Мы одним Гришкой сыты по горло, – подхватил Ляпунов.
Болотников на какое-то время смутился, но быстро нашелся что ответить.
– Я уже написал Дмитрию Ивановичу, чтобы он прибыл к нам в войско. Наверное, вскоре явится.
– Ну, это другое дело, – поддержал Болотникова Заруцкий.
– Давайте-ка лучше обсудим, как действовать дальше. А царские дела не нам обсуждать. Как царь порешит, так оно и будет. Понадобится ему здесь быть – появится, – поставил точку в рассуждениях присутствующих Болотников и продолжил: – Вот как я думаю вести бой. Ляпунов со своими полками обойдет слева, а Пашков справа стрелецкие полки. Я со своими казаками ударю с фронта. Заруцкий, Митяй Беззубцев, Федор Берсень и Алексей Нагиба будут до поры до времени скрываться в засаде, в лесу. Одновременно я, Пашков и Ляпунов ударим по царским полкам и будем прижимать их к реке, деваться им будет некуда. И если мои ребята и воины Пашкова и Ляпунова не выдержат напора царских ратников, то засадные полки пойдут в наступление. И мы опрокинем сопротивление наших врагов. Вот таков мой план. Если у кого-то есть другой, предлагайте. В приказной палате стояла тишина. Никто не проронил ни слова.
– А что, неплохой план. Когда выступать будем? – первым заговорил Пашков.
– Куда еще лучше то? – поддержал его Митяй Беззубцев.
– А выступать будем сейчас же.
Все с удивлением посмотрели на Болотникова.
– Да. Да. Пока еще враги наши не окрепли духом. А вы сами знаете, у страха глаза велики. Сейчас они в панике, и надо пользоваться этим. Ну что, ребята, по коням? Выступаем, – закончил свою речь главный воевода.
К полудню войско Болотникова сосредоточилось так, как намечалось по плану. Полки Шуйского были окружены с правого и левого флангов. Первый воевода со своими казаками был готов ударить стрельцам в лоб. Битва состоялась в семи верстах от Калуги, где сливались Угра и Ока.
По сигналу восставшие ринулись в бой. Засадные же полки до поры до времени находились в укрытии. Казацкую конницу повел сам Болотников. В бешеной скачке казаки неотвратимо неслись на царские полки. В руках у них, как молнии, сверкали клинки.
Шуйский не ожидал нападения. Его воины не были готовы к бою. По его предположению, Болотников должен был наступать на следующий день или через день.
Конница опрокинула первые ряды стрельцов, ворвалась в лагерь, и казацкая сабля стала гулять по врагам, разя их.
Иван Исаевич, окруженный ближними казаками: Иваном Аничкиным, Иваном Терехой, Кулановым Алексеем – сражался в первых рядах. Казаки зорко охраняли своего предводителя и старались отразить любую опасность, угрожающую главному воеводе. Да и сам Болотников был искусный воин, храбрый, отважный, человек недюжинной силы. Он дрался, как лев, устилая трупами дорогу перед собой. Стрельцы, завидев такого яростного воина, шарахались в сторону, боясь смертельных ударов казацкой сабли.
Люди в ожесточенной схватке забыли обо всем. Для них существовало только лицо врага. Кругом была кровь, стоны и смерть.
Они умирали с последними словами:
– О, Господи! Мамочка!
Вокруг были перекошенные злобой лица. Люди сплелись в жестокой схватке, не жалея, не щадя друг друга.
Григорий Елизаров со своей ватагой сражался недалеко от Болотникова. Его зоркий взгляд постоянно следил за воеводой. И вот он увидел, как один из повстанцев прицелился из пищали в Ивана Исаевича. Еще мгновение и прогремел бы выстрел. Григорий саблей плашмя ударил его по голове. Мужик зашатался и упал, обливаясь кровью. Елизаров был немало удивлен, рассуждая про себя:
– Как же это так? Или воин ослеп, или с перепугу потерял рассудок? Почему же он стрелял в первого воеводу? Григорий навалился на незадачливого воина, схватил его за глотку и закричал:
– Ты что ослеп? Не видишь, куда целишься?
Неизвестный с трудом открыл глаза, плюнул в лицо Елизарова и прошептал:
– Сволочи, как я вас ненавижу!
Елизаров все понял. Это, по всей видимости, был изветчик царя Шуйского, подосланный убить Болотникова. Он выхватил из-за пояса нож и ударил соглядатая в грудь.
А кругом шла яростная схватка. С флангов ударили ратники Пашкова и Ляпунова. Полки Шуйского смешались, дрогнули и в панике помчались с поля брани.
В этот день было побито огромное количество царских воинов. Более чем стотысячная армия была разбита в пух и прах. Сам Дмитрий Иванович Шуйский мчался на взмыленном коне в окружении своей охраны и уцелевших воевод.
Бешеная скачка по лесной дороге продолжалась долго. Царские воеводы пытались как можно дальше уйти от преследователей. Когда изможденные кони уже начали падать, воеводы на некоторое время остановились у ручья, чтобы дать передохнуть лошадям и самим перевести дух.
Дмитрий Иванович присел на сваленное дерево. Волосы и борода его были растрепаны, бледное лицо искажено страхом. Крупные слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он обхватил голову руками, вцепившись в волосы, повторял:
– Будь ты проклят! Сволочь поганая! Нет ему уему, прет и прет вперед! И никто его не может остановить! Как я буду смотреть брату в глаза, что скажу ему в свое оправдание? Ведь предупреждал же он меня – не торопись, подожди, когда подойдут остальные полки. Но не послушался я его, хотел проявить себя, показать, какой я искусный полководец. Вот и показал!..
Дмитрий Иванович в досаде стукнул кулаком об колено, сквозь зубы процедил:
– Сука проклятая! Будь он проклят, этот Болотников!
Убиваясь в своем горе, боярин не заметил, как к нему подошли его охранники, один из них сказал:
– Дмитрий Иванович, пора. Кони немного передохнули. А то беда будет, если супостаты нас настигнут.

8

Уже наступила осень, а войско Телятевского и войско царевича Петра не уходили из города, хотя нужно было давно уже спешить на помощь Болотникову. Илейка Муромец на первых порах рвался в бой, ему хотелось идти за главным воеводой. Он боялся, что Иван Исаевич займет Москву и без него поделят власть, а он останется ни при чем. В отличие от него, князь Телятевский не спешил идти на помощь Ивану Исаевичу. Как опытный боярин, прошедший коридоры царской власти, он прекрасно понимал, что победы усилят власть Болотникова, а он этого не хотел и всячески откладывал поход своих войск к Калуге. Зная приверженность царевича к вину и женщинам, Телятевский постарался обеспечить ему праздную жизнь. Он всячески поощрял поклонение перед Илейкой, называя его царевичем, в войсковой палате организовал для него трон, круг придворных и целый гарем женщин.
Видя разгульную жизнь предводителя, его казаки тоже не терялись, бражничали, грабили богатеньких, насиловали женщин. И вскоре обстановка в городе стала накаляться. Жители приходили жаловаться на грабеж и бесчинство воинов-освободителей. Телятевский обещал им, что все это прекратится, виновных накажут. Но ничего не предпринимал, чтобы прекратить беспорядки.
Утром, войдя в войсковую, которую занимал царевич Петр, князь Андрей не обнаружил его там. Тогда он прошел в спальню Илейки, открыл дверь, чтобы выразить свое возмущение, и увидел следующую картину. Илейка спал посередине кровати, совершенно обнаженный, а рядом прикорнули три женщины, в чем мать родила. Князь с удивлением воскликнул:
– Вот это аппетитик у нашего царевича!
От неожиданности женщины с визгом соскочили с кровати, похватали свои платья и убежали в другую комнату.
Илейка медленно открыл глаза, почесывая волосатую грудь, затем, завидев Телятевского, спросил:
– Чего пришел-то так рано? Всех моих бабенок распугал.
– Да ведь скоро уже обед будет, а ты все дрыхнешь со своими возлюбленными.
Царевич медленно сел в своей кровати и, схватившись за голову, застонал:
– Ох, голова моя головушка!
– Поменьше вина надо пить, и голова болеть не будет, – нравоучительно сказал князь.
Илейка потянулся за ендовой с терпким медом. Стал медленно пить. Затем, наконец, осушив всю посудину, спросил:
– Чего делать-то будем?
– А то делать. Надобно готовиться к походу.
– Я тебе уже давно говорил, что надо немедля выступать на помощь Болотникову. А ты постоянно меня сдерживал, говорил, что еще рано, успеем. А теперь что заторопился?
– А заторопился я, потому что в городе у нас плохи дела с жителями. Ты знаешь о том, что вчера твои казаки устроили? Захватили подвалы с вином, выкатили бочки и устроили гульбу. Потом в подпитии изнасиловали трех замужних женщин. Так вот, на площади собралась огромная толпа народа и требует выдать виновных для расправы.
Сообщение князя сразу же отрезвило царевича. Он стал быстро одеваться, матерясь и ругая своих незадачливых воинов.
– Вот сволочи, вот суки, что натворили. Щас пойду, собственными руками удавлю.
– Что сам творишь, то и казаки твои делают. Вон, одной бабы тебе мало, так ты с тремя в постель завалился.
Илейка в ответ усмехнулся и сказал:
– Так это по согласию, и бабы незамужние.
– Вот так, царевич. Прекращай бражничать. Будем выступать на Калугу. А на пути у нас еще много городов: Епифан, Гремячьи, Венеф. Мы не знаем, перешли ли они на нашу сторону, или их придется брать. Так что, нам еще надо дойти до Болотникова.

* * *

Тайная встреча изветчика Протасова с лекарем Болотникова, Фридрихом Фидлером, должна была состояться в полдень. Сергей Борисович нервничал. Хотя цель встречи он лекарю не раскрыл, а просто пригласил его к себе в шатер выпить вина и поговорить. Он всесторонне обдумал, как ему не в ущерб себе и не теряя времени, склонить на свою сторону Фридриха. Еще вчера к Протасову пробрался гонец от Шуйского. Он сообщил ему, что Василий Иванович, царь всея Руси, очень недоволен его работой, нужно действовать, а то результатов почти никаких нет. И передал ему коробочку, в которой находился смертельный яд, со словами:
– Царь повелел отравить Болотникова, чтобы он больше не мутил народ.
Протасов молча выслушал гонца. Принял коробочку, затем сказал:
– Передай Василию Ивановичу: сделаю все, что в моих силах. Я здесь не бездельничаю, пусть он сам попробует побыть в этом проклятом котле. Вон у него какая армия, больше ста, тысяч воинов. А Болотников разбил их и под Кромами, и под Ельцом, а теперь и под Калугой и скоро, видимо, двинется к Москве.
– Вот этим-то и обеспокоен царь Василий.
Гонец достал объемистый кожаный мешочек с золотом, передал изветчику со словами:
– Сам не сможешь, подкупи человека, но сделай так, чтобы убрать Болотникова.
– Убрать-то его, конечно, можно, но что толку? Не будет Болотникова – есть царевич Петр. Вот уже поговаривают, что скоро царь Дмитрий явится в войско. Так что, повстанцев уничтожением их первого воеводы не остановить.
– Я, конечно, сообщу все твои слова Шуйскому, мое дело маленькое, то, что мне приказали передать, я сделал. А твое дело – исполнять.
От мыслей его отвлек вошедший в шатер Харитон. Он сказал:
– Сергей Борисович, пришел лекарь Болотникова, Фридрих Фидлер.
– Тогда зови его сюда.
Вскоре в шатер вошел Фидлер. Это был сухопарый, уже в возрасте, немец. Его длинные волосы спадали до плеч. Голубые глаза были насторожены. Он с любопытством оглядел шатер Протасова. Главный изветчик пригласил его за дощатый стол, на котором красовались закуска и бочонок с вином. Лекарь присел на лавку, спросил:
– О чем говорить будем?
– Да так. Давай-ка для начала выпьем винца, тогда и поговорим.
– Давай выпьем, – согласился Фидлер.
Протасов ловко разлил по чаркам вино и торжественно сказал:
– Выпьем за нашу с тобой дружбу!
Собеседники залпом выпили вино, стали закусывать. Через некоторое время изветчик опять предложил выпить. Лекарь согласился и после второй чарки заметно захмелел. Язык его стал заплетаться. Он стал хвалиться, какой он искусный лекарь и как много вылечил людей. Сергей Борисович на вино не скупился, все подливал и подливал своему гостю. А когда тот дошел до кондиции, прямо ему заявил:
– Ты хочешь очень много золота? Хочешь быть богатым и ни в чем не нуждаться?
– О, очень хочу быть богатым. У меня в Германии семья бедная. Я хочу там купить дом. Вот поэтому приехал в Россию на заработки.
– Так ты хочешь вот щас получить деньги и в ближайшее время вернуться домой?
– Очень хочу. Только что я для этого должен сделать?
– Самую малость.
Протасов вытащил коробочек с ядом, протянул Фидлеру со словами:
– Надобно этот яд положить в питье или лекарство Болотникова. У него как бы наступит горячка, он заболеет и вскоре умрет.
– Это очень рискованное дело. Если узнают, что это я сделал, меня казаки изорвут на мелкие кусочки.
– Кто ж узнает, если ты сам никому не скажешь? Сегодня и подсыпь ему яд.
Лекарь бросил жадный взгляд на золото, Сергей Борисович перехватил его и раскрыл кожаный мешочек. Ярко заблестели золотые монеты. Фридрих Фидлер был в смятении. Он не знал, что делать, отказаться ему или взяться за это дело. Уж больно заманчиво было предложение соглядатая, но желание поскорей вернуться домой еще сильнее. Дрожащей рукой он взял мешочек, и от ощущения его тяжести и ценности у него помутился разум. Он с трудом вымолвил:
– Хорошо, я возьмусь за это дело.
Утром Фидлер проснулся с жестокого похмелья. Во рту было сухо, мутило, голова болела. Он с трудом встал с постели. Выпил из ковша холодной воды и снова прилег. Лежа он начал вспоминать, что же произошло вчера. А когда вспомнил, что согласился отравить Болотникова, его прошиб холодный пот. Лекарь соскочил с кровати, заметался по своей комнате не зная, что делать. С золотом расставаться было жалко, но и Болотникова ему не за что было травить.
После долгих размышлений он решил пойти к главному воеводе и признаться во всем. Он медленно оделся, взял проклятый мешочек с золотом, яд и направился в подворье, где жил главный воевода. В это время за ним незаметно шмыгнула тень Харитона. Он, тайно скрываясь от взора Фидлера, последовал за ним.
Подойдя к дому, Фидлер узнал от казака, стоящего при охране ворот, что Болотников уехал с сотней казаков на разведку. Тогда он попросил позвать Евдокию, мать Марии. Скоро женщина вышла навстречу лекарю и спросила:
– Что ты, Фридрих, не заходишь в дом?
Лекарь затоптался на месте, потом с трудом сказал:
– Меня подкупили за золото отравить Ивана Исаевича.
– Да ты что? – с удивлением спросила женщина. – Кто же это?
Лекарь оглянулся по сторонам, но Харитона не заметил, который стоял за углом рядом и слушал их разговор.
– Я сам лично все расскажу главному воеводе. Когда он вернется?
– Обещал завтра к полудню.
– Вот тогда я ему все и расскажу, – пролепетал лекарь и, понурый, побрел домой.
Женщина, покачав головой, проговорила:
– То ли пьян лекарь, то ли и правда задумали отравить Ивана Исаевича?
Вслед за Фидлером снова шмыгнула тень Харитона. И соглядатай след в след продолжил за ним путь.
Лекарь стал уже подходить к крыльцу своего дома, как из-за угла навстречу ему вышел Харитон. Фридрих понял, что ему сейчас предстоит умереть или драться с ним. Но человек Протасова не проявлял никакой агрессивности. Он улыбнулся немцу и сказал:
– Я тут тебя давно поджидаю. Сергей Борисович звал тебя, хотел с тобой поговорить. Фидлер, трясясь от страха, произнес дрожащим голосом:
– Я сегодня устал и не могу пойти к Сергею Борисовичу. Скажи ему, что я приду завтра.
– Нет, нет, – заторопил Харитон, заступая дорогу лекарю.
– Но я же сказал, что приду завтра, – зло ответил Фидлер.
Соглядатай сильной рукой схватил за шкирку упрямого немца и попытался силой заставить идти. Тот стал упираться, пытался вырваться из сильных рук Харитона, между ними завязалась борьба.
В это время мимо шел Григорий Елизаров. Увидев двух барахтающихся людей, он остановился и присмотрелся. В одном из них он узнал лекаря Болотникова и хотел уже прикрикнуть на нападающего, чтобы заставить его отступиться от драки. В это время Харитон вытащил что-то из-за пояса. Сверкнуло лезвие ножа, Фридрих Фидлер охнул и стал оседать на землю. Бывший кузнец Елизаров, обладая недюжинной силой, бросился на помощь. Он страшным ударом сбил с ног соглядатая, тот без звука повалился, заскреб руками землю, изо рта его потекла кровь. Григорий наклонился над немцем, стал трясти, спрашивать:
– За что он тебя? Что случилось?
Лекарь с трудом открыл глаза и почти шепотом произнес:
– Меня по пьяному делу наняли отравить Болотникова. А сегодня я хотел обо всем рассказать ему. Яд и золото, они здесь у меня, за поясом…
Фидлер устало закрыл глаза, что-то пытался еще сказать. Елизаров приподнял голову Фридриха, закричал:
– Скажи кто? Кто хотел его отравить?
Губы лекаря беззвучно шевелились. По его телу прошла судорога. Он был мертв. Елизаров отстегнул пояс у умершего. Медленно встал, подошел к соглядатаю, наклонился над ним. Тот не дышал, тоже был мертв.
– Ну и ну! Вот так дела! Кто-то пытается убить нашего главного воеводу. Елизаров потоптался на месте. Задумался и проговорил вслух:
– Кто же это может быть? Харитон – обыкновенный воин. Все время толкется у Протасова, как бы у него на посылках. Неужели Сергей Борисович что-то замышляет? Наверно, все-таки он соглядатай царя Шуйского? Да быть такого не может. Ведь недавно он спас возлюбленную Болотникова, все об этом знают. Может, подкупили Харитона? Или он сам по себе? Надо бы приглядеться к Протасову.

* * *

Утром Григорий с мешочком золота и ядом пришел в воеводскую. Иван Исаевич был уже там. Сегодня он был бодрый, веселый. Много шутил со своими ближними казаками. Распоряжался, посылая людей - кого в разведку, кого на разные работы по укреплению и охране стен города. Отправлял конные разъезды проследить, нет ли где противника.
Елизаров попытался пройти прямо к Ивану Исаевичу, но как он ни просил казаков, его не пропускали.
– Пустите, казаки, мне по делу надо срочно к Ивану Исаевичу.
– Говори, чего надо. Куда прешь? Не положено всяких пропускать к главному воеводе.
Но бывший кузнец настойчиво пытался пройти к Болотникову. Могучей рукой он оттолкнул казаков, очищая себе дорогу. Те кубарем покатились в разные стороны, но быстро соскочили, обнажив сабли. Заслышав шум, главный воевода крикнул:
– Что там у вас?
– Да вот тут какой-то мужик до вас хочет, – крикнул рыжий казак.
– Пустите его, пусть пройдет.
Казаки расступились, и Елизаров беспрепятственно подошел к Болотникову. Тот вопросительно посмотрел на него и спросил:
– Что ты хочешь, добрый молодец?
– Мне, Иван Исаевич, с тобой надо поговорить с глазу на глаз.
Иван Исаевич отвел Григория в небольшой закуток, где стояли дощатый стол и пара лавок. И пригласил его сесть. Елизаров молча вытащил кожаный мешочек с золотом, коробочку с ядом и положил перед Болотниковым.
– Что это?
– А это, Иван Исаевич, яд и золото, которое мне передал твой лекарь, которого наняли царские соглядатаи отравить тебя.
– А где же он сам?
– Он убит.
– Как убит? – удивился Болотников.
– Наняли его по пьянке, а утром, проснувшись, он пошел к тебе признаваться. Его выследили и убили. И Елизаров рассказал все, что произошло на его глазах.
Болотников задумался. Потом сказал:
– Вот как все произошло. Находятся около тебя вроде бы преданные люди, и не знаешь, что у них на уме.
Главный воевода пододвинул мешочек с золотом к Елизарову и сказал:
– Это тебе вознаграждение за твою преданность. А яд я, пожалуй, себе заберу, - и спрятал коробочку в карман.
Елизаров встал, преданно посмотрел в глаза Болотникову и предостерег:
– Поберегись, Иван Исаевич, кроме друзей, вокруг тебя много и врагов. Твои победы поперек горла Шуйскому, поэтому он не остановится ни перед чем.

9

С тех пор как Михаил Васильевич Скопин-Шуйский ушел в поход на супостатов, царица Мария затосковала. Она даже сама не представляла, что так будет скучать о нем. Ей всегда было приятно видеть его при дворе. Этого хорошо сложенного красавца-богатыря, умного и приятного собеседника. С тех пор ее стало преследовать душевное волнение, хотелось побывать на тех местах, где они с ним встречались случайно, где подолгу сидели, разговаривая. Она постоянно вспоминала их последний разговор в дворцовом саду. Скопин, улыбаясь, шел ей навстречу. Поравнявшись с ней, он остановился и радостно сообщил:
– Мария, Василий Иванович поручил мне командовать полками в походе на Болотникова! Наконец-то я могу проявить себя, попробовать свои силы в роли полководца!
Мария грустно улыбнулась, жалея про себя, что такой мужчина, умный и обаятельный, скоро уйдет из Москвы. А ему ответила:
– Ну что ж, поздравляю тебя, Михаил, с назначением. Я рада, что, наконец, твоя мечта – стать полководцем – исполнилась.
Она подошла к нему вплотную, заглянула в его голубые глаза. Попросила:
– Наклонись-ка, Мишенька.
Скопин, недоумевая, наклонился, думая, что она ему что-нибудь скажет по секрету. Но Мария, неожиданно для него, поцеловала его крепко в губы. Михаил в испуге даже отступил от нее на шаг, пролепетал:
– Мария, да разве можно? А если люди увидят, что подумают?
– А никто тут не увидит. Хочешь – еще раз тебя поцелую?
– Нет, нет! – запротестовал Скопин.
Мария опять подошла к нему вплотную. Порывисто обняла его, прижалась к нему всем телом и сказала:
– Это тебе на прощание. Может, долго не увидимся.
Повернулась и, не оглядываясь, пошла по дорожке сада. Михаил еще стоял некоторое время, соображая про себя, что же произошло. Ведь она жена царя, и этого не должно быть между ними.
Но оттого, что произошло, сердце его взволновалось. На душе у него было радостно. Сегодня царь доверил ему полки, а жена его подарила поцелуй.
Мария и Михаил ошибались, думая, что их никто не видел при встрече. Все видящая и все слышащая жена Дмитрия Ивановича, Екатерина, прогуливаясь по саду, заметила, что Скопин и Мария встретились. Она спряталась в кусты и стала наблюдать и видела все, что произошло. Когда Мария Буйносова и Скопин-Шуйский разошлись, женщина вышла из кустов, лукаво улыбаясь, громко сказала:
– Ну вот, Мариюшка, ты и попалась. Уж я тебе покажу, уж я доложу Василию Ивановичу, как ты с его племянничком целуешься. А то, видите ли, на меня: «Не допущу ко двору! Не допущу!». Пусть свою женушку не допускает ко двору, вешается сама на Скопина. Уж я все доложу, все ему расскажу!
Царь Шуйский с утра был не в духе. И на то были причины. Радоваться было нечему. Во-первых, ночью прискакал гонец и сообщил о том, что Болотников разбил полки Дмитрия Ивановича. Разбил в пух и прах. Дмитрий Иванович еле ноги унес. Армия, собранная с таким трудом, в панике разбежалась. Воеводы побросали свои полки и бегут к Москве.
Василий Иванович сидел в своем кабинете за столом и писал грамоту братьям. Отвлекшись на некоторое время, он в сердцах стал ругать своего брата Дмитрия Ивановича:
– Я же ему говорил! Я же его просил! Чтобы не лез в драку с Болотниковым, не дождавшись Скопина-Шуйского. Видите ли, он хотел проявить себя, показать, какой он мудрый и талантливый полководец. Самоуверенность и погубила его, опозорил только себя и свои полки.
Поражение своих войск он бы еще пережил, а вот сообщение Екатерины, как царица Мария целовалась с его племянником… После этого ревнивый старик долго не мог прийти в себя. На ум не шли государственные дела, все валилось из рук.
В это время дверь тихо отворилась. В нее заглянул стольник Игнатий. И спросил:
– Звали меня, царь-батюшка?
– Да, звал. Пройди сюда и садись, – указал на лавку царь.
Стольник уселся и вопросительно поглядел на Шуйского.
– Вот что, Игнатий. Приставь за моей Марией соглядатаев. И мне будешь сообщать, что она делает, где бывает, какие письма посылает. Чтобы я все знал, – попросил царь Василий.
Игнатий встал с места, низко поклонился государю и молвил:
– Все исполню, царь-батюшка. Все сделаю, как велишь. Все будешь знать, что и когда делает царица Мария, государыня наша.
– Тогда иди и исполняй.
Стольник затоптался на месте, замялся, пытаясь что-то сказать. Царь внимательно посмотрел на Игнатия, спросил:
– Говори, что случилось.
– Сегодня поутру царица Мария отправила стрельца к Скопину-Шуйскому с письмом. Мы этого стрельца придержали и забрали у него грамоту.
– Где она?
– Да вот она у меня с собой, – стольник вытащил свиток бумаги, перевязанный голубой лентой.
Царь от нетерпения даже затрясся и воскликнул:
– Так что же ты молчишь, давай его сюда!
Игнатий протянул грамоту. Втянул голову в плечи, боясь гнева царя.
Ревнивый старик торопливо развернул письмо и углубился в чтение, забыв про все, что происходит вокруг. Его лицо сперва побелело, потом покрылось красными пятнами. Одной рукой он сжимал грамоту, другой вцепился в край стола, да так, что пальцы побелели. В грамоте, в общем-то, ничего особенного не было. Мария описывает погоду, какая стояла в Москве, о своей тоске, о том, что при дворе стало скучно с уходом в поход многих дворян и воевод, что она помнит их встречу в саду и желает увидеться снова. Просит его беречь себя в бою и вернуться с победой.
Шуйский, прочитав письмо, мутным взглядом обвел свой кабинет, заметив стольника, зло крикнул:
– Что ты здесь стоишь как истукан! Пошел вон! Иди, выполняй то, что я тебе сказал!
Когда стольник вышел, Василий Иванович соскочил с места, заметался по кабинету. Хватал различные предметы со стола, потом бросал их с остервенением, не зная, что делать и куда себя деть. Сперва он хотел вызвать к себе свою жену и высказать в лицо, что он думает о ней. Но, поразмыслив, оставил эту затею, зная, что Мария будет над ним смеяться, превратит все в шутку, будет говорить:
– Ой, ревнивый старик, ой, ревнивый старик. Ты бы почаще ко мне в спаленку ходил, тогда бы и ревновать перестал.
А Василию сейчас было не до спаленки. Его душевное напряжение стало таким сильным, что хотелось куда-нибудь бежать от всех неудач и забот. Или просто отказаться от трона и жить спокойно. Но этого он сделать не мог из-за своей гордости и упрямства. Не тот он был человек, который сам уходит. Таких людей, как он, либо убирают, либо они погибают в интригах или во время дворцовых переворотов.
Дверь снова отворилась. В кабинет царя медленно, шаркающей походкой, опираясь на украшенный резьбой посох, вошел архиепископ Елассонский Арсений. Из-под его мохнатых бровей на царя внимательно смотрели карие глаза. Он, тяжело дыша, спросил:
– Разрешишь, государь, потревожить твой покой?
– Да какой тут покой, – взорвался царь.
– Что думаешь делать-то?
– А что думать? Сижу, пишу указ о награждении подарками и деньгами своих воевод, бежавших с поля боя. За победу над Болотниковым.
Арсений покачал головой. С сожалением сказал:
– А можно ли это, государь, делать?
– Приходится. Правду надо скрывать и говорить, как будто мы победили. Ибо, узнав правду, чернь воспрянет духом, и тогда нам ее уже не усмирить.
Арсений сел на лавку, уперся обеими руками в посох. Опустив голову, устремил свой взор в пол. Это продолжалось некоторое время. Наконец, он внимательно поглядел на царя и спросил:
– Что думаешь делать, Василий Иванович?
– Поправлять положение. Полки Ивана Ивановича и моего племянника Скопина-Шуйского сейчас на подходе к Серпухову. Болотников пока стоит в Калуге, наслаждается победой. А нам за это время надо успеть привести войско в порядок.
Архиепископ спросил:
– Знаешь ли ты, Василий Иванович, что из Москвы бегут бояре со своими женами?
– Знаю, – ответил царь, – но я сейчас издаю указ, за верное служение в моем войске, будут даваться земельные и денежные раздачи, особенно после победы. А дворян уклоняющихся от службы, – разорять, простых же людей сечь и отсылать на каторгу.
– Где же ты возьмешь такие средства? Казна у тебя почти пуста, налогов не поступает.
– Придется распродать все свои платья, переплавить на чеканку монеты и украшения. И вам, Арсений, придется растрясти свою церковную казну. Я знаю, что в ваших подвалах хранятся несметные богатства. И поэтому в трудный для нашего отечества час прошу дать денег из вашей казны, чтобы не пришлось брать их силой.
Арсений нахмурил седые брови. Руками стал перебирать по резьбе своего посоха, выдавая тем свое душевное волнение. Не нравилось ему предложение царя, не хотелось ему расставаться с богатством, но делать было нечего. Он выпрямился, глядя в упор на царя, сказал:
– Если государю и отечеству нужна помощь, мы поможем.
– Помогать придется не только деньгами, необходимо будет снять даже колокола для отлива пушек и другого оружия, – строго сказал царь Василий.
– Свят, свят! – закрестился архиепископ.
– Но что делать? Казна пуста, денег взять негде. А мне надо платить служивым, да еще из-за моих нерадивых воевод каждый раз собирать новую армию. Придется, Арсений, потрясти ваши монастыри и церкви. А лучше, если вы сами отдадите все. Больше взять денег мне негде.
– Да что же ты удумал, Василий Иванович, государь ты наш светлый? – взмолился архиепископ Елассонский.
– Ну, что ж, если вы не поможете нам, армию я вооружить не смогу. Придут супостаты, приведут на престол поляков, а они-то уж постараются закрыть православные церкви и выгрести все ваше добро, – зло ответил Василий Шуйский.
Архиепископ опустил голову. Теребя свою бороду, о чем-то долго размышлял. Затем, оторвавшись от своих мыслей, вскинул взор на царя:
– И действительно, если мы сами не отдадим добро, то у нас его отберут и церкви закроют. Без Бога и церкви останемся. Твое дело святое, Василий Иванович. Ты радеешь за отечество, не жалея живота своего. Трудно тебе царствование досталось. Видно, так Богу угодно. За свои грехи Россия расплачивается.
– Да какие грехи? Что ты городишь, Арсений, какие могут быть у России грехи? – возмутился Шуйский.
– А такие грехи. Сколько уж лет нет законной власти, нет законного царя? Сколько лет идет междоусобица? Люди с остервенением уничтожают друг друга вместо того, чтобы объединиться и спасать матушку Россию.
Василий Иванович побледнел и с возмущением спросил:
– А что я – незаконный царь? Меня же всем миром избрали.
– Избрать-то избрали. Да вот только ты поспешил надеть шапку Мономаха. Не соизволил соблюсти весь ритуал восхождения на престол. Побоялся, что власть захватят другие. Поспешил, Василий Иванович, – с укором ответил архиепископ.
– Да когда же мне было соблюдать этот ритуал? Беда за бедой валилась. Неповиновение везде, бунты.
– А надо было соблюсти весь ритуал восхождения на престол. За это народ стал бы тебя уважать и повиноваться тебе. Все стали бы считать тебя законным царем. А сейчас, надеюсь, знаешь, как тебя за глаза называют? – взволнованно высказывал архиепископ царю всю правду.
Василий Иванович втянул голову в плечи, опустив глаза, молчал. И что ему было возразить этому старцу, если тот был прав? Не один раз долгими ночами думал он об этом, но изменить что-либо было уже невозможно. Он поднял голову, с укором посмотрев на Арсения, сказал:
– Как бы ни было, но все-таки придется церкви растрясти свою мошну, другого выхода нет.
Арсений ничего не ответил, медленно встал и пошел, уже у самой двери, повернувшись к царю, сказал:
– Поможем, государь, нашему отечеству и престолу, иначе нельзя.
После ухода архиепископа Елассонского царь долго сидел, не принимаясь ни за какое дело, размышляя о своих бедах, задавая себе один и тот же вопрос: почему все так происходит? Ведь, садясь на престол, думал по-другому, хотел сделать много добра, прекратить смуту в государстве, сделать жизнь людей лучше. Но почему-то ничего этого не получалось. Чем больше его преследовали неудачи, тем больше он злился на весь мир, безудержно, жестоко. Его враги – Милославские, Романовы, Долгоруковы, Голицыны – спали и видели себя на престоле. Но он уходить не хотел, он будет бороться и положит все силы, чтобы править Россией. Он никуда не уйдет, что бы ни происходило. В России почему-то всегда складывается так. Если государь решает по добру, делая что-то для людей, его почему-то считают слабым человеком, вплоть до дурака. Если он жестко правит страной, требует от людей дела, – нелюбимый, нехороший царь. Как найти эту середину? Как распознать – кто друг, кто враг? Где коварство и предательство? Василий Иванович не находил ответа.
Оторвавшись от своих невеселых дум, вконец уставший от государственных дел, царь пошел в свои покои, размышляя: идти ему сегодня к Марии в спальню или нет.
Поле раздумий царь решил все-таки пойти к своей молодой жене. Он потихоньку открыл дверь спальни царицы. Тихо вошел. Мария сидела у большого зеркала. Чесала свои золотистые волосы и напевала какую-то песенку. Василий Иванович остановился у порога и залюбовался своей женой. Ее стройный гибкий стан облегала ночная рубашка. Хорошо вырисовывались полные груди, стройные ноги женщины. Мария, услышав шорох, резко повернулась и расцвела в белозубой улыбке, воскликнув:
– Наконец-то милостивый государь решил посетить мою спаленку! Я уж и ждать тебя перестала.
Женщина легко соскочила со своего стульчика, подбежала к царю, обняла его и крепко поцеловала в губы. От этих объятий царь разомлел и забыл все, что хотел высказать в лицо царице. Эта женщина сводила его с ума. Он забыл о ее письме, о том, что хотел наказать ее. Мария ласково взяла его за руку и подвела к широкой кровати.

10

В конце сентября войско Болотникова беспрепятственно двигалось от Калуги через Алексин на Серпухов.
В город Серпухов армия главного воеводы входила торжественно. Встречать восставших высыпал весь город. Народ ликовал, встречая своих освободителей.
В это время войско Ивана Исаевича насчитывало более ста тысяч человек. Это была огромная сила. А народ все прибывал и прибывал. К восставшим присоединялись целыми городами и принимали присягу на верность царю Дмитрию. Люди радовались, что на престол сядет настоящий царь. Все думали, что государь уже возглавляет войско. И когда люди узнавали, что царя нет, задавали вопросы:
– Когда же, наконец, появится государь? Почему сам лично не ведет непобедимое войско на самовыдвиженца Шуйского.
Этот вопрос постоянно витал в лагере восставших. Все ждали царя. Но этого не происходило. Болотников обещал людям, что государь обязательно явится перед всеми.
В Серпухове главный воевода поселился в богатых хоромах. Его воины отдыхали, приводили себя в порядок, готовясь к новым боям за свою лучшую долю.
Иван Исаевич сидел в воеводской и писал грамоту царю Дмитрию. В ней просил его как можно скорее явиться к восставшим. Если он сам возглавит борьбу за свой престол, то вся Россия, от мала до велика, встанет под его знамена.
Первое время он лишь получал отписки от Михаила Молчанова с обещаниями о прибытии в войско. Но время шло, а царь так и не появлялся. Все это навевало на Болотникова грустные размышления. Он неоднократно задавал себе вопрос:
– Почему же все-таки царь не спешит возглавить войско? Ведь я уже «на блюдечке принес ему победу».
Болотников постоянно вспоминал встречу с царем, анализировал весь их разговор и не мог понять, почему он не спешит?
Сегодня у него появилась мысль:
– А действительно, существует ли настоящий царь? Может, он подвергся обману нового самозванца и ведет людей в никуда?
Он прекрасно понимал, что если в ближайшее время царь так и не появится и не возглавит восстание, то в армии начнутся разброд и шатания.
Закончив писать грамоту, Болотников стал анализировать, что же все-таки происходит? Что это за человек, который выдает себя за царя и почему он не является перед народом? Чего он боится? Ведь даже Григорий Отрепьев с самого начала, от Путивля до Москвы, сам вел армию.
Болотников усмехнулся неожиданно пришедшей ему мысли:
– Хоть сам становись царем. Если бы сразу не назвался первым воеводой, можно было бы провозгласить себя царем. А теперь все его знают как первого воеводу царя Дмитрия, и повернуть все это вспять уже невозможно. Хотя и это можно сделать. Собрать всю свою армию и заявить: «Вот, мол, я – царь Дмитрий. И просто скрывался под именем Болотникова как главный воевода. А сейчас я перед вами – царь Дмитрий Иванович! И люди, наверно, поверили бы».
Эта неожиданная мысль запала Болотникову в глубину души. Он понимал: нужно что-то делать. Но для этого у него не хватало решительности, и были сомнения. А вдруг явится тот человек, который назвал себя царем? В то же время он знал, что Григория Отрепьева, действительно, убили и сожгли на костре. И этому было множество свидетелей, с которыми он разговаривал. Тогда кто тот человек, с которым он встречался в Польше? По всей видимости, это был новый самозванец, который, по каким-то причинам, боялся появиться перед народом, или его хорошо знали при дворе, а может, он оказался просто трусом.
Для себя главный воевода решил:
– Если все-таки царь не появится, тогда, чтобы не загубить дело, на которое он положил немало сил, придется вести переговоры с царевичем Петром. Но опять же, куда девать обещанного царя Дмитрия? Хотя и этот вопрос можно было решить, создав обстановку якобы отречения царя от престола в пользу царевича Петра.
Иван Исаевич неоднократно писал Телятевскому, просил его со своим войском и армией царевича идти к нему на соединение для того, чтобы брать Москву общими силами. Но ответа не получал. А если и приходили послания, то Телятевский писал в них о своих победах над стрельцами, о том, что они спешат к нему. Но все оставалось по-прежнему. Болотников с этими мыслями оставался один. Ему даже посоветоваться было не с кем, он боялся, как бы люди не узнали о несуществующем царе Дмитрии. Главный воевода и так уже устал отвечать на вопросы: «Где же царь?»
Сейчас Болотникова не очень-то волновал вопрос присутствия царя. Военные успехи, слава укрепили его власть, люди ему верили. Он надеялся, что через некоторое время этот вопрос разрешится, если ему будет сопутствовать такой же успех.
От размышлений его оторвал Иван Аничкин, который явился по его просьбе. Это был высокий, худощавый, черноволосый казак с вислыми, как смоль, усами. Мужественный и уважаемый казаками атаман. Иван Исаевич, завидев приглашенного, сказал:
– Садись, Иван, поговорить надо. Я слышал, что ты родом из Москвы, и казаком оказался, как и я, убежав от своего боярина.
– Да, Иван Исаевич, это верно. Если бы я тогда не убег, точно висеть бы мне на дыбе за мои деяния.
– А что было-то? – полюбопытствовал главный воевода.
– Да ничего особенного. Боярский сыночек решил надо мной поиздеваться, захотел, чтобы я ему ноги целовал за провинность.
Вот я его поцеловал кулаком в рыло. И тут же сбежал с боярского подворья.
Иван Исаевич, улыбнувшись, спросил:
– Надеюсь, Москву ты не забыл? Хорошо знаешь, что где там находится? Может, родственники остались?
– Остались, Иван Исаевич, братья и сестры, мать еще жива.
– Тогда очень хорошо. Мои писари заготовили множество грамот с обращением к московитам, чтобы переходили на нашу сторону, а за это их ждет свобода, награда, хорошая жизнь. Когда мы подойдем к Москве, пусть они уничтожают князей, воевод, помогают нам при штурме, открывают ворота. Вот с этими грамотами ты и пойдешь в Москву.
Аничкин завозмущался:
– Иван Исаевич, как же так? А куда я своих казаков дену?
– А казаков своих передашь пока в распоряжение атамана Заруцкого, кроме верных, проверенных трех человек. С ними и пойдешь в Москву. Дальше мне тебя учить нечему. Твоя задача – эти грамоты раздать людям, чтобы они висели на всех заборах и домах, на воротах и кремлевских стенах.
– Быть, по-твоему, – наконец, согласился атаман. – Хоть своих родственников увижу. Давненько я уж в Москве не бывал.
– Вот и хорошо. Возьмешь грамоты у писарей и сегодня же отправишься в путь.
Аничкин встал и при выходе столкнулся с атаманом Заруцким, который спешил по вызову Ивана Исаевича.
– Вот и Заруцкий. А мы тут про тебя говорили. Садись, рассказывай, что ты узнал о расположении войск Шуйского.
Атаман присел на лавку. А Болотников обратился к Аничкину и Ивану Заруцкому:
– Мы уже тут поговорили и решили, пока Иван будет выполнять мое поручение, тебе, Иван, придется взять командование над его казаками.
– Хорошо, – согласился атаман и, обратившись к Аничкину, хохотнув, пообещал: – Твои казаки за мной будут, как у Христа за пазухой.
Когда Аничкин ушел, Болотников попросил рассказать атаману о результатах разведки.
– В восемнадцати милях, на реке Пахре, Шуйский собирает огромное войско, около ста восьмидесяти тысяч воинов. Мы там понаблюдали, расспросили людей и все узнали. Это воинство возглавляет Дмитрий Иванович Шуйский и племянник царя – Скопин-Шуйский, – сообщил атаман Заруцкий.
– Как расположилось войско Шуйского? На той стороне или перешли реку? – поинтересовался Иван Исаевич.
– Пока одна часть войска находится на той, а другая перешла реку.
Болотников на некоторое время задумался, спросил опять:
– Пушек много ли у Шуйского?
– Много. Видно, собрали все, что у них есть. И стрелецкие полки все подходят и подходят.
– Да, жестокая битва у нас с ними будет. Сможем ли мы на сей раз одолеть врага?
– Сможем! Сможем, Иван Исаевич! До сих пор побеждали Шуйские полки и будем бить их! – запальчиво возразил атаман.
– Что ж, хорошо, раз ты так думаешь. А сейчас иди и пригласи ко мне всех атаманов, подумаем, как нам сражаться на Пахре.
Заруцкий поднялся и пошел исполнять приказ Болотникова. Прошло совсем немного времени, и у Болотникова собрались его военачальники: Митяй Беззубцев, Алексей Нагиба, Федор Берсень, Алексей Куланов, а также примкнувшие к восставшим дворяне: Истома Пашков и Прокопий Ляпунов.
Когда все расселись по лавкам, начал говорить главный воевода:
– Теперь нам, ребята, предстоит большое сражение, и от того, выиграем мы его или проиграем, будет зависеть успех нашего похода.
– Что-то, Иван Исаевич, вроде бы побаиваешься ты идти на Шуйского, – заметил Истома Пашков.
– Побоишься тут. Войско-то у Шуйского побольше в два раза и вооружено и обучено лучше.
– Ведь били же мы их и будем бить, – заметил Ляпунов.
– Били-то били, но не добили. А теперь кабы нас самих не побили, – ответил Болотников.
– Как будем действовать, Иван Исаевич? – спросил Митяй Беззубцев.
– Пока, атаманы, не знаю. Сегодня из разведки пришел Заруцкий и сообщил, что одна часть армии перешла Пахру, а другая находится за рекой. Даже ума не приложу, как и действовать.
– Надо, ребята, выступать в поход на Пахру и побыстрее. Пока они там не сосредоточили все войско, – посоветовал Алексей Куланов.
– Что ж, атаманы, так и порешим и действовать будем по обстановке, выступаем завтра же утром, – закончил Болотников.

* * *
 
Подходя к Пахре, повстанцы не встретили никакого сопротивления со стороны войск Шуйского. Все царское войско оказалось на той стороне реки. Получалось не так, как рассчитывал главный воевода. Необходимо было переправляться через реку, а это усложняло задачу. Иван Исаевич внимательно оглядел местность, подозрительного ничего не заметил и, не посылая казаков в разведку, решил, не теряя времени, сходу ударить по Шуйскому. Река была неглубокая, но топкая и илистая.
И вот вся огромная масса людей вперемешку с лошадьми, пушками стала переправляться через реку. И увязла в топкой реке. Казаки чертыхались, матерились, наступая друг на друга.
В это время с двух сторон дороги, неожиданно для повстанцев, полки стрельцов, возглавляемых Скопиным-Шуйским, выкатили пушки. Пушкари уже были с зажженными фитилями. И начался обстрел повстанцев. Вмиг все смешалось. Людьми овладел ужас, и началась паника. Голова армии увязла в реке, она не могла двинуться ни назад, ни вперед. Спасло Болотникова то, что Скопин поторопился начать обстрел. Главный воевода тут же разослал казаков с командой отходить назад и не ввязываться в бой. Повстанцы быстро сориентировались в обстановке и, не теряя времени, стали отступать по калужской дороге в направлении к Коломне. Битва между войсками Шуйского и Болотникова, в общем, не состоялась. Иван Исаевич умело отвел свое войско, а Скопин-Шуйский не стал его преследовать, боясь попасть в ловушку. По его приказу преследование повстанцев было прекращено. Это была первая победа войск Шуйского.
Стрельцы обложили калужскую дорогу, чтобы Болотников не сделал новую попытку повести людей в бой.
Уже наступил вечер, но болотниковцы активности не проявляли. По донесению разведчиков, они медленно отходили по калужской дороге на Серпухов.
В большом шатре собрались воеводы царя Шуйского, чтобы отметить свою победу. Был накрыт огромный стол с вином и яствами. Во главе стола сидел Иван Дмитриевич Шуйский. Рядом восседал Иван Иванович Шуйский, Юрий Никитич Трубецкой, Иван Алексеевич Хованский, Иван Никитич Салтыков и многие другие воеводы, бояре и князья. Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому было поставлено особое кресло. Все внимание пирующих было обращено к нему.
Первым поднял кубок с вином князь Иван Дмитриевич. Он встал, степенно расправил усы и, обращаясь ко всем присутствующим, торжественно произнес:
– Давайте выпьем за нашу победу над супостатами! За нашего государя Ивана Васильевича! За его племянника, полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, который оправдал наши надежды и принес нам победу! Я всегда говорил государю, что пора доверить армию такому способному и молодому князю, полководцу Михаилу.
Все встали из-за стола и, подняв кубки, закричали:
– Слава нашему государю Василию Ивановичу! Слава нашему полководцу Михаилу Васильевичу Скопину!
Князь Михаил тоже поднялся во весь свой огромный рост, прижал руку к сердцу, поклонившись всем на три стороны, сказал:
– Спасибо вам, мои сподвижники и воины! Без вас моя победа не удалась бы! Я рад вашему признанию и постараюсь биться с супостатами так же, не щадя живота своего.
Начался пир. По-русски неудержимый и веселый. В шатер вошли скоморохи. Заиграли бубны и сопели. Завертелись в бурной пляске шуты и скоморохи. Один из них, небольшого роста, рыжий, взлохмаченный, чертиком выскочил в круг и запел:

–Расцветай-ка, расцветай-ка,
В поле розовый цветок!
Побывай-ка, побывай-ка
Ко мне, миленький дружок!
Посидим-ка, посидим-ка
Мы последний с тобой вечерок,
Поговорим-ка, поговорим-ка
Мы про прежнюю с тобой любовь.
Что такая любовь злая —
Наглядеться с милым не дала,
Наглядеться, насмотреться
На его бело лицо...
Кабы знала, кабы знала,
Не зачинала бы любить!
И с того горя-кручины
Пойду в зелен сад гулять.
Я сорву ли, я сорву ли
В саду розовый цветок,
Я завью ли, я завью ли
На головушку венок.

Вот сидят уже крепко подвыпившие князь Хованский и Барятинский. Разговаривают меж собой:
– Погляди, Иван Алексеевич, на нашего победителя Михаила. И лицом, и умом вышел воин, – заплетающимся языком сказал князь Юрий.
– Это ты правду говоришь. Вот такой царь нам нужен. За ним бы вся Россия пошла, и бунтовать бы никто не стал. Не то, что наш плюгавенький самовыдвиженец Василий.
– Да, хорош бы был царь. И народ бы его любил, и рода он знатного, – поддержал Хаванского Трубецкой.
Все эти слова, неосторожно брошенные собеседниками, не прошли мимо чуткого уха Ивана Дмитриевича Шуйского. Все это его взволновало до глубины души. Ему даже расхотелось пить вино и веселиться. Он подумал:
– Действительно, молодой Скопин все больше и больше завоевывает любовь воинов и народа. Люди желают иметь такого царя, как князь Михаил.
А, услышав эти же слова из уст знатных бояр, Иван Дмитриевич насторожился.
Он понимал: случись что с братом Василием, по праву преемником престола должен быть он. Об этом ему неоднократно напоминала его жена Екатерина. Хотя он и отмахивался от всего этого, но где-то в глубине души теплилась и зрела надежда:
– А ведь я, действительно, могу стать царем. Чем Василий лучше меня? Ничем. Я так же могу править государством. А может быть, во много раз лучше. По крайней мере, не допустил бы такой смуты и раздора в государстве. Прежде всего, не стал бы притеснять бояр, воевод, дворянство. А постарался бы объединить их вокруг себя. А вот у Василия как-то это не получается. Слишком он всех подозревает и без разбора и справедливости наказывает тех мужей, которые его поддерживают, думая, что они хотят захватить его престол. А то, что народ и даже бояре поговаривают о новом царе – Михаиле Скопине – это уже очень плохо. Эти разговоры могут сбить с толку молодого полководца. Его в любое время захотят втянуть в интригу против государя. Хотя, по всей видимости, князь Михаил об этом и не помышляет. Надобно как-то очень тонко поговорить с ним и предупредить, чтобы он не ввязывался ни в какие дела с боярами против государя. А самому мне надобно обязательно поговорить с Василием Ивановичем о новой угрозе престолу.

11

Болотников отступал осмотрительно, не торопясь. В пяти милях от места сражения он приказал своему войску остановиться на привал, привести себя в порядок, но велел, чтобы лошади были оседланы и каждый из воинов был готов к сражению.
Иван Исаевич легко соскочил со своего коня, прилег у стожка, подстелив зеленого сена, и только сейчас почувствовал настоящую усталость. Все тело его расслабилось, налилось истомой. Он закрыл глаза и тут же заснул крепким сном.
Вскоре Болотников был уже на ногах. Присев на телегу, послал Федора Берсеня пригласить всех атаманов и сотников.
Пока люди собирались, главный воевода обдумывал, что же ему делать дальше. Он впервые почувствовал растерянность: привыкший к легким победам, почти потерял бдительность. У реки даже не соизволил послать людей в разведку – узнать, что происходит кругом.
На своей безалаберности и попался. В душе он проклинал себя:
– Как я мог! Опытный воин, прошедший не одну битву, как мальчишка отнестись к делу! Мог бы и погубить войско, если бы Скопин-Шуйский проявил решительность и выждал, пока повстанцы увязнут в реке. Слава Богу, этого не случилось. Все поправимо. Но это будет ему впредь наукой. Нельзя недооценивать врага, лучше его переоценить.
– Что, воевода, задумался? Небось, горюешь, что стрельцы нас поперли, – прервал размышления Болотникова Истома Пашков.
– Теперь уж все равно. Хоть горюй, хоть не горюй. Надобно поправлять наши дела, – ответил первый воевода и, с любопытством посмотрев на Пашкова, задал вопрос:
– У тебя есть какие-то соображения?
– Есть, Иван Исаевич. Хочу поделиться с тобой.
– Ну, говори.
– Я предлагаю идти на Коломну. Не доходя до города, мы переправимся на другую сторону реки и будем ждать полки Шуйского. Пока он подойдет, преследуя нас, мы успеем расположиться так, как нам хочется, и навязать бой противнику.
– Очень интересное предложение. А как ты мыслишь расположить нашу армию, чтобы добиться успеха в битве?
– А я думаю так, Иван Исаевич. Самые слабые полки мы переправим на ту сторону реки, выставим пушки, создадим у Шуйского впечатление, что вся наша армия ждет его на другой стороне реки. А основные наши силы скроем от глаз неприятеля. И будем ждать.
– Тут надобно, Истома, местность подобрать, чтобы было, где скрыть наши силы, и враг не заподозрил бы, что его поджидают.
– Есть там хорошие места. Я неоднократно бывал под Коломной и знаю, где можно встретить Шуйского так, как нам хочется.
– Молодец, Истома! Голова у тебя соображает, – весело ответил главный воевода.
Новая идея вдохновила Болотникова. И вот уже снова посветлело его лицо, снялась с него печать озабоченности, и он уже был полон сил и энергии вести за собой людей.
К этому времени собрались все приглашенные. Они стояли невдалеке и ждали, когда Иван Исаевич подойдет к ним, гадали, что же нового скажет им их предводитель.
Иван пружинистой походкой подошел к людям. Выглядел он так, как будто и не было у него усталости, не было поражения. Бодро сказал:
– Ну что, ребята, приуныли? Не все коту масленица. Бывают и неудачи, к этому надо быть готовыми. Сейчас поднимайте людей, и будем держать путь на Коломну.
– Выходит, что мы будем двигаться назад, – с разочарованием, даже присвистнув, сказал Алексей Нагиба. – Мы уж думали, что дня через два и в Москве будем.
– Ага, держи карман шире! В Москве тебя там давно поджидает Шуйский с боярами. Уже приготовили для всех нас острый кол, дыбу и виселицу. Будешь выбирать, что слаще.
Казаки загоготали. Напряжение снялось, произошла разрядка. Люди повеселели, с надеждой и преданностью стали глядеть на своего главного воеводу.
Болотников, улыбнувшись, сказал:
– Вспомните, казаки, как нам приходилось бить турок! Не всякий раз нас ласкали победы. Иногда приходилось от них и бежать. Но зато когда приходило время, вспомните, как мы давали им жару! Как лихо гуляла наша казацкая сабля по врагу!
– Уж было дело, Иван Исаевич, – поддержал воеводу Митяй Беззубцев.
– Ну, тогда с Богом. Сейчас же и выступаем, – велел Болотников.

* * *

Неожиданно Скопина-Шуйского вызвал к себе царь Василий. Прискакал гонец с грамотой, где говорилось, что Василий Иванович просит его немедленно явиться ко двору.
Михаилу, конечно, хотелось побывать в Москве. Увидеть свою молодую жену и детей, отдохнуть от военных забот. Но было жалко, что ему не придется добить врага. Кроме того, он видел бездарность и неумение воевод и бояр руководить войском. И нехорошее предчувствие глодало душу Михаила. Но он успокаивал себя, что царь вызывает его ненадолго и вскоре он вернется в армию добивать супостатов.
Никто не хотел, чтобы Скопин уезжал, так как молодой полководец пользовался уважением как у бояр, так и у стрельцов. От этого здорового, мужественного человека исходила какая-то особая сила. Люди верили ему и любили. В обращении с ними он был прост и ласков, никогда не ввязывался ни в какие интриги. Любое дело он выполнял добросовестно, с какой-то особой любовью, что бы ему ни поручалось.
И вот уже Михаил Васильевич на гнедом жеребце, который гарцует под ним, перебирая ушами, похрапывает, кося глазом, готовый в любую минуту сорваться с места, но сильная рука властно удерживает его.
Провожать Михаила вышла вся армия, выстроившись в длинные ряды и шеренги полков.
Скопин тронул коня и поскакал вдоль рядов в сопровождении сотни конных стрельцов.
– Я еще вернусь к вам! И мы добьем супостатов!
Стрельцы кричали вразнобой:
– Мы ждем тебя, Михаил Васильевич! Возвращайся скорей! Слава Скопину Михаилу!

* * *

Стояла уже поздняя осень. Листва на деревьях опала и плотным коричневым ковром лежала у подножия деревьев. Желтая трава поникла. Вечерами стало сильно холодать. Только черные вороны стаями кружились над деревьями, шумно взлетали, покружившись, снова садились, каркая во все воронье горло. В лесу стояла тишина, наполненная особым запахом прелой листвы и свежести. Вода в реке потемнела. В тихих заводях кружил по течению лист, прибиваясь к берегу.
Основные силы восставших не стали входить в Коломну. Сам же Болотников ставку свою расположил в городе. Дел ему хватало. Все нужно было устроить. Послать казацкие разъезды на разведку, чтобы узнать, что предпринимается в царской армии.
Иван Исаевич с утра до вечера был занят укреплением позиций своего войска, расположением в укрытии запасных сил, подготовкой своих воинов к решительному бою.
К Протасову шли грамота за грамотой от царя Шуйского, от воеводы Ивана Дмитриевича Шуйского. Приказывали ему уничтожить Болотникова или, на худой конец, сообщить о планах действий его армии. На этот раз атаман Заруцкий поставил его в охрану ставки главного воеводы. А Сергей Борисович подобрал себе людей полностью из соглядатаев. По этому случаю он уже не проживал в шатре или шалаше, а ему было выделено небольшое помещение в приказной палате. Здесь он и организовал свое гнездо соглядатаев, которые неусыпно следили за всеми действиями повстанцев.
Вот и сегодня к нему пробрался гонец от государя все с теми же распоряжениями, требуя немедленного ответа.
Протасов тут же вручил уже заготовленную грамоту посланнику, где полностью описал все, что происходило в войске главного воеводы. Гонец спрятал грамоту за пазуху и молча удалился. А Сергей Борисович с раздражением сказал:
– Только и знают приказывать! Как будто у меня семь пядей во лбу!
В последнее время он совершенно ничего не мог узнать, что задумал Болотников. Ибо тот действовал скрытно, почти не собирал у себя людей для совета, а если и собирал, то очень ограниченный круг лиц, которые ни о чем никому не рассказывали.
Иван Заруцкий часто был в разъездах по окрестности и вел наблюдение за тем, что происходит вокруг и что предпринимает противник, поэтому бывал у Протасова очень редко. А когда появлялся, с удовольствием угощался вином, снедью. Но толком ничего не мог сообщить. А если и рассказывал, то давно известные факты и события.
Сергей Борисович долго обдумывал, что же ему предпринять, и решил пойти ва-банк – сблизиться с Истомой Пашковым.
Это был человек с широким лицом, хитроватыми масляными глазками, реденькой бороденкой и такими же усами, длинными светло-русыми волосами, которые свисали почти до плеч. Мужик он был сообразительный, энергичный, подвижный, небольшого роста, крепкого телосложения. По всему было видно: этот дворянишка коварный и жестокий.
Наблюдая за Пашковым и Ляпуновым, Протасов верно рассчитал, что на этих людей можно положиться, они не уступят своей власти, потому что ведут себя обособленно, не подчиняясь никому, кроме главного воеводы. Сергей Борисович решил сыграть на их самолюбии и властолюбии. Из предварительных разговоров с этими дворянишками он понял, что можно перетянуть их на свою сторону.
Сегодня он пригласил Истому Пашкова и Прокопия Ляпунова к себе пображничать. Они, не колеблясь, согласились, обещали быть вечером, намекнув о вине и закуске.
Время шло, а приглашенные не появлялись. Протасов уже стал волноваться. Он занервничал, стал ходить из угла в угол по своей комнатушке, окидывая взглядом уже накрытый стол с обещанным угощением. Затем успокоился, присел на лавку. С разочарованием сказал вслух:
– И где их черти носят? Неужели, опять у меня все сорвется? Как мне нужны эти люди. Это моя надежда. А может, их Болотников куда послал?
Протяжно скрипнула дверь, затем резко отворилась, и в комнату ввалились, весело улыбаясь, Пашков и Ляпунов. С порога Истома спросил:
– Что, заждался гостей?
– Я уж думал, что вы и не придете. А вы молодцы, сдержали своё слово.
– Мы не только сдержали свое слово, но и принесли вяленого мяса, рыбы и бурдюк вина.
Ляпунов положил подарки на лавку. Сел рядом, вытер рукавом пот, сказав:
– Изрядно нам сегодня пришлось потрудиться. Располагали свои полки в засаде.
Протасов насторожился и задал вопрос:
– На том или на этом берегу засаду-то установили?
– Да на том, на том. Это все придумал Истома Пашков, – и он указал на своего друга.
Садясь за стол, Истома Пашков широко улыбнулся и ответил:
– Ты уж, Прокопий, прибавишь больше. Не только я это придумал, все вместе думали.
– Ладно вам спорить. Давайте садитесь за стол. Наверно, вы проголодались,– пригласил Протасов.
С шумом, двигая лавки, все трое уселись за тесовый стол и принялись за трапезу.
Пришедшие сразу же накинулись на еду, так как за военными заботами поесть им было недосуг.
– Погодь, погодь, гости дорогие! Куда вы так погнали коней? А вина выпить? За нашу победу, за нашего славного воеводу Ивана Исаевича.
При упоминании имени Болотникова Пашков скривился в деланной улыбке и молвил:
– Шибко много воевода власти забрал под себя. Хочет командовать везде и вся, и нами, дворянами. А мы не хотим вместе с лапотниками и чернью идти в бой. У нас свои дворянские полки. Мы еще посмотрим, кто здесь главный воевода.
Эти слова, естественно, произвели на Сергея Борисовича положительное впечатление. Он желал это услышать, и желание его исполнилось. Теперь надо действовать. Все получалось, как он задумал. Надо было завести свару за власть между Болотниковым и Пашковым.
Сейчас была возможность произвести раскол внутри войска по принципу – разделяй и властвуй.
Сергей Борисович налил еще вина в объемистые кубки и предложил выпить, продолжая разговор:
– Конечно, Истома, я понимаю вашу обиду, какие-то лапотники и чернь забрали у вас власть и хотят командовать вами.
Изрядно захмелевший Прокопий заплетающимся языком вторил главному соглядатаю:
– Во-во, правильно говорит Сергей Борисович. Забрали у нас всю власть в войске этот сброд и казаки. Что они против нас, против обученных в бою дворян?
– Так вы не давайте эту власть им. Боритесь за нее. Иначе, когда займут Москву, останетесь на задворках. Мало того, вешать и убивать начнут, как они делают сейчас, убивают всех богатеньких, – поддержал Протасов Прокопия.
Пашков, стукнув кулаком по столу, крикнул:
– Не позволю собой командовать! – и, громко икнув, уронил захмелевшую голову на руки.
Сергей Борисович налил еще вина, стал подбадривать гостей:
– Ну, что вы, ребята, раскисли? Давайте еще по одной чарочке опрокинем.
Они пригубили вина, продолжая разговор.
– А что там за засадные полки, про которые вы мне тогда сказали?
Истома Пашков приставил палец к губам и шепотом сказал:
– Молчи и никому.
– А что мне молчать? Ты мне ничего еще и не рассказал.
– Это я придумал, – стал хвалиться Истома, – как одолеть нам Шуйского.
– Ну, дык расскажи, расскажи. Очень интересно. Такой умный человек, как ты, не посоветует глупость, – подхваливая захмелевшего гостя, заинтересовался Сергей.
– Мы решили обмануть воевод Шуйского. На ту сторону реки выставим слабые полки с пушками, создавая впечатление, что вся наша армия там. Как только стрельцы начнут переправу, мои полки и казацкая конница ударим по ним с флангов. И победа у нас в кармане.
– Ну, вы, ребята, молодцы! – с восхищением сказал Протасов. – Я бы сроду до такого не додумался!
Эти слова еще больше распалили самолюбивого Истому. Он, выпятив грудь, брызгая слюной, стал хвалиться ратными подвигами.
Протасов, поглядев на опустевший кувшин с вином, предложил:
– Что, ребята, выпьем еще?
– Да, конечно, еще, – разохотились гости.
Сергею Борисовичу нужно было спешить. Надо срочно отправить гонца к Дмитрию Ивановичу Шуйскому, чтобы предупредить об опасности, грозившей ему. Он взял кувшин, подошел к бочонку с вином. Высыпал в него заранее подготовленный сонный порошок, затем налил в него вина, взболтал и понес гостям.
Вскоре Истома Пашков и Прокопий Ляпунов, сложив свои буйные головы прямо в блюда с закуской, сладко похрапывали. Сергей тут же, за столом, написал письмо Шуйскому, описав все, что он узнал, свернул грамоту в свиток, туго обмотал ее холстиной, открыл дверь и крикнул одного из своих подручных. На пороге появился неказистый мужичонка, с кудлатой бороденкой и хитрым подвижным лицом, тихо произнес:
– Что прикажете, Сергей Борисович?
– Евсей, вот тебе грамота. Немедленно отправляйся в войско Дмитрия Ивановича Шуйского и передай ему. Да спрячь ее так, чтобы никто не мог найти.
– Да кто же ее найдет, – хитровато улыбнувшись, сказал гонец, пряча грамоту за пазуху.
– Тогда с Богом! – напутствовал Сергей Борисович своего посланника.

12

В эту ночь Елизаров Григорий со своею ватагой находился в засаде. Они должны были следить за тем, чтобы ни один человек не сумел выйти из города или как-нибудь проникнуть туда.
Ночь выдалась темная, какие обычно бывают поздней осенью. В непроглядной тьме едва различались ближние деревья и кусты. Стояла гнетущая тишина. Не слышно было ни шороха, ни вскрика ночных птиц, ни трещания кузнечиков, как это бывало летом. Только бодрил свежий осенний воздух с примесью гари от костров.
Мужики лежали на земле, закутавшись в тулупы, чутко прислушивались и наблюдали за всем происходящим вокруг.
– Слышь, Григорий, как ты думаешь, почему царь до сих пор не появился в нашем войске? Пора бы ему явиться к народу, – шепотом спросил Евсей.
– Видно, недосуг ему, дела есть. Когда надо, тогда и появится.
– Зря он медлит, – возразил собеседник. – В народе-то что говорят? Будто царь не настоящий. Новый самозванец от поляков. Мол, боится перед народом появляться, – не отступал Евсей.
– Он правду говорит, – вступил в разговор Карпушка, – всякие разговоры ходят. И на самом деле, как бы люди от нас не отшатнулись.
– Хватит вам за царя думать, – с раздражением прошептал Григорий, чутко прислушиваясь и вглядываясь в ночную тьму. – Я будто слышу шорох.
Потом, еще внимательней вглядевшись во тьму, в тревоге прошептал:
– Смотрите, смотрите, мужики. Вон темная фигура пробирается по кустам.
Затем осторожно нацелил пищаль. Раздался выстрел, он прозвучал, как гром, в окружающей тишине, оглушив ватажников.
Фигура человека в кустах дернулась и упала.
Дозорные подбежали к раненому. У того изо рта шла кровавая пена, он скреб руками землю. Дернулся в предсмертной судороге и затих.
– Наверное, лазутчик, – сказал Елизаров и, запустив руку за пазуху к погибшему, произнес, доставая оттуда злополучный сверток:
– Вот, оказывается, зачем он пробирался. Тайную грамоту нес врагу.
Затем обратился к своим ватажникам:
– Вы тут продолжайте сидеть в засаде, а я пойду к Болотникову. Видно, важная бумага, раз так этот человек спешил с ней в стан врага.

* * *

Утром полки Шуйского подошли к Коломне. Болотников уже знал из сообщений разведки, что армия противника идет к городку. Сейчас для него самое важное было, чтобы царские воеводы решили принять бой. А для этого было уже все готово.
Дмитрий Иванович Шуйский в окружении свиты воевод подъехал к берегу реки и стал осматривать расположение полков Болотникова. Место для переправы было удобное. На другой стороне маячили шатры и шалаши лагеря восставших. Не заметив особой обороны и укреплений, князь-воевода дал распоряжение – готовиться к бою.
Юрий Никитич Трубецкой засомневался и возразил Шуйскому:
– Может, не будем все-таки начинать бой? А оглядимся, посмотрим, что происходит вокруг.
– Чего ты так испугался, князь Юрий? Супостаты уже почти разбиты, напуганы и не готовы к бою. Надобно, не теряя времени, сходу направить полки в наступление. Переправившись через реку, мы сомнем этот сброд. И закончится их восстание.
– А на самом деле? Зачем нам время терять? Давайте начинать бой. Перво-наперво пустим конницу, а за ними пойдут стрельцы с пушками и другие полки, – поддержал Шуйского Иван Алексеевич Хованский.
Князь Юрий, уже побывавший в схватке с Болотниковым, не был так уверен в успехе дела и поэтому с сомнением спросил:
– А вдруг мы попадем в хитроумную ловушку Болотникова? Этот воин не так прост. И от него всего можно ожидать.
Дмитрий Иванович, усмехнувшись, сказал, намекая на поражение Трубецкого под Кромами:
– Пуганая ворона и куста боится. Скопин-Шуйский дал им жару: они аж сюда, в Калугу, прибежали.
– Так это Скопин…
– Ладно, хватит спорить. Давайте готовиться к выступлению, – приказал Дмитрий Иванович Шуйский.
И вот уже через некоторое время конница галопом помчалась к реке. Лавина всадников, поднимая тысячи брызг, устремилась на противоположный берег. Но совершенно безобидный с виду брод оказался неожиданно с глубокими ямами и вязким илистым дном. Лошади со всего маху попадали в эти ловушки, вставали на дыбы, выбивая всадников из седел. Другие увязали в илистом дне, которое засасывало их, как болото. Произошла заминка в продвижении полков Шуйского. Первые ряды не могли сдвинуться с места, а задние напирали. Все смешалось в кучу: кони, люди, телеги. С большим трудом воеводам удалось навести порядок и двинуться к противоположному берегу.
Повстанцы никак не реагировали на наступление царских полков, чем еще больше раззадоривали воевод. Вскоре за конницей через реку потащили пушки. Следом двинулись стрельцы, вооруженные пищалями. Вся эта неповоротливая лавина людей медленно двигалась. Над рекой разносились крики людей, ржание лошадей, слышались отрывистые приказы сотников и полусотников. Наконец, конница с большим трудом перебралась на противоположный берег и двинулась в лагерь противника. Неожиданно шатры и шалаши ожили. Из них показались жерла пушек и вышли восставшие с фитилями в руках. Ударил первый пушечный залп. Стали с визгом падать лошади. Смешались первые ряды конницы. Пушки делали один залп за другим. Всадники стали метаться, пытаясь уйти от выстрелов. Стрельцов охватила паника. Они искали выхода из создавшегося положения, не зная, куда деваться от пушечных выстрелов. Нельзя было повернуть назад, так как там уже напирали полки стрельцов. Некоторые пытались свернуть в лес, но оттуда повстанцы залпом били из пищалей.
В это время с флангов ударили ратники под командованием Болотникова и Истомы Пашкова. Бой продолжался недолго. Вскоре полки царских воевод были окружены и прижаты к реке. Восставшие беспощадно секли своих врагов саблями, расстреливали их из пищалей. Кругом была настоящая резня, уничтожение людей. Слышались душераздирающие крики, стоны раненых и умирающих. Казалось, царской армии грозила неминуемая гибель. Но воеводам все-таки удалось сосредоточить свои силы и прорвать кольцо окружения там, где стояли неопытные воины. Неудержимой лавиной царские ратники стали спасаться бегством. Воеводы, окруженные охраной численностью в пятьсот казаков, быстро отходили от Калуги. А за ними с большими потерями отступала и их армия.
Путь к Москве был свободен. Болотников послал казаков, возглавляемых атаманом Заруцким, преследовать отступающих.

* * *

После битвы Григорий Елизаров со своими ватажниками присели отдохнуть на перевернутую телегу. Кругом стелился пороховой дым, пахло кровью. Везде стонали раненые.
Григорий обвел своих друзей насмешливым взглядом и спросил:
– Ну что, мужики, все живы?
– Живы, живы, – со стоном ответил Евсей, перевязывая раненую ногу.
Карпушка сидел, уронив голову на руки, охая, выговаривая сквозь зубы:
– Ох, этот гад! Стрелец рыжий! Ударил меня протазаном по башке. До сих пор в головушке шумит! Хорошо, что удар пришелся плашмя, а то бы не сносить мне головы.
– Ладно, ребята, поправляйтесь. Приводите себя в порядок, – сказал Григорий, вытаскивая из-за пояса сулейку с вином.
Он зубами вытащил туго забитую пробку. Стал большими глотками пить вино, затем, оторвавшись, подал сосуд своим товарищам, смачно вытер усы и бодро сказал:
– Ну, теперь, ребята, и жить можно. Кровь по жилам побежала.
Товарищи его, отпив крепкого вина, оживились, стали выглядеть бодрее.
Неожиданно Елизаров спросил у своих ватажников:
– Если бы мы не перехватили лазутчика, неизвестно, чьей бы победой закончилась эта битва. Как вы думаете, ребята, кто же все-таки послал его к Шуйскому?
– А что тут думать? Наверное, кто-то из ближнего окружения Болотникова. Ведь о планах мало кто знал, – ответил сметливый Карпушка.
– Уж это ты верно говоришь, – ответил задумчиво Елизаров и добавил: – Есть у меня, ребята, мыслишка одна. Не знаю даже, как вам и сказать. Давно я наблюдаю за одним человеком. Ох, как он мне не нравится, и ведет себя очень подозрительно.
Карпушка даже подскочил, воскликнув:
– Да кто же это таков?
– В общем-то, это мои домыслы и наблюдения за этим человеком. Доказать я пока не могу, что он лазутчик от Шуйского.
Мужики в голос стали упрашивать Григория сказать, кого он подозревает.
Немного помявшись, Елизаров произнес:
– То, что я вам сообщу, мужики, должно быть в секрете. И не вздумайте ни по пьяному делу, ни просто так об этом говорить. Иначе испортите мне все дело.
– Да говори же, говори! – стал торопить его Евсей, обещая: – Вот те крест! Никому не скажем! – и широко перекрестившись, добавил: – Перед Богом клянусь!
– Я еще не уверен, ребята, он это или не он, но все подозрения мои падают на Протасова Сергея Борисовича.
Карпушка и Евсей аж привстали и с изумлением враз выдохнули:
– Да не может быть!
– Ну, ты уж, Григорий, хватил! Да он жену Болотникова спас от неминуемой погибели. И вдруг – лазутчик Шуйского. Нет, нет, Григорий, ты ошибаешься! Быть такого не может! – возразил Евсей.
– Вот те и быть не может, – ответил бывший кузнец и, немного подумав, попытался объяснить своим сотоварищам:
– Я ведь не просто так это придумал, ребята. Я ж уже говорил вам, что давно заподозрил Протасова и наблюдаю за ним. Но он очень коварен и хитер. И так просто его голыми руками не возьмешь. Я тут раз Болотникову о своих подозрениях высказал, так он и слушать не захотел, спросив у меня, не опился ли я чего хмельного.

* * *

Неожиданно выпал снег. Он белым ковром покрыл землю, крыши домов и церквей, заснежил поля и дороги. Несмотря на то, что снега уже было много, он все продолжал идти, застилая белой пеленой все вокруг. После снегопада ударил морозец. И в это время войско Болотникова вышло из Калуги по направлению к Москве. Не встречая никакого препятствия со стороны армии Шуйского, повстанцы свободно дошли до речушки Даниловки и заняли селенье Загорье.
Иван Исаевич приказал укрепить свой стан шансами. У них было несколько сот саней. Их в два, а кое-где и в три ряда установили и устлали соломой. А солому полили водой. А так как мороз все крепчал и крепчал, вскоре все это препятствие превратилось в крепкую оборонительную крепость, которую нельзя было поджечь и трудно было разбить пушками.
Войско Болотникова 12 октября 1606 года взяло в осаду Москву.
В это время к Болотникову с большим количеством людей присоединились дворяне Юшка Беззубцев, Григорий Самболович Федоров, Прокопий Петрович Ляпунов. Они вели за собой дворян, стрельцов, казаков, посадских людей и крестьян. Число восставших увеличивалось с каждым днем. Они вливались целыми отрядами, желая помочь истинному царю Дмитрию Ивановичу занять законный престол. Дворянские отряды вели себя обособленно, не подчиняясь никому. Только иногда, с большой неохотой, они выполняли приказы Болотникова.
Здесь, под Москвой, произошла первая и очень сильная ссора между Болотниковым и Пашковым при выборе места для установки шатра. Истома Пашков прекрасно знал, что возвышенное место в лагере должно принадлежать главному воеводе для полного обзора местности и командования войском. Но несмотря на это, он приказал разбить здесь свой шатер, дабы доказать бывшему казацкому атаману, что имеет право на такую же власть в войске, как и он.
Узнав об этом, Иван Исаевич со своими ближними казаками подъехал к шатру, который разбил Истома, и, обратившись к людям, готовившим место для него, приказал:
– Немедленно позовите Пашкова!
Вскоре из шатра вышел Истома с наглой блуждающей улыбкой на лице. И с вызовом спросил:
– Что, воевода, место твое заняли?
– Мне это место нужно для того, чтобы видеть все происходящее вокруг, а не покрасоваться, как это делаешь ты.
– Что тебе, атаман, места мало? – Умышленно подчеркивая «атаман», не называя воеводой, стараясь унизить его, сказал: – Вон, пониже ставь шатер. И наблюдай, сколько хочешь.
Болотников вспылил, кровь ударила ему в лицо, он сжал кулаки, не зная, что предпринять. Но в то же время понимал, что за ними сейчас наблюдают сотни глаз. И если он сейчас уступит этому дворянишке, то его просто перестанут уважать. Главный воевода на выходку Пашкова ответил:
– Позовите сотню казаков, чтобы этого шалаша тут и духу не было. И поставьте мой.
Тут же казаки быстро разобрали шатер Пашкова. Отнесли в сторону и стали устанавливать шатер главному воеводе. Пашков завелся не на шутку. Он выхватил саблю и кинулся к Болотникову. Алексей Нагиба ловко накинул ему аркан на шею и сбил с ног. Тут же на него навалились казаки. Усадили на телегу и стали уговаривать:
– Ты что развоевался? Чего тебе не хватает? Хочешь сравняться с главным воеводой? – спрашивал Федор Берсень.
Истома, немного успокоившись, тяжело дыша, ответил:
– Чем я хуже Болотникова? У него люди есть, и у меня люди есть.
В это время подошел Иван Исаевич и с примирением сказал:
– Я ж тебя не хотел никоим образом унизить. Но это место мне очень удобно для обзора. Отсюда видно весь лагерь и стены Москвы.
Истома криво улыбнулся, пробубнил: «Да ладно уж. Не знаю, что на меня нашло». Но в душе затаил обиду на Болотникова.
Вечером этого же дня Истома Пашков, Прокопий Ляпунов, Юшка Беззубцев сидели теплой компанией у Протасова. Тот угощал своих гостей, не жалея вина. Уже захмелевший, Истома со злобой говорил:
– Этот казачишка без роду, без племени унизил меня, дворянина! Согнал с места! Да как он мог?
– Да уж, хватил что-то Иван Исаевич. Как же он мог тебя перед всем народом опозорить? – вкрадчивым голосом поддакивал Сергей Борисович.
– Этот казачишка всю власть хочет захватить, всех подмять под себя, – крикнул изрядно выпивший Прокопий Ляпунов, стукнув кулаком по столу так, что кружки подскочили.
– Не дадимся! Не отдадим свою власть Болотникову! В Москву придем –
своего царя поставим, – рванув на себе рубаху, крикнул Юшка Беззубцев.
– Своего царя поставим! Это ты верно говоришь. Врет все Болотников, нет у них никакого царя и не было. Если бы был, давно появился бы. Вон уж под самую Москву пришли. А царь так и не показывается, – кричал Истома.
– Видно, поляки еще не нашли достойного человека на русский престол, – вкрадчиво заметил Протасов.
– Во-во. Чем опять польского царя ставить, лучше уж пусть Шуйский правит. Хоть плохой, но русский человек.
Вся компания спорила, кричала, убеждала себя, что пора бы укоротить власть Болотникову.

13

Была уже поздняя осень. Частые снегопады сменялись дождями. Иногда подмораживало, но опять наступали оттепели.
В Москве было плохо. Город лихорадило. Чернь волновалась. Ходили слухи о спасении Дмитрия. Все это настраивало народ против Шуйского. Его соперники подняли головы. На воротах некоторых дворян, а также иностранцев, появились надписи о том, что царь отдает их дома на разграбление народу. Собирались буйные толпы людей. Они требовали хлеба. Стрельцы с трудом разгоняли их. Не хватало воинов для отражения восставших. Казна была пуста.
Шуйский вышел из дворца к обедне и увидел перед собой огромную толпу возмущенных людей. Он растерялся, не зная, что делать. От бессилия начал плакать и укорять окружающих его бояр за то, что они хотят сместить его с престола. В порыве бессилия и негодования он снял с себя царскую шапку, протянул ее вместе с посохом боярам, восклицая:
– Вы же сами меня выбрали. Обещали помогать мне! А пришла беда – сеете смуту! Неугоден я вам, тогда выбирайте другого!
Но вскоре, опомнившись, забрал свои царские знаки назад со словами:
– Мне уже надоели ваши козни. Разгоните эту чернь, чтобы она не бунтовала.
Бояре стали уверять его в своей преданности:
– Что ты, Василий Иванович, ни о какой крамоле мы и не помышляем и не хотим тебя свергать с престола! – убеждал царя Иван Михайлович Пушкин.
– Да мы сейчас же разгоним всех этих крикунов и бунтовщиков, – и тут же приказал стрельцам:
– Бить крамольников плетьми, пытать на дыбе, разогнать немедленно этих бездельников!
Стрельцы с протазанами в руках ринулись в толпу. И вскоре оттуда вытащили Ивана Аничкина с двумя товарищами. Казакам заломили руки и подвели к Василию Шуйскому.
Стрелецкий голова, Михаил Иванович Свирин, поклонившись царю, стал докладывать:
– Вот эти подлые люди возбуждали народ, раздавали грамоты с призывом убивать всех дворян, купцов и грабить подворья зажиточных жильцов.
Голова протянул грамоту царю. Государь пробежал глазами по писаному и, вскинув взор на Ивана Аничкина, строго спросил:
– Кто таков? Почему мутишь народ в Москве?
– Я, казацкий атаман Иван Аничкин. Служу истинному государю Дмитрию Иванычу! За его справедливое восшествие на престол, который ты отобрал у него!
Царь поднял грамоту над головой и крикнул в толпу:
– Слушайте, о чем пишет антихрист Болотников, служитель дьявола и вероотступник! Всех вас поубивать, кто имеет какую - нибудь собственность! Ваше имущество раздать черни и использовать ваших женок!
Толпа примолкла. Затем раздались крики:
– Не дадим отбирать имущество! Не дадим наших детей и женок на растерзание антихристу!
Царь опять поднял над головой грамоту, тряся ей, крикнул:
– Болотников приведет в Москву на престол поляков! Они закроют все православные церкви и заставят молиться антихристу!
Толпа загудела: «Посадить этих вероотступников на кол!».
Тут же затесали четыре кола, вкопали в землю, схватили казаков и поволокли на казнь. Как казаки ни сопротивлялись, множество рук подняли их и посадили на острые колья. Двое казаков сразу скончались, истекая кровью. Третий шевелил ртом, что-то пытаясь сказать. Могучий атаман Аничкин, не смотря ни на что, превозмогая боль и муки, кричал:
– Не верьте Василию самовыдвиженцу! Врет он все, что мы антихристы и вероотступники! Есть истинный царь Дмитрий, и он скоро придет в Москву!
Царь Василий крикнул стрельцам:
– Да заткните же вы ему глотку!
Стрельцы подбежали к Аничкину. С силой навалились на атамана. Тот взвыл от страшной боли, потом зарычал, продолжая кричать:
– Царь Дмитрий жив! Жив царь Дмитрий! Он скоро придет в Москву!
Голос его осекся, губы еще продолжали шевелиться, пытаясь донести людям свою правду. Потом казак затих, истекая кровью.
Царь Василий в злобе плюнул в сторону казненных, резко сказал:
– Будьте вы прокляты! И пошел, не оглядываясь, в сопровождении бояр и воевод во дворец.

* * *

Уже третий час царь и думные бояре заседали в Престольной палате. Положение в Москве, можно сказать, было трагическим. Нужно было защищать город, так как восставшие взяли Москву в осаду.
Бояре спорили меж собой, потели в шубах и горлатных шапках, но так и не могли прийти к согласию. Наконец, царь Василий встал, стукнул посохом об пол и твердо сказал:
– Хватит, бояре, так мы будем заседать до завтрашнего утра. Я вижу, что у вас нет особого усердия защищать свое добро свой город и Россию. Но запомните, если восставшие ворвутся в Москву, вам, милые мои, не поздоровится в первую очередь. Чернь растащит все ваше имущество, растерзает ваши семьи. А поляки заберут власть и веру.
Разгоряченные спорами и разногласиями бояре притихли. Видимо, они вдруг поняли, что царь Василий прав, и только они сами могут защитить свое богатство, семьи и отечество.
Со своего места встал Скопин-Шуйский, обращаясь ко всем, сказал:
– Надо решать, как мы будем защищать свой город. Хоть Москва и осаждена со всех сторон, но осаду повстанцы полностью не завершили. Мои отряды неоднократно их отбрасывали от стен города. Я предлагаю главные силы сосредоточить у деревянного города. У Серпуховских и Калужских ворот. Здесь моими полками и полками Владимира Дмитриевича Турина уже сейчас ведутся ежедневные бои. Мы с трудом удерживаем восставших, чтобы они не замкнули кольцо осады. Нам необходима помощь людьми и пушками. Кроме того, я предлагаю за рекою Москвою, у Серпуховских ворот, выставить полки окольничего, князя Дмитрия Васильевича Туренина и думного дворянина Ивана Михайловича Пушкина, а также полки под командованием боярина Ивана Никитича Одоевского. Кроме того, нужно провести поголовную мобилизацию всех жителей города до шестнадцати лет. И снова взять присягу на верность государю со всех жителей Москвы.
– Что ж, хорошее предложение, Михаил Васильевич, – согласился царь, – и, обратившись к боярам, спросил:
– Как вы думаете, думные бояре? Стоит ли нам послушать молодого полководца?
– Стоит. Хорошие советы дает Михаил Васильевич. Надобно послушать его, – вразнобой ответили бояре.
Шуйский, обратившись к архиепископу Арсению, который присутствовал здесь же, сказал:
– Рассылать грамоты по всем церквям, по всем городам. Сообщать в них, что восставшие - вероотступники, знаются с дьяволом и хотят поставить на престол поляков, закрыть церкви, обратить всех православных в католическую веру. Писать повести о видении протопопа Терентия, что Богородица, беседуя с Христом, просит прощения и смягчения над русским народом за его междоусобицы и смуту. А Христос ей отвечал, что это наказание за пороки, людям надобно объединиться вокруг престола царя, прекратить братоубийственную войну.
Архиепископ встал, широко перекрестился и сообщил:
– Все это, государь, делается. Все церковные и монастырские писцы пишут сотни грамот и рассылают их по всем городам России.
Василий Шуйский, выслушав Арсения, добавил еще:
– Чтобы в тех грамотах обязательно говорилось о несметной силе, которая идет нам на подмогу, что мы одерживаем и будем одерживать победу над восставшими антихристами.
Затем царь взглянув на подьячего Алексеева Ивана Никитича, с укором сказал:
– В приказ тайных дел из государевой казны выделяется немало денег для работы изветчиков в лагере Болотникова, но пока особых результатов вашей работы я не вижу.
Иван Никитич встал и, обратившись к государю, сообщил:
– Это не так государь. Сейчас мои люди работают над разобщением наших врагов меж собой.
– Это как же? – с удивлением спросил царь.
– А очень просто. В лагере Болотникова дворяне, чернь и казаки разобщены. И в их действиях нет согласованности. Например, Истома Пашков, Прокопий Ляпунов и Сумбулов, которые командуют дворянами, вообще почти не подчиняются Болотникову. Между ними происходят постоянные ссоры. Сейчас наши изветчики проводят с ними большую работу, склоняют их на нашу сторону, и я думаю, скоро будут результаты. Возможен переход восставших в наши войска.

* * *

Когда думные бояре разошлись, к царю подошел Иван Никитич Алексеев, государев подьячный. Поклонившись в пояс Шуйскому, сказал:
– Государь, у меня есть известия, и они совершенно точные. Сообщил их мне мой изветчик, Петров Григорий.
Царь, уставший от дел, хотел отмахнуться от сообщения, но, видя его настойчивость и решительность, сказал:
– Говори, да только побыстрее. У меня уже от этой думы голова болит. Надобно идти отдохнуть.
– Соглядатай Григорий сообщает, что москвичи хотят послать делегацию к Болотникову.
Услышав это, царь заинтересовался, присел за стол. Устало попросил:
– Говори.
– Так что делать? Схватить эту делегацию или выпустить из города?
Шуйский задумался, затем ответил:
– Если их всех схватить, москвичи все равно пошлют новую делегацию, о которой мы уже знать не будем. Среди этих людей, которые собираются идти к Болотникову, есть твои соглядатаи?
– Да, государь. Есть там наши люди.
– А что они хотят узнать у Болотникова? – спросил Шуйский.
– Хотят видеть государя Дмитрия Ивановича. Хотят узнать, действительно ли он существует?
– Мы знаем, что царя у восставших нет. Дмитрий погиб в младенчестве. Гришка Отрепьев убит. Если до сих пор царь не предстал пред восставшими, значит, его нет.
– Так что же мы будем делать, Василий Иванович?
– Да ничего не будем делать. Пусть делегация сходит к Болотникову и узнает, что Дмитрия, как такового, не существует. Может быть, после этого москвичи возьмутся за ум, перестанут бунтовать и объединятся вокруг нашего престола.
– Так значит, будем выпускать делегацию и не препятствовать им?
– Когда они собираются отправиться к Болотникову?
– Сегодня ночью, государь.
– Так пусть идут с Богом. Все в нашу пользу.

* * *

Ночь выдалась темная. Кругом стояла непроглядная тьма.
Москвичи пробрались через тайный вход в стене и тихо направились в сторону лагеря Болотникова. Вел их холоп Зубов Иван. Он хорошо ориентировался в темноте, прекрасно зная местность. Предупреждая всех о ямах на дороге, колдобинах и лужах. Делегация из шести человек медленно двигалась в темноте. Наконец, они подошли к могучему дубу. Остановились, присели, кто где мог. Зубов Иван несколько раз свистнул. Из темноты раздался ответный свист. Вскоре перед делегацией, как из-под земли, появились три казака. Один из них, высокий, широкоплечий, спросил:
– Ну что, московиты, прибыли?
– Да уж. Кое-как дошли, – ответил стрелец Еремеев, – темень, хоть глаз коли.
– Ну, давайте, ребята, шагайте за мной. И держитесь друг друга, чтоб не потеряться. Сейчас я вас поведу на встречу с нашим главным воеводой, – негромко сообщил высокий казак.
Наконец, преодолев множество препятствий, делегация оказалась около шатра Болотникова, вокруг которого стояли казаки и зорко охраняли своего вождя. Тот же высокий казак указал на широкую лавку перед входом в шатер, предложил:
– Присядьте, московиты. В ногах правды нет. Как только Иван Исаевич освободится, он вас позовет.
Уставшая после длинного пути делегация присела на лавку и стала ожидать вызова главного воеводы. Время шло, а Болотников все еще был занят и не приглашал пришедших из Москвы людей.
Но вот пола шатра откинулась, и навстречу москвичам вышел первый воевода. Он широко улыбнулся, приветливо попросил:
– Заходите, ребята! – и добавил: – Я очень рад, что москвичи захотели со мной встретиться!
В шатре стоял длинный дощатый стол, на котором горели несколько сальных свечей. Кругом были широкие лавки. Болотников широким жестом пригласил всех сесть, затем спросил:
– А теперь говорите, московские люди, что хотят горожане и будут ли они помогать нам?
Борис Карпов, пристально разглядывая Болотникова, спросил:
– Где же все-таки царь Дмитрий, и когда он появится перед народом?
– Вот-вот с этим нас и послали люди. Узнать, здесь ли царь, потому что все сомневаются, есть ли он на самом деле.
Болотников сменился в лице. Этот вечный вопрос – где же царь - «сидел у него в печенках». Не зная, что ответить, он медленно, обдумывая каждое слово, заговорил:
– Царь пока в Польше. Но, по всей видимости, скоро прибудет. Как только возьмем Москву с вашей помощью, царь Дмитрий и появится. А пока его нет, потому что последнее время он приболел. Сейчас его здоровье идет на поправку. И как только он выздоровеет, сразу же предстанет перед народом.
Петров Григорий с сомненьем покачал головой, сказав:
– Все-таки нам не верится, что царь существует. В народе говорят всякое. Будто собираетесь вы посадить на престол поляков, что хотите закрыть наши православные церкви.
Главный воевода с возмущением ответил:
– Обманывают вас бояре и воеводы. Я сам лично видел царя Дмитрия и разговаривал с ним.
Болотников достал грамоту, показал ее присутствующим и сказал:
– Вот эту грамоту о назначении меня главным воеводой, со всеми царскими печатями, дал мне сам царь, – и подал ее Петрову Григорию.
Грамота пошла по рукам присутствующих. Москвичи внимательно ее разглядывали. Наконец, Карпов, отдавая назад грамоту Болотникову, произнес:
– Спору нет. Грамота настоящая, со всеми царскими печатями. Но люди хотят видеть царя. Если бы сегодня царь появился в вашем войске, москвичи открыли бы вам ворота и встали бы на вашу сторону.
Перебивая стрельца, в разговор встрял Еремеев Василий:
– В ваших грамотах, которые вы посылаете в Москву, написано, чтобы избивать всех имущих людей, забирать их добро, и это тоже вызывает сомнение у горожан. Выходит, нашим имуществом завладеет чернь, холопы и бездельники.
Болотников на какое-то время смутился, но тут же нашелся, что ответить делегации.
– В тех грамотах мы имели в виду бояр, воевод, купчишек – всех кровососов, которые живут за счет простых людей.
– Ну, тогда ладно, – ответил посадский человек, Черкасов Семён.
Стрелец Еремеев Василий встал, поклонившись в пояс Болотникову, сказал:
– Если появится истинный царь Дмитрий и возглавит войско, все москвичи перейдут на его сторону, все города встанут под его знамена. А пока этого не произойдет, московский народ поддерживать тебя не будет.

14

В комнатушке у Сергея Борисовича собрались новые предводители дворянства: Григорий Сумбулов, Истома Пашков, Прокопий Ляпунов, Юшка Беззубцев. Их полки входили в состав армии Болотникова. Независимость восставших дворян все больше и больше разобщала их с Болотниковым. Постоянно возникали ссоры, недомолвки, недоразумения.
Сегодня Сергей Борисович решил открыто поговорить с присутствующими. Гонец из Москвы сообщил, что царь будет жаловать всех дворян подарками и должностями, если они перейдут на его сторону. Был выслан объемистый мешочек с золотом для подкупа военачальников Болотникова.
На столе стояло вино. Каждый из присутствующих наливал в свою посудину и пил сколько хотел.
Ляпунов Захарий, захмелевший от выпитого, громко говорил:
– Вот возьмем, ребята, Москву, неужели мы с этими лапотниками и чернью будем делить власть?
– Да, конечно, не будем! Еще не хватало, буду я с этими неумытыми рылами властью делиться, – возбужденно кричал Григорий Сумбулов.
– Придется, ребята, – вкрадчиво поджигал Сергей Борисович, – их намного больше. Как они только войдут в Москву, начнут громить бояр, князей, а потом и за дворян возьмутся, – пристращал главный соглядатай.
– А вот хрен им, а не наше добро, – кричал Юшка Беззубцев.
– Вот что, ребята. У меня есть к вам очень интересное предложение, – осторожно начал Протасов. – И буду я с вами говорить открыто. Государь наш предлагает вам перейти на его сторону. За это вы будете жалованы золотом, – вытащил объемистый мешочек с золотыми и поставил на стол. – Будут дарованы вам земли в вечное пользование. И дано звание думного дворянина.
Присутствующие смолкли, с удивлением уставились на Сергея Борисовича. Со всех хмель как рукой сняло.
– Так ты кто? – уставившись на Протасова, спросил Истома Пашков.
– Я-то кто? Я тот, кто выполняет волю нашего государя и помогает вам, заблудшим овцам, найти свое стадо и быть при нем. Вы подумайте, разве вам по пути с этой чернью, лапотниками и низкими людьми. И чего вы добьетесь после победы? Будете прислуживать этим людям? Кроме того, я вам верно скажу, никакого у них царя Дмитрия нет и не было, видимо, кто-то хотел им назваться, да побоялся.
– А что, ребята! Не пора ли нам, действительно, вернуться в свое стадо, коли царь, нас жалует? – согласился Пашков и предложил: – Давайте сделаем так. Пусть на первых порах к царю перейдут Прокопий Ляпунов и Григорий Сумбулов со своими людьми, а мы посмотрим, как их царь примет. Если все будет хорошо, то, не задумываясь, перейдем на сторону царя Шуйского.
– Когда будете делать переход? – спросил Протасов.
Истома Пашков немного задумался. Затем, стукнув кулаком по столу, сказал, обращаясь к Сумбулову и Ляпунову:
– А что, ребята! Сегодня сможете поднять людей?
– Сможем-то сможем. Да к чему такая спешка? – ответил осторожный Григорий Сумбулов.
– А спешка вот почему. Сегодня на улице непогода и можно незаметно перейти на сторону Шуйского. В другое время будет уже сложно.
Ляпунов и Сумбулов соскочили со своих мест, сгребли свои шапки и решительно двинулись к выходу.
– Погодите, ребята! Куда же вы? – удивленно воскликнул Протасов. – Еще ни о чем не договорились, а вы уж бежать собрались к Шуйскому. Надо же сделать все по уму. Договориться, сколько людей поведете и как потом будем посылать вести друг другу.
Смельчаки в нерешительности остановились. Уставились на Сергея Борисовича. Чувствовалось, что хмель здорово ударил им в голову. Захарий Ляпунов сказал:
– Сегодня мы с Григорием тысячу человек уведем к Шуйскому. Это дворяне, их дети, стрельцы в чинах. Поэтому беспокоиться нечего. Мы сейчас же выступаем.
– Тогда сообщайте, как у вас там все сложится с царем. Узнайте, примет ли он нас, если и мы перейдем на его сторону.
В разговор встрял Протасов:
– Людей-то вы подымете и к Шуйскому пойдете. А кто вам ворота откроет? Вас примут за врагов и всех перебьют.
– И правда, ребята! Куда ж вы сами-то пойдете? – поддержал Сергея Борисовича Пашков.
Главный соглядатай открыл дверь в другую комнату и крикнул:
– Алексей, пойди сюда!
Из комнаты вышел коренастый человек, крепкого телосложения, с длинными волосами и квадратным лицом. Глаза его были настороженны, он внимательно осмотрел всю компанию.
– Вот что, Алексей, давай одевайся! Ты поведешь своими дорогами этих дворян с их людьми в Москву. Они хотят перейти на сторону государя нашего.
Алексей широко улыбнулся, молвил:
– Такое дело я выполню с радостью, чтобы доставить государю нашему приятное известие. А соберусь я сейчас мигом.
Вскоре первые посланники к Шуйскому скрылись за дверью.
На улице бушевала непогода. Резкие порывы ветра бросали в лицо снег с дождем.
Путники, кутаясь в свои одежды, с трудом шли в расположение своих полков.
Хмель у Ляпунова и Сумбулова прошел. Стало зябко и холодно. Разгоряченные мысли приостыли.
Ляпунов стал ругать непогоду, ветер и холод, приговаривая:
– Эх, Григорий, зря мы, однако, ввязались в это дело. Сидели бы сейчас в такую непогодь у Сергея Борисовича, винцо попивали. А тут тащись, не зная куда, да еще и на виселицу могут всех отправить…
– Хватит тебе причитать, – молвил Ляпунов и продолжил: – Раз назвался груздем – полезай в кузов.
Алексей, услышав этот разговор, оглянувшись на своих спутников, приободрил:
– Не боись, мужики, царь вас примет, как надо. Проведу ваши полки в Москву беспрепятственно. Там уже ждут вас.
Ляпунов и Сумбулов переглянулись, но промолчали.
По прибытии в свой полк они быстро подняли людей, сообщив им, что идут под стены города бить московитов. Правду они решили сказать лишь по пути.
Вскоре полк дворян двинулся к Москве. Алексей уверенно вел людей только ему знакомыми дорогами к стенам города.
Непогода еще яростней обрушилась на перебежчиков, будто желая препятствовать предательству. Сильный ветер, завывая, бросал в лицо людям колючий снег, как бы пытаясь их остановить. Но Ляпунов и Сумбулов подбадривали людей, обещая им награды и хорошую выпивку после вылазки.
Неожиданно они оказались под самыми стенами города. Восставшие с удивлением уставились на своих предводителей. Кто-то выкрикнул:
– Это куда же вы нас привели?! Сдать царю Шуйскому, на погибель?!
Люди заволновались, зашумели, задвигались. Но тут выступил Григорий Сумбулов. Снял шапку перед воинами, сказал:
– Ребята, вы же сами были недовольны своим положением в армии Болотникова, не хотели идти вместе с лапотниками и подчиняться им. Вот теперь пришел час! Мы можем перейти на сторону законного государя нашего. Вы же все знаете, что Болотников вас обманывает. Нет у них никакого царя. Он со своими сподвижниками хочет посадить на престол поляков. И все начнется так, как было при Гришке Отрепьеве. Так решайте, на чьей вы стороне. Либо государю пойдете служить, либо самозванцам.
– Государю пойдем служить! Веди нас в Москву! – раздались голоса восставших.
Но не все захотели разделить желание перейти на сторону Шуйского. Часть стрельцов и дворян тут же отделились от изменников. Они обнажили оружие и стали медленно отходить от стены. Вскоре тьма и буря скрыла их из виду.
Алексей, задрав голову, троекратно резко свистнул. Все напряглись, ожидая, что же будет, прижимаясь друг к другу, пытаясь укрыться от ветра.
Наконец, на стене появился человек, крикнул:
– Это ты что ли, Алексей?
– Я, я. Давай открывай потайную дверь! Вон люди на ветру совсем озябли.
Человек долго вглядывался во тьму, не решаясь действовать.
– Да пошевеливайся ты скорее, – уже зло крикнул Алексей.
Через некоторое время железная калитка заскрежетала и отворилась. На пороге стояли стрельцы с пищалями, протазанами и пиками в руках.
Первым переступил порог Алексей. За ним медленно стали входить переметнувшиеся на сторону царя восставшие. Это событие случилось на двадцать шестой день ноября. Сумбулов и Ляпунов перешли на сторону царя Василия, приведя с собой более пятисот человек.
Уже через час Василий Шуйский принимал Ляпунова Захария и Григория Сумбулова в Престольной палате.
Когда перебежчиков под усиленной охраной стрельцов повели к государю, они не на шутку испугались. В голову стали лезть довольно неприятные и тревожные мысли: «А вдруг царь отдаст их в приказ тайных дел. А может, велит отправить на виселицу или, хуже того, прикажет посадить на кол?».
От этих мыслей оба предателя посерели лицом и их трясло мелкой дрожью.
У самой двери царского кабинета сотник приказал остановиться, приоткрыл дверь и юркнул в палату. Через некоторое время он вышел оттуда с серьезным лицом, строго поглядел на дворян и сквозь зубы процедил:
– Заходите!
От этих слов у Ляпунова и Сумбулова похолодело в груди. Они не помнили, как переступили порог Престольной палаты, и сразу же упали на колени, боясь поднять глаза на государя.
– Встаньте и подойдите сюда, – потребовал Василий Шуйский.
Дворяне дружно встали и, не чувствуя ног, подошли ближе к письменному столу царя. Тут же в кабинете сидели Дмитрий Иванович – брат Шуйского, бояре-воеводы: Скопин-Шуйский, Иван Михайлович Воротынский, Андрей Васильевич Голицын и архиепископ Арсений.
Все пристально и молча разглядывали перебежчиков.
Василий Иванович улыбнулся и ласково, задушевно заговорил:
– Ну что, заблудшие овцы! Нашли, наконец, своего государя? Узнали теперь, где ваше место?
– Узнали, государь наш милостивый, узнали! И теперь просим у тебя прощения и милости, а не наказания.
Оба перебежчика снова упали на колени.
– Встаньте же! Прощаем мы вам этот грех и считаем вас героями. Вы совершили героический поступок – помогли Отечеству и государю в трудную минуту.
Среди присутствующих бояр прошел говор и смешок. Царь строго посмотрел на них и продолжил:
– Да, мы считаем вас героями, и за это деяние вы подлежите великой милости и награде. Мы даем вам звания думных бояр, подарки из нашей казны, отрезы сукна и парчи. Наделяем вас пожизненно землями и берем на государеву службу.
От этих слов у Ляпунова и Сумбулова отлегло от сердца. Они посветлели лицом, распрямились, выпятили вперед грудь.
– Кто еще из дворян, которые служат Болотникову, желал бы перейти служить государю и Отечеству? – задал вопрос царь.
– Это Истома Пашков, Юшка Беззубцев – они тоже готовы служить вам, государь. И ждут от нас только знака, – ответил Ляпунов, уже смело глядя в лицо царю Василию.
– Вернее всего, они ждут сообщения: как мы вас тут приняли? – с улыбкой поправил царь и продолжил: – Сообщайте этим людям: пусть смело переходят на нашу сторону. За это им будут щедрые награды и почести. Сегодня же пошлите человека, чтобы донес им это известие. Мы их ждем.
Царь попросил позвать сотника. Тот вошел в дверь, поклонился, ожидая, что скажет государь.
– Кто привел людей от Болотникова? – спросил Шуйский.
– Соглядатай Алексей.
– Немедленно же пошлите его назад к Протасову с письменным сообщением от этих людей, – и, переведя взгляд на перебежчиков, попросил:
– Теперь идите вместе с сотником и напишите письмо Пашкову. Отдадите Алексею, чтобы он сегодня же ночью доставил его.

* * *

Под утро, часа в четыре, Заруцкий разбудил Болотникова. Иван Исаевич поднялся с трудом после вчерашнего тяжелого дня, вышел во вторую половину своего шатра, где уже поджидали его ближние казаки: Алексей Нагиба, Федор Берсень, атаман Заруцкий и Истома Пашков.
– Что случилось? – в тревоге спросил главный воевода.
– А то, Иван Исаевич. Сегодня ночью дворянчики нам изменили: перебежали на сторону Шуйского.
Ничуть не удивившись, Болотников, ответил:
– Этого следовало ожидать. Они держались особняком, приказов моих почти не слушали, скандалили.
– Так-то оно так, – перебивая главного воеводу, заговорил Алексей Нагиба, – только что подумают люди? По их примеру и другие побегут к царю. Наш-то до сих пор не появился.
– А кто перешел из дворян на сторону царя? – спросил Болотников.
– Ляпунов Захарий да Григорий Сумбулов. Повели за собой около тысячи людей. Я сам видел, как они двинулись в сторону Москвы. Думал, что вылазку на врага решили сделать. Даже у меня сомнения появились. Хотел, было, у тебя узнать: посылал ли ты их? Ну, а потом решил – что понапрасну беспокоить?
– А откуда вы узнали, что Ляпунов и Сумбулов решили перейти на сторону царя? – задал вопрос Иван Исаевич.
– Повели они к Москве около тысячи воинов, но не сказали им, что хотят перейти на сторону царя. А когда уже под стенами города сообщили им, что переходят в стан врага, часть людей не пошла за ними, а вернулась назад, в наше войско. За дворянчиками ушло около пятисот человек, вот оттуда мы и узнали, – ответил атаман Заруцкий и добавил: – Что теперь будем делать, Иван Исаевич?
– А делать мы будем вот что. С сегодняшнего утра Истома Пашков вместе с атаманом Заруцким двинут полки к Красному селу, надобно пересечь дороги, чтобы замкнуть блокаду Москвы. Мне доносят, что на помощь Шуйскому спешат полки из Ярославля. Надо их остановить. А теперь идите, ребята, готовьтесь к большой битве.
Все встали и пошли к выходу. Иван Исаевич, обратившись к Пашкову и Заруцкому, попросил:
– А вы, атаманы, подойдите ко мне. Обсудим детали вашего похода.
Истома и казачий атаман подошли к главному воеводе.
– Как только рассветает, – обращаясь к Пашкову, приказал Болотников, – ты со своими полками выступишь к Красному селу. Перекроешь дороги, да так, чтобы не могли люди пройти ни туда, ни оттуда. Ты же, Иван Мартинович, будешь прикрывать Пашкова с флангов и сзади, чтобы неожиданно не напали подошедшие на подмогу полки. Остальные же наши силы вступят в бой только тогда, когда это понадобится. Ну, атаманы, с Богом! – напутствовал Иван Исаевич.
От слова «атаманы» Пашкова покоробило, он подумал: «Уж в казаки-разбойники я к тебе не нанимался», – но промолчал.
На пути в свои полки ему встретился Алексей, который увел к Москве Ляпунова и Сумбулова. Прокопий, немало удивившись, спросил:
– Ты уже вернулся? Как там встретили наших?
– Не только встретили, но и наградили, – ответил, улыбаясь, изветчик и добавил, – иди, тебя Сергей Борисович зовет.
Протасов от нетерпения ходил из угла в угол, ожидая появления Пашкова в своей каморке.
Наконец, он появился вместе с Алексеем. Протасов сразу же протянул ему грамоту. Тот пробежал ее глазами и, улыбаясь, сказал:
– Теперь моя очередь переходить к Шуйскому. Думаю, что сегодня же смогу увести людей от Болотникова.
– Как ты это сделаешь? – с интересом спросил изветчик.
– Главный воевода меня посылает завершить окружение Москвы у Красного села. Вот здесь-то я и приведу свой замысел в исполнение.
 
15
 
В Москве с утра звонили колокола. Царь Василий праздновал переход воинов от Болотникова. Все это событие приукрашивалось. В церквях шли молебны за победу государя над врагами. А Болотников и его сподвижники предавались анафеме. Рассылались грамоты по всем городам о великих победах Шуйского, что враги его сдаются и переходят на сторону государя.
Простой народ, слушая все это, не знал – радоваться ему или плакать. Были у людей великие надежды на хорошего царя, но он так и не появился, не возглавил великую битву за свой престол.
27 ноября 1606 года уже с утра Василий Шуйский заседал в своем кабинете с думными боярами: Иваном Ивановичем Шуйским, Иваном Дмитриевичем Шуйским, Скопиным-Шуйским, Иваном Михайловичем Воротынским.
Речь шла о смоленском и рязанском полках, которые были на подходе к Москве. Они спешили на помощь царю. Необходимо было сделать так, чтобы Болотников не смог помешать им войти в город.
Василий Шуйский сегодня выглядел устало, так как не спал всю ночь. Его мучили головные боли.
Царь оглядел всех присутствующих и задал вопрос:
– Что будем делать? Как нам обеспечить вход полков незамеченным для бунтовщиков?
– Это сделать невозможно, Василий Иванович. Со всех сторон восставшие обложили город. Только под Красным селом их мало. Кроме того, изветчик Алексей принес нам сообщение от Протасова, что дворянин Пашков в этом месте перейдет на нашу сторону. Вот здесь нам и нужно встречать наши полки, – ответил Скопин-Шуйский, встав с места во весь свой богатырский рост.
Царь с интересом выслушал Скопина. На некоторое время задумался, потом заявил:
– Сегодня тебе, Михаил Васильевич, придется вести свои полки и обеспечить встречу смоленских и рязанских ратников.
Скопин, поклонившись в пояс царю, ответил:
– Я буду рад послужить государю и Отечеству!
В это время дверь Престольной палаты резко отворилась. Вошел Андрей Васильевич Голицын. Он направился прямо к государю, наклонился и зашептал ему что-то на ухо.
Лицо царя изменилось, на нем появились красные пятна. Он молвил:
– Час от часу не легче!
Затем устало встал со своего места и объявил:
– Восставшие подошли к Красному селу и собираются перекрыть все дороги на Ярославль и Вологду.
Бояре соскочили с мест, заговорили разом. Царь, прерывая все голоса, строго молвил, обращаясь к Скопину:
– Тебе, Михаил Васильевич, сейчас же выступать со своими ратниками против бунтовщиков. Сделай так, чтобы полки, спешащие нам на помощь, вошли в город, не потеряв ни одного человека.
– Постараюсь сделать все, как ты велишь, государь! – ответил Скопин и быстро направился к выходу.
 
* * *

Истома Пашков беспрепятственно подвел свои полки к Красному селу, встал на берегу Яузы. Он готовился начать переправу.
Перед этой битвой Истома волновался, как никогда. Сегодня решалась его судьба. Ему необходимо было суметь переправить свои полки через реку и перейти на сторону царя. Эта задача была довольно трудная. Он прекрасно понимал, что не все восставшие пойдут за ним и в решающий момент эти люди могут его сильно подвести. Поэтому все хранилось в тайне. О переходе знали только верные ему сотники и полусотники.
Река подмерзла, на ней установился довольно толстый лед, и перейти ее было довольно легко.
Пашков приказал заготовить длинные шесты, в случае, если где-то лед провалится, оказать помощь попавшим в полынью.
К переправе все было готово.
Истома на резвом гнедом жеребце первым ринулся через реку, а за ним его полки. Лед под ногами воинов кое-где потрескивал. Люди старались идти не скапливаясь, чтобы не провалиться под лед.
Вот и другой берег Яузы, переправа прошла успешно.
Восставшие расслабились, пытаясь отдохнуть от напряжения и страха оказаться утопленниками, провалившись в полынью.
До стен города было еще не так близко, и со стороны Шуйского никто не пытался оказать сопротивление, это подбадривало их.
В это время городские ворота отворились. Один за другим пошли стрелецкие полки и конные дворяне.
Впереди на белом жеребце ехал Михаил Васильевич Шуйский. Он уже оценил обстановку и знал, как будет действовать. У него был уговор через изветчика Алексея, что, когда Пашков поведет свои полки, он расступится и воины свободно пройдут, оказавшись в окружении.
Увидев, что стрельцы идут навстречу, Пашков вскочил на коня и крикнул:
– Вперед, ребята! Дадим жару царским прихвостням!
Повстанцы и стрельцы двинулись навстречу друг другу. Полки сходились все ближе и ближе. Уже стали видны раскрасневшиеся лица воинов, слышалось их дыхание, а Пашков все вел и вел своих людей вперед. И вот уже, казалось, наступило неминуемое столкновение врагов, как вдруг царские ратники расступились и стали отходить на фланги, пропуская восставших вперед. А Пашков, не обращая на это внимания, продолжал вести свои полки. И когда увидел, что стрельцы полностью окружили повстанцев, остановился, вздыбил своего коня и крикнул, обращаясь к своим воинам:
– Сегодня мы переходим на службу к государю нашему, Василию Ивановичу.
Люди остановились, с удивлением глядя на своего предводителя, не понимая – то ли он шутит, то ли говорит правду. Хотя многие догадывались, что он задумал.
Восставшие сразу же разделились на два лагеря. Одни влились в полки Скопина-Шуйского, а другие заняли круговую оборону, обнажив сабли и пики, готовые сопротивляться до последнего. По команде Скопина непокорных восставших зажали в круг и стали уничтожать. Схватка длилась недолго, так как силы были неравны. Вскоре часть бунтовщиков пленили, часть уничтожили. Тех, кто сопротивлялся переходу, поставили рядами лицом к реке, чтобы не тратить пули и порох, били дубинкой по голове. Люди умирали молча, некоторые кричали, кое-кто даже просил пощады, но было уже поздно, пленных воеводы приказали не брать.
В это время началась переправа полков и конницы атамана Заруцкого.
Скопин-Шуйский, увидев, что болотниковцы двинулись через реку, велел построиться стрельцам в несколько рядов, а сзади выкатить пушки.
И вот полки Заруцкого стали приближаться к берегу. Конница двигалась с левого фланга, а пешие шли прямо на противника с надеждой, что они снова победят.
Как только восставшие плотной стеной подступили к берегу, по команде Скопина первый ряд стрельцов выстрелил залпом в наступающих и отошел назад перезаряжать свои мушкеты. Тут же выступил вперед второй ряд, сделал залп и отступил назад. И так ряды стрельцов, сменяя друг друга, расстреливали повстанцев в упор, не давая им опомниться.
Люди, как подкошенные, падали друг на друга. У берега уже образовался вал трупов. Болотниковцы не выдержали такого отпора со стороны царских полков и отступили назад. Их охватила паника. Они побежали к реке.
В это время начали стрелять пушки. Их ядра пробивали огромные полыньи. Лошади, люди и телеги стали тонуть. Но полкам Болотникова все-таки удалось переправиться на противоположный берег.
Скопин-Шуйский решил не преследовать своих врагов, а стал ждать.
Болотников наблюдал за всем происходящим и, когда понял, что его воины проигрывают, распорядился прихватить побольше длинных шестов и сам повел полки в бой. Но решающий момент битвы был упущен. Инициативу взяли в руки царские воеводы.
Иван Исаевич, в окружении ближних казаков, первым пошел на другой берег, увлекая за собой свое войско.
В реке образовались огромные полыньи. Болотниковцы старались набросать на них жердей. И все-таки продвигаться вперед было очень трудно. С большим усилием восставшие вышли на берег и двинулись на царские полки.
Опять стрельцы делали залп за залпом. С флангов, не переставая, били пушки, нанося огромный урон армии повстанцев.
Иван Исаевич с обнаженной саблей в руках дрался в первых рядах.
Обладая недюжинной силой и ловкостью, он разил врагов одного за другим. Но как бы смело и дерзко ни сражался Болотников, его воины не выдержали такого обстрела и упорного сопротивления стрельцов и вновь стали откатываться на другой берег.
В этот день Болотников несколько раз водил своих людей на врагов, но так и не смог закрепиться на противоположном берегу, завершить окружение и перекрыть дорогу на Вологду и Ярославль. А уже к вечеру на подмогу царским полкам пришли смоленские и ржевские ратники. Ситуация на поле боя резко изменилась.
Болотников больше не стал делать попыток наступления и окружения Москвы. И приказал своим отступать на Коломенское.
В этот раз царские воеводы решили не отсиживаться и не избегать битвы с повстанцами. Скопин-Шуйский приказал преследовать своих врагов по пятам, не давая им опомниться.
Вместе со стрельцами вели свои полки и дворяне Ляпунов Захарий, Истома Пашков, Григорий Сумбулов.
Теперь центр восстания находился в селе Коломенском. Царские полки встали лагерем в Котлах. Но осада Москвы была еще не снята, Болотников все-таки надеялся войти в город. Шли почти ежедневные бои под рекой Яузой. Москвичи уже не оборонялись, а делали постоянные вылазки против восставших, беспрерывно вели обстрел шансов, но без успеха. Москва так и не была осаждена со всех сторон, а попытка Болотникова замкнуть осаду не увенчалась успехом.
Главные силы Шуйский сосредоточил в деревянном городе. Здесь, у Серпуховских и Калужских ворот, находились основные силы царских полков, возглавляемые Скопиным-Шуйским.

* * *

Первого декабря 1606 года царь Василий Шуйский торжественно заседал в своем кабинете с думными боярами. После нелегких побед над восставшими государь приободрился, весело глядел на всех присутствующих и даже как будто стал выше ростом. Он степенно огладил небольшую реденькую бороденку и торжественно заявил:
– Все-таки Господь услышал наши молитвы, поэтому его волей и нашей волей было одержано немало побед над ворами. Наконец-то, нам пришла помощь, – и, поглядев в сторону Ляпунова и Пашкова, добавил, – и люди наши вернулись к нам, прозрев, они, не жалея живота своего, теперь бьются в бою с антихристами. Я думаю, надо наш успех удержать и закрепить, пока мы не уничтожим своих врагов. Другого пути нет. Только сил у нас маловато, чтобы дать достойный отпор бунтовщикам.
С места встал Скопин-Шуйский и взволнованно заговорил:
– Государь, сейчас самое время дать бой Болотникову. В войске бунтовщиков идет разлад, к нам пришла помощь. Почему бы нам не выступить на своих врагов?
Перебивая Скопина, с места соскочил Иван Никитич Салтыков, стал поддерживать молодого воеводу:
– Правильно говорит Михаил Васильевич. Хватит нам прятаться за стены, пора бы и честь знать. Надобно гнать антихристов от стен нашего города.
Думные дворяне заговорили враз, зашумели, стали выкрикивать с места:
– Пора нам! Пора, Василий Иванович! Надо дать бой врагам нашим!
Шуйский оглядел всех подслеповатыми глазами, встал со своего места и взволновано заговорил:
– Ну что ж, бояре, коли вы хотите дать бой нашему врагу – будет по-вашему. Но чтобы потом, в случае неудачи, не осуждали, что царь не смог победить врага своего, – он сел на свое место и продолжил:– Как мы будем действовать, кто поведет полки на наших противников?
Бояре опять зашумели, заговорили меж собой. С места подал голос Дмитрий Иванович Шуйский:
– Я думаю, государь, что во главе полков, которые встанут у Даниловского монастыря по направлению к Коломенскому, надо поставить Михаила Васильевича, он у нас способный полководец. А я с Иваном Ивановичем, братом моим, встану у Новодевичьего монастыря, так как изветчики доносят, что 27 ноября Болотников хочет ударить по Коломенской. Наши полки пойдут к деревне Котлы, и там мы дадим бой бунтовщикам.
– Хорошо, – согласился царь. - Готовьте своих людей к бою.
Царь медленно встал и, тяжело опираясь на посох, отправился в свои покои, думные бояре заспешили удалиться из кабинета.
Наступало время перелома, когда военная удача от Болотникова постепенно переходила в руки царя, хотя до полной победы было еще далеко. Василию Шуйскому предстояло пройти трудный и сложный путь, чтобы на какое-то время удержать власть в своих руках.
События, которые произошли за последнее время, приободрили царя. Казалось, намечался успех в борьбе с бунтовщиками. И как ни боялся Василий Иванович открыто сразиться с Болотниковым, он вынужден был это сделать. Все его окружение, как будто сговорившись, требовало этого. Выходя на бой с врагом, государь решил укрепить дух войска.
Второго декабря, с самого утра, у гробницы царевича Дмитрия вновь избранный патриарх Гермоген при большом скоплении народа служил молебен для воинов, которые отправлялись на смертный бой.
Патриарх освятил воду и, говоря низким голосом: «Во имя отца и сына и святого духа», – окропил ею ратных людей.
Гермоген взял покров с гробницы Дмитрия, и воины торжественно понесли его к Калужским воротам.
На улицах Москвы скопилось множество народа. Москвичи, охваченные духом патриотизма, в этот день вступили в полки Шуйского.
Люди шли за процессией и кричали:
– Дайте отпор ворогам нашим! Хватит терпеть нам антихристов! Пора гнать их от стен города!
Процессия подошла к Калужским воротам. Сам царь восседал на сером в яблоках жеребце со скипетром в руке, окруженный воеводами.
Москвичи, глядя на эту картину, умиленно плакали, вытирали слезы радости, говоря друг другу:
– Наконец-то победа будет в наших руках, если сам царь в бой собрался.
Воины одушевились. Держали себя браво, весело поглядывая на своего государя.
Ворота отворились, и московские полки во главе с воеводами: Скопиным-Шуйским Михаилом Васильевичем и братьями Иваном Ивановичем и Иваном Дмитриевичем Шуйскими – пошли на восставших.
Михаил Васильевич возглавлял их. Он ехал на белом жеребце, который пытался закусить удила, косил красными глазами, перебирая копытами, порывался встать на дыбы, но сильная рука военачальника твердо управляла лошадью. Глядя на могучую фигуру полководца, облаченную в серебристые латы, воины обретали уверенность в победе, зная, что их ведет настоящий полководец. Ратники, глядя на своего полководца, подбадривали друг друга:
– Глядите, глядите, ребята! Сам Михаил Васильевич сегодня нас в бой ведет!
– Коли сам Скопин ведет нас в бой – будет, ребята, нам успех! – отвечал другой ратник.
Этими словами они приободряли друг друга, изгоняли страх и укрепляли уверенность в себе.

* * *

Болотников спешил со своими полками к деревне Котлы. Здесь он наметил дать достойный отпор царским полкам. Особого плана Иван Исаевич не имел, но решил сойтись в честном и прямом бою со своими врагами. Сейчас у него достаточно людей и вооружения, и он был уверен в себе.
За последнее время военные неудачи сильно измотали его. Он посерел лицом, выглядел очень усталым, под глазами были синие круги от бессонных ночей, особенно удручал его переход дворян на сторону царя, это внесло расстройство в его военные планы. Пашков увел с собой людей в самый ответственный момент, и ему пришлось отступать, но это еще была не беда, беда была в другом. Царь Дмитрий, который обещал прибыть в полки и возглавить восстание, не появлялся. Главный воевода слал письмо за письмом князю Телятевскому, чтобы он поторопил царя Дмитрия к выступлению на Москву, но не получал ответа ни от Телятевского, ни от царя. Он не знал, что ему делать и что предпринять. Все затея за восстановление справедливости, возвращение царского престола законному государю срывалась.
– Если бы царь сейчас явился в войско, все бы могло измениться в лучшую сторону и Москва давно бы была взята, – думал Болотников. Он помнил слова московитов, которые ему сказали:
– Явится законный царь Дмитрий, Москва откроет вам ворота и под его знамена встанет вся Россия. Но царь почему-то медлил. В душе Болотникова затаилась мысль:
– А царь ли это, что разговаривал с ним и жаловал грамотой на главное воеводство?
Все происходящее с явлением царя наводило Болотникова на размышления. Он постоянно думал:
– Почему же все-таки царь, с которым он встречался, кому доверился и выполнял его волю, постоянно уклоняется от появления в войске?
Иван Исаевич неоднократно задавал себе вопрос: «Что делать дальше?» – но ответа так и не находил. Сейчас его мысли были далеки от того, что происходило кругом. От дум его отвлек Федор Берсень:
– Иван Исаевич, смотри. Царские полки выступили вперед.
Главный воевода увидел, как стрельцы стройными рядами шли в наступление, жаждя встречи с повстанцами.
Болотников подал сигнал боевой готовности всем сотникам и полусотникам. И полки повстанцев смело ринулись на своих врагов.
Иван Исаевич первым повел своих казаков в бой. Лавина казацкой конницы ринулась на царские полки. В бешеной скачке люди не замечали ничего, они видели только перекошенные от страха лица врагов. Вот-вот казацкая конница врежется в ряды царских ратников. Но по указанию Скопина-Шуйского стрельцы вдруг расступились, и прямо в лоб коннице ударили пушки, что внесло немалую панику в ряды наступающих. Испуганные лошади вставали на дыбы. Казаки в бешеной скачке неслись на ряды царских ратников. И вот уже смешались люди, кони; началась смертельная сеча. Повстанцы и стрельцы сражались отчаянно, храбро, не щадя друг друга. Напор царских полков был велик, они сопротивлялись так ожесточенно, что повстанцы дрогнули и стали отступать назад. Из-за обстрела пушек конница Ивана Исаевича рассеялась, и главный воевода никак не мог собрать ее в кулак, чтобы вновь ударить по врагам и поддержать полки наступающих.
Болотников сражался, как лев, показывая своим примером, как надо биться, до последнего. В бою его окружали ближние казаки, следя за тем, чтобы их вождь не попал в беду. Но как ни старался, как ни пытался Иван Исаевич взять инициативу в свои руки, у него ничего не получалось. Восставшие медленно стали откатываться назад. Войско несло большие потери. Полки, умело расставленные воеводой Скопиным-Шуйским, наносили ощутимые удары по восставшим. Велся непрерывный обстрел из пищалей. По флангам Болотникова ударила царская конница. Видя огромные потери, Иван Исаевич приказал отступать к Коломенскому, но царские полки продолжали их преследовать.
Вскоре болотниковцы укрылись в Шансах и продолжали сопротивление. Тогда было решено вести непрерывный огонь по укреплению восставших зажигательными ядрами.
Три дня продолжалось ожесточенное сражение. Наконец, царская артиллерия разбила укрепления повстанцев. И полки Шуйского ринулись в крепость. Войско Болотникова потерпело сокрушительное поражение. Часть восставших отступила в Калугу, а часть ушла в Тулу. Были захвачены тысячи пленных. По приказу царя всех, кто был с оружием, убивали на месте, остальных увозили в тюрьмы и ссылки. Огромное количество восставших было казнено. Людей топили в прорубях, убивали палками, кололи пиками, что еще больше ожесточало сопротивление повстанцев. Они предпочитали смерть в бою, чем быть плененными. Московские тюрьмы все были переполнены. Каждый день свершались казни над болотниковцами.
Повстанческое войско понесло большие потери, но было не разбито. Напрасно радовался царь, рассылая грамоты по всем городам, что он победил своих врагов – бунтовщиков и антихристов, напрасно проводились торжественные молебны в церквях за победу над восставшими. Впереди предстояли еще многие сражения, которые принесут немало горя царю Василию Шуйскому и расшатают его трон. У армии Болотникова все еще было впереди, их ждали победы и поражения.

Часть III

КРУШЕНИЕ

Мужественный человек страдает, не жалуясь;
человек слабый жалуется, не страдая.
 
П. Буаст

Надежда - последнее, что умирает в человеке.
 
Диоген
 
1
 
Наступил декабрь. Зима полностью вступила в свои права с морозами и метелями. Калуга стояла притихшей, с запорошенными снегом деревьями и крышами домов. В этот год выпало особенно много снега.
Болотников, не теряя времени, укреплял город. Ремонтировал старые укрепления и возводил новые. За короткое время восставшие соорудили вокруг Калуги частокол. Укрепили его землей и вырыли рвы. Главный воевода не терял времени, по его указанию восставшие занимались укреплением города.
Сегодня Иван Исаевич с самого утра находился в воеводской. Вместе с ним были атаман Заруцкий, Алексей Нагиба, Федор Берсень.
За длинным столом сидели несколько человек и, поскрипывая гусиными перьями, писали грамоты к народу.
Они призывали людей сражаться за правое дело, за справедливость и хорошую жизнь. Также в них писалось о том, что нужно помочь истинному царю снова сесть на законный престол. Тем, кто будет воевать на стороне Дмитрия, обещались великие милости и награды.
– А что, Иван Исаевич, поди, хватит писать грамоты. Уж вон, какая стопа, – сказал Берсень, указывая на большую стопку воззваний.
Иван Исаевич, посмотрев на кипу бумаг, ответил:
– Пожалуй, хватит, – и, обращаясь к Заруцкому, попросил: – Немедля отправляй казаков с посланиями, пока город еще не окружили царские полки.
Не успел Иван Исаевич закончить свою речь, как в воеводскую вбежал Куланов Алексей. Все развернулись в его сторону, ожидая, что он скажет, так как он ходил в разведку с сотней казаков осмотреть окрестности.
Алексей присел на лавку рядом с Болотниковым и взволнованно заговорил:
– Царские полки уже на подходе. Несметные силы ведут воеводы к нашему городу. И ведет их Иван Иванович Шуйский. У них много пушек, везут стенобитные орудия, все стрельцы вооружены пищалями.
– Кончилась наша спокойная жизнь, – сказал Иван Исаевич, вставая со своего места, затем спросил у Алексея: – Далеко ли царские полки?
– К вечеру, наверно, подойдут под стены города.
Болотников, обращаясь к атаману Заруцкому, приказал:
– Немедленно посылай казаков с грамотами.
Атаман соскочил с места, схватил грамоты в охапку и почти бегом бросился к выходу.
Нагиба крикнул ему вдогонку:
– Да будьте там поосторожней, коли царское войско на подходе.
После того как Заруцкий ушел и писари были отправлены на отдых, все присутствующие уселись вокруг стола и стали обсуждать предстоящие события.
– Что будем делать, если царские воеводы нас обложат? – задал вопрос Берсень.
– Будем ждать подмоги, – спокойно ответил Иван Исаевич и продолжил: – Пропитания у нас в городе достаточно. Пушки есть, пороха много, так что будем защищаться. В открытом бою с царскими полками мы пока встретиться не можем, потому что за последнее время потеряли много людей. Наши воины устали. Надо отдохнуть, собраться с силами.
– Где же царь Дмитрий с его подмогой? – опять спросил Берсень.
Иван Исаевич потемнел лицом, на скулах заходили желваки. Он с трудом проговорил:
– Я уже устал посылать письма царю Дмитрию и Шаховскому. А от них не получил ни одного ответа. Хоть сам царем становись! Да как-то мне не с руки, я и так уже главный воевода. Или меня обманули, или что-то случилось с царем Дмитрием. Но, кажется, у нас есть выход: спешит к нам на помощь царевич Петр. В народе говорят, будто в Стародубцеве объявился еще один Дмитрий и якобы хочет идти нам помогать.
– Столько царей и царевичей бродит по Руси со своими ватагами, а мы ни одного не можем заполучить, – хохотнув, заметил Берсень.
– Придется нам самим защищать город. А там, если Бог даст, придет подмога, будем продолжать свое дело. Может, какой-нибудь царь у нас появится, - с улыбкой заявил Болотников, – без царя мы горевать, я думаю, не будем. Свято место пусто не бывает, придет время, и царь объявится. Народ мы подняли на великое дело, чтобы освободиться от насилия и рабства. Может, все-таки сядет на царский престол человек умный и справедливый, только вот жалко потерянного времени. Если бы царь объявился, когда мы находились под стенами Москвы, то сейчас не сидели бы здесь и не думали, как защищать Кромы.
– Что ж, Иван Исаевич, не будем выступать навстречу полкам Шуйского, чтобы принять бой? – с разочарованием спросил Нагиба.
– Нет, ребята. На этот раз мы не будем вступать в бой с царскими ратниками. Слишком много народу потеряно. Теперь будем отсиживаться в крепости и ждать подмоги от царевича Петра и князя Телятевского. Сегодня прибыл от них гонец и привез грамоту, в которой говорится, что они идут на подмогу. Так же прибывает народ из других городов. Надо, ребята, немного потерпеть. Мы еще покажем царским воеводам, как остра казацкая сабля. Сейчас самое главное – отстоять нашу крепость. Будем защищать ее. К штурму мы уже приготовились.

* * *

Царевич Петр неспешно двигался на помощь Болотникову. Он был намерен идти на Калугу, но прошли обильные снегопады, и это помешало продвижению его армии. Приходилось с трудом пробиваться по занесенным снегом дорогам. По пути повстанцы беспощадно расправлялись с боярами, дворянами и другими богатыми людьми.
В полдень восставшие подошли к Веневу. Деревянный городок с хорошо укрепленными стенами утопал в снегах, которые огромными шапками лежали на крепостных стенах, крепких дубовых воротах, куполах церквей, крышах потемневших от времени домов.
Илейка Муромец, окруженный свитой приближенных, верхом подъехал к заснеженным воротам и. обращаясь к Бодырину, попросил:
– Федор, постучи-ка в ворота посильнее. Пусть открывают государю своему!
Казак взял в руки пику и что есть силы стал стучать в крепкие городские ворота, крича:
– Эй, дозорные! Открывайте ворота! Государь ваш царевич Петр пришел к вам в гости!
Через некоторое время на стене появился заспанный стрелец, недовольно ответил:
– Опять новый государь выискался! Да сколько вас, государей, на нашу голову свалилось?! – Но, увидев огромное войско у ворот городка, с испугом проворчал:
– Однако и правда, государь явился!
А восставшим крикнул:
– Сейчас пойду, узнаю у воеводы: открывать вам ворота или нет.
Стрелец исчез за шапками снега, а царевич со своей свитой стал ждать. На стене долго никто не появлялся. Илейка Муромец начал матюгаться в сторону ворот, поминая воеводу и его мать. Но вот за закрытыми воротами послышался шум борьбы, и они со скрежетом отворились. Навстречу царевичу Петру с радостными криками вырвались жители городка. Впереди они вели связанного по рукам воеводу и стрелецких начальников. Из толпы доносилось:
– Наконец-то государь наш явился к нам! Заждались мы тебя, батюшка!
Вперед выступила румяная женщина с хлебом и солью. Царевич Петр лихо соскочил с коня, вразвалочку подошел к женщине, смачно, по-русски, расцеловал ее крест-накрест. Отломил кусочек хлеба, макнул в соль и съел, молвив:
– Теперь у вас не будет богатых и бедных, не будет в городе несправедливости. Я, государь, даю вам волю и хорошую жизнь.
Люди радостно закричали:
– Слава государю! Слава царевичу Петру!
Илейка медленно подошел к связанному воеводе и стрелецким начальникам, спросил:
– Будете ли служить истинному государю?
Андрей Бахтеяров с ненавистью посмотрел на самозванца, зло крикнул ему в лицо:
– Дурак ты, а не государь! Злодей и антихрист! Ждет тебя плаха, а еще лучше посадят на кол за твои деяния! Государь нашелся, – и плюнул в лицо Муромцу.
Илейка побелел от злобы и возмущения, отрывисто приказал Бодырину:
– Федор, повесьте их всех за ноги на ворота. Пусть на морозце повисят, подвянут немного и поразмыслят: кто сегодня государь, а кто смерть мучительную примет.
Не успели казаки исполнить приказания царевича, как люди из городской толпы схватили воеводу и стрелецких начальников и потащили к воротам.
Илейка сел на своего жеребца и рысцой стал въезжать в городские ворота, а за ним двинулось уставшее и продрогшее на морозе войско.
Вскоре восставшие заняли весь город, выставили на воротах и по стенам дозоры, начали праздновать победу.
Царевич Петр прямиком проследовал в хоромы воеводы. В его доме он нашел перепуганную жену и дочку Андрея Бахтеярова. Женщины причитали, просили, чтобы их не трогали. Илейка оценивающе посмотрел на них. Полногрудую, румяную жену воеводы он распорядился отдать для развлечения своим приближенным казакам, а дочку велел поместить в одну из комнат воеводского дома с указанием – стеречь ее и никуда не выпускать. Илейка подмигнул стоящему рядом Василию Никитинскому, с усмешкой похотливо заявил:
– Ох, и хороша девка! Красавица! Будет моей наложницей. После застолья за победу, когда вернусь, пробовать ее буду.
Гульба царевича в воеводских хоромах по случаю победы продолжалась почти всю ночь. Лишь под утро он вернулся в спаленку, где находилась воеводская дочь Настасья.
Илейка уверенно, по-хозяйски, вошел в спальню к пленнице. В комнате горели свечи. Девушка всю ночь не сомкнула глаз, и только под утро сон сморил ее. Она задремала. Но, услышав шаги царевича, встрепенулась, сжалась в комок, ожидая насилия, а может быть, и самой смерти.
Царевич Петр присел на край широкой кровати, протянул руку, чтобы погладить девушку. От его прикосновения она вздрогнула, и слезы ручьем побежали из ее прекрасных глаз.
– Не бойся, дурочка, я ведь тебя не обижать пришел, а пожалеть и приласкать.
Настасья вскинула на него свои бирюзовые глаза и с ненавистью ответила:
– Ты уж приласкал моего отца так, что он умер в муках, подвешенный на воротах, а мать отдал на утеху казакам, после чего она тронулась умом! Это ты называешь ласками! А еще считаешь себя государем!
– Это не я его на ворота подвесил. Так народ решил. Видно, заслужил он такое обращение, раз не захотел покориться нам. Плюнул мне, государю, в лицо принародно.
Девушка молчала, вытирая рукавом платья обильные слезы.
Муромец притянул ее к себе, нежно обнял, стал целовать в губы, в мокрые глаза, сжимая ее все больше и больше в крепких объятиях, руками пытаясь проникнуть под платье. Запутавшись в юбках, он стал нетерпеливо срывать их, чем еще больше испугал Настасью. Она задрожала от страха и взмолилась:
– Пожалей меня, сиротинушку, не лишай чести, лучше убей!
– Я тебя сделаю царицей! Ты будешь ходить у меня в шелках и бархате! Тебе будут прислуживать бояре и дворяне!
Девушка не сопротивлялась, но продолжала безутешно рыдать.
Сорвав с Настасьи все ее одежды, Илейка со всей своей страстью прильнул к девушке. Не помня себя, он кусал ей грудь, целовал в шею, лицо, губы. Наконец, он с трудом раздвинул воеводской дочери ноги. Девушка испуганно вскрикнула, затем притихла, прислушиваясь к дыханию своего насильника, постепенно заражаясь его страстью. Она никогда так себя не ощущала и не понимала, что с ней происходит. Голова вдруг закружилась, и ее понесло куда-то так быстро, с такой скоростью, от которой нарастало незнакомое доселе сладострастье. Девушка от необыкновенного ощущения застонала, заскребла руками по спине Илейки. Он, охваченный желанием, еще сильнее сжал Настасью в объятиях, стал кричать и подвывать, отчего еще больше испугал ее.
После бурной ночи царевич Петр спал почти до обеда, не отпуская от себя воеводскую дочь.
Князь Телятевский, уставший его ждать, явился к нему сам. Зная слабость царевича к женскому полу, он сразу же направился в спальню воеводской дочери, потихоньку открыв дверь, вошел в помещение.
Раздетые догола, царевич Петр и Настасья крепко спали. Князь Андрей громко кашлянул, чтобы предупредить спящих. Девушка, широко открыв глаза, уставилась на незнакомого мужчину, а потом укрылась с головой пуховым одеялом, а Муромец, потянувшись в постели, спросил:
– Что так рано, Андрей Алексеевич, будишь меня?
Князь с изумлением переспросил:
– Как это рано? Разве ты не знаешь, сколько времени? Ведь обед уж прошел. Давай побыстрей поднимайся, а то твои казаки весь город разнесут после вчерашнего загула. Ты выйди, посмотри, что там творится.
Илейка резко встал и, не стесняясь князя, в обнаженном виде, босыми ногами прошлепал к своей одежде, которая ворохом валялась в углу.
Одеваясь, царевич спросил:
– Что там случилось, рассказывай?
– А то и случилось. Вчера твои казачки сперва грабили богатеньких, а сейчас уже взялись за всех подряд. Я попытался их усмирить, да где там. Не слушаются, не битву же мне с ними начинать.
Вскоре Илейка оделся, матюгаясь, прицепил на бок саблю, стремительно вышел на крыльцо. Князь Телятевский еле-еле успевал за ним. На улице Илейка схватил за шиворот первого попавшегося казака и закричал:
– Сейчас же позови ко мне Федора Бодырина, Булатко Семена и братьев Суровских – Осипа и Тимофея.
Еще на пути к воеводской царевич Петр и князь Телятевский увидели, что там уже находились вызванные казаки. Зная крутой нрав царевича, никто не посмел ослушаться. Подойдя ближе, они увидели вызванных Илейкой людей, которые после бурной ночи выглядели неприглядно. У Федора Бодырина под глазом красовался огромный синяк, а Булатко Семен был с исцарапанным лицом, вероятно, отчаянно домогался какой-нибудь городской бабенки.
Казаки опустили головы, боясь взглянуть в глаза своему предводителю. Царевич, вплотную подойдя к своим сотоварищам, резко крикнул:
– Вы что охренели! Почему оставили людей без пригляда? Наверно, и дозорных не выставили на городских стенах, и ворота не охранялись? А если бы царские воеводы напали? Взяли бы они нас тепленькими.
Федор Бодырин попытался оправдаться:
– Дык мы,.. государь наш, все делали, как ты велел.
Муромец, стеклянными глазами уставившись на сотника, закричал:
– А в городе кто вам велел наводить беспорядок? Почему грабите простых людей и баб насилуете?
– Так все было по согласию, – опять попытался оправдаться Бодырин.
– А вон люди стоят, грозятся в вашу сторону, – указал царевич на толпу горожан, которые с возмущением кричали:
– Мы ждали вас как гостей! Думали – вы порядки наведете! А вы что делаете? Простых людей стали грабить и баб наших насиловать! – кричали из толпы.
– Слышите, что люди кричат? – зло возразил Илейка и, обращаясь к виновникам, потребовал: – Наведите порядок в городе! Остановите пьянку, верните людям добро! Узнайте, кто насильничал баб, приведите их ко мне в воеводскую! Казнить буду за то, что обидели простых людей!

2

Дмитрий Иванович Шуйский жаждал взять реванш над восставшими. Окрыленный последними событиями и мыслью, что Болотников бежал и укрылся за стенами Калуги, воевода думал, что победу он одержит легко. Но, когда подошел к крепости, понял: так просто город не взять. На что он рассчитывал – не получилось. Калуга со всех сторон была укреплена, и взять ее сходу было невозможно.
Дмитрий Иванович приказал обложить город со всех сторон. Брать его штурмом не было смысла, так как снежная зима, как нарочно, приготовила огромные сугробы, и людям с трудом, почти по пояс, приходилось брести в снегу. Началась долгая, изнурительная осада. Подвезти стенобитные орудия, поднести лестницы для штурма было невозможно. Время шло, а город так и не был взят.
В один из серых дней, когда прекратился снег, наступило затишье. Остановился снегопад, перестал завывать ветер, который наметал огромные сугробы вокруг стен города.
Дмитрий Иванович в этот день находился в избушке на посаде. Он сидел за столом с Иваном Никитичем Романовым, с Иваном Васильевичем Голицыным и с Михаилом Александровичем Нагим. Воеводы размышляли – что им делать дальше.
Князь Дмитрий сидел на лавке, закутавшись в шубу, и зябко ежился. После снегопадов ударил морозец, а плохо утепленная изба не защищала от холода, хотя ее отапливали по несколько раз в день.
Голицын, огладив свою бороду, степенно произнес:
– Что же делать? Будем брать крепость штурмом?
– Нет. Стены города деревянные, нужно попытаться поджечь их, поэтому продолжайте обстрел из пушек. А когда займется пожар, посмотрим, что делать, – ответил Шуйский.
– Да уж третий день палим. Сколько пороху стравили, а толку никакого.
Князь Нагой поднялся, прошелся из угла в угол и предложил:
– Давайте пошлем к ним посла с предложением: сдать крепость в течение трех дней. А если они не сдадутся, то припугнем их, что к нам идет стотысячное войско.
– А что, Михаил Александрович дело говорит, – поддержал Дмитрий Иванович Шуйский, – может, и вправду испугаются.
– Не верится мне, что испугаются нас супостаты. Они крепко-накрепко заперлись в крепости и будут защищаться до последнего, а скорей всего, подмоги ждут.
В это время в избушку вошел стрелецкий голова, завел неказистого мужичонку и сказал:
– Это соглядатай, который был в войске царевича Петра, он хочет сообщить важное известие.
Воеводы развернулись в сторону вошедших, с интересом разглядывая их. Дмитрий Иванович, кутаясь в шубу, спросил:
– Ну, сказывай, что тебе известно о войске самозванца царевича Петра. И тут же пояснил воеводам:
– В царском роду царевича Петра никогда не было. Откуда взялся он на нашу голову?
Мужичонка поклонился в пояс и стал рассказывать:
– Так называемый самозванец, царевич Петр, взял город Венев. Всех верных государю людей антихристы казнили, а воеводу Бахтеярова замучили до смерти. Самозванец обесчестил его дочь Анастасию и сделал ее своей наложницей,
– Вот сволочь проклятая! Нету на нем креста! Антихрист! – стал ругаться Шуйский.
– А много ли у него войска? – задал вопрос князь Нагой.
– Ох, много, боярин, несметное количество людей. Вооружены пушками да пищалями, и где они только все это взяли. А казаки, чисто звери, никого не щадят – ни старых, ни малых. Слышал я, боярин, что спешат они на помощь Болотникову. Вот и торопился предупредить вас о большой опасности.
Воеводы заволновались пососкакивали со своих мест, стали спорить, забыв об изветчике.
– Надобно, воеводы, уходить отсюда подобру-поздорову! – в волнении закричал Иван Васильевич Голицын.
– Нет, князья, уходить нам отсюда негоже. Сегодня же надо слать гонца с грамотой государю и просить помощи, – возразил Нагой.
– Да не успеем мы дождаться помощи от государя, разобьют в пух и прах нас восставшие. Уходить надо и побыстрее! Может, войско свое сохраним от полного разгрома! – в волнении сказал Дмитрий Иванович Шуйский.
– Ох, не успеете уже вы отойти от города! В трех верстах отсюда идет еще какое-то огромное войско!
– Так что же ты об этом молчал! – воскликнул побледневший Шуйский. – Надо было с этого и начинать!
– Так я думал, что вы знаете.
Все присутствующие засуетились, начали надевать свои шубы.
– Готовьте рать, бояре, для встречи врагов! – приказал Дмитрий Иванович Шуйский.
В это время в избушку вошел запыхавшийся окольничий Василий Морозов, с порога закричал:
– Что же, воеводы, вы здесь сидите? С тыла на нас наступают восставшие! Болотникову пришла помощь из других городов! Выводите своих людей в бой!
Все высыпали во двор. Вокруг творилось что-то невообразимое. Захваченные врасплох ратники метались, ища свое оружие и свой полк. В тылу уже кипел ожесточенный кровопролитный бой. Слышались стрельба из пищалей и лязг сабель.
Воеводы заспешили в свои полки, чтобы предотвратить панику и восстановить боевой порядок.
Но над лагерем государева войска навис страх. Он парализовывал действие воевод, стрелецких начальников и, самое главное, воинов.
В это время отворились городские ворота, Болотников повел своих людей и ударил с флангов по царским полкам. На бешеной скорости, с улюлюканьем и свистом, с пиками наперевес и обнаженными саблями на ратников Шуйского неслась казацкая конница.
Царские воеводы не успели развернуть свои полки для встречи врагов или хотя бы занять оборону. Неожиданный удар наступающих с тыла смешал ряды царских полков. Как ни старались воеводы и стрелецкое начальство выправить положение, у них ничего не получалось. Вскоре войско Дмитрия Шуйского стало отступать, затем, охваченное паникой, побежало, а многие царские ратники перешли на сторону восставших.
 
* * *
 
Болотников во главе своего казацкого отряда первым ворвался в лагерь неприятеля. В бешеной скачке и страшной сечи он, казалось, не замечал ничего. Увлеченный боем, на черном жеребце, как ураган, врывался он в гущу врагов, нанося смертоносные удары своей острой саблей. Но в то же время Иван Исаевич не упускал из вида все, что происходило кругом. Он интуитивно чувствовал, что делается на поле брани. Увидев, что войско Дмитрия Шуйского побежало, Иван Исаевич остановился и потребовал к себе атаманов: Федора Берсеня, Алексея Нагибу, Куланова Алексея – и, обратившись к Федору Берсеню, сказал:
– Бери всех конных казаков и следом за воеводами. А ты, Алексей, - приказал он Куланову, – со своими людьми скачи к левому флангу царского войска, там еще идет сеча – помоги ребятам.
Федор Берсень, вздыбив коня, поскакал выполнять приказания Болотникова. Ему хотелось захватить в плен стрелецких начальников и воевод. Конные казаки мчались во весь опор, преследуя врага. Так они гнались за ними на протяжении нескольких миль. Но Федору так и не удалось захватить Дмитрия Шуйского со своими приближенными. Те были уже далеко.
В этот день на поле боя полегло 14 тысяч воинов государя. Дмитрий Иванович Шуйский с позором отступал к Москве. Иван Исаевич после удачной победы приводил свое войско в порядок, помогал определиться подошедшим к нему на помощь восставшим и перешедшим на его сторону царским ратникам. Все команды его мигом исполнялись, люди радовались победе. Казалось, что царское войско обложило их навсегда в городе. Но удача вновь была на стороне Болотникова.
Не слезая с коня, главный воевода со своими ближними решал - преследовать ему своих врагов дальше или остановиться.
Было очень заманчиво сразу же двинуть свое войско к Москве и вновь взять город в осаду. Его ближние казаки с надеждой смотрели на главного воеводу, ожидая от него команды выдвинуться вслед за царскими полками. Иван Исаевич молчал, обдумывая, как ему поступить. Наконец, не выдержав, Иван Заруцкий взволнованно спросил:
– Что будем делать, Иван Исаевич? Надобно добивать Шуйского!
– Нет, не будем этого делать, Иван. Сейчас наступать на Москву мы не сможем, и взять ее у нас уже нет сил. Слишком много мы потеряли наших воинов. Будем пока преследовать Шуйского. Сейчас он бежит на Серпухов. Наверное, там и остановится. Спешить не будем, так как не знаем, что у нас впереди. Возможно, царь уже послал подмогу своему братцу.
– Неужели будем ждать, пока Дмитрий Шуйский приведет свою армию в порядок и снова пойдет на нас?! Надо добивать царские полки!
– Что ж, ты по-своему прав, – согласился Болотникова, а потом добавил: – Может, и вправду нам преследовать врага по пятам и потом полностью его добить?
Иван Заруцкий сразу же загорелся этой идеей, стал упрашивать главного воеводу:
– Дай мне тысячу конников, и я разобью полки воевод.
Болотников недоверчиво посмотрел на рьяного атамана, усмехнувшись, сказал:
– С тысячью конниками ты, пожалуй, воевод не разобьешь. Кабы они тебя не побили, – и, обратившись к своим ближним казакам, приказал: – Тебе, Гуляйко Иван, тебе, Тереха Иван, и атаману Заруцкому сейчас же выступить вслед за отступающими царскими полками. Посылайте вперед разведчиков, чтобы они смотрели – нет ли где засады, и присылайте гонцов с докладом, что происходит впереди. А я с остальными людьми выступлю за вами вслед.
 
* * *
 
К Серпухову Болотников подошел на рассвете. Воеводы, узнав, что восставшие уже на подходе к городу, вывели свои оставшиеся полки в боевом порядке и решили дать бой повстанцам.
Иван Исаевич не спешил начинать битву, приказал разведчикам осмотреть местность, узнать расположение царских полков.
Постоянно к главному воеводе спешили верховые казаки и докладывали, что происходит кругом и как настроены люди в царской армии.
Уже через некоторое время Иван Исаевич собрал всех, кто командовал полками, и стал объяснять, как им действовать:
– Я думаю, ребята, пожалуй, мы дадим бой воеводам, коли они, желают. Армия у них разбежалась наполовину, и моральный дух у их воинов слабый.
Обратившись к Федору Берсеню, сказал:
– Тебе, Федор, со своими людьми всей конницей ударить в лоб армии Шуйского. Иван Куланов и Алексей Тереха ударят с правого и левого флангов. Я обойду армию Шуйского и ударю с тыла. Когда выстрелит пушка, это будет сигнал всеобщему наступлению на царские полки.
Уже к обеду у Болотникова было все готово для наступления на царских ратников. Раздался выстрел из пушки, и восставшие ринулись на своих врагов. Вновь захваченные в клещи стрелецкие полки не знали, куда деваться. В Серпухове они не могли укрыться, так как ворота были закрыты, горожане не впускали стрельцов и палили в них со стен из всех орудий, помогая Болотникову.
Уже к вечеру армия Дмитрия Шуйского была полностью разбита, остатки ее бежали в панике к Москве. Часть оставшихся в живых деморализованных ратников перешла на сторону восставших.

* * *
 
Григорий Елизаров, заподозрив Протасова в том, что тот является царским изветчиком, постоянно наблюдал за ним. Он выяснил, что, пользуясь покровительством главного воеводы, Протасов постоянно встречается с какими-то людьми, ведет с ними разговоры с глазу на глаз, и вскоре они уходят от него, видимо, выполняя какие-то поручения.
Григорий часто размышлял над тем: действительно ли тогда Протасов спас Марию и ее мать от злодеев, якобы пытавшихся их выкрасть. Он еще тогда заподозрил, как могли злодеи войти в город и затеять похищение женщин. Это было бы самоубийством, так как в городе находились казаки, и незамеченными в него войти было невозможно. Но это лишь догадки. Явных доказательств, что Протасов – изветчик царя, у него не было, их нужно найти.
Сергей Борисович был человек очень хитрый и коварный, он сразу же приметил, что Елизаров следит за ним, поэтому приказал Карпушке и Евсею наблюдать за Григорием.
Елизаров несколько раз пытался поговорить с Болотниковым о Протасове, но никак не получалось. Главный воевода был постоянно занят. Пробиться к нему, поговорить о своих мыслях и догадках было почти невозможно. Однажды Григорий при встрече попытался завести разговор о Протасове, но получилось неудачно. Как только он завел разговор о Сергее Борисовиче, главный воевода поднял бровь, улыбнулся и сказал:
– Этот человек доказал мне свою преданность, он спас моих женщин. Может быть, тебе показалось спьяну или как?
– Ничего мне не показалось, я уже давно присматриваюсь к нему и скажу тебе прямо, что Сергей Борисович – царский соглядатай.
– Ну, это уж ты хватил через край, – засомневался Иван Болотников.
Елизаров перекрестился:
– Вот тебе крест! Протасов – царский соглядатай! И, причем, главный!
Посерьезнев лицом, Болотников сказал:
– Коли уж ты так уверен в этом, то последи со своими ребятами за ним. – И еще добавил: – Особо последи. Все может быть.

3

Январь в Москве на удивление стоял теплый. Морозов почти не было, шли частые снегопады.
А в этот день даже наступила оттепель. Снег огруз, стал липким. Сегодня множество народа из Москвы, окрестных деревень и городков собралось у Троицкой лавры.
Василий Шуйский по случаю победы решил провести церковные торжества и закрепить свою законность власти на российском троне. Чтобы произвести впечатление на народ и подкрепить свой колеблющийся престол, он велел тела Бориса Годунова, его жены и сына вынуть из могил Уварсонофьевского монастыря, торжественно перевезти в Троицкую лавру и там похоронить с царскими почестями. Царевна инокиня Ксения во время погребального шествия ехала в закрытых санях. Несчастная девушка обливалась слезами и причитала.
По этому случаю государь Василий Иванович вызвал в Москву старца, слепого престарелого патриарха Иова. Перед Успенским собором собралась масса народа. Люди собственными глазами хотели видеть погребение бывшей царской семьи. Они стояли без шапок, смиренно глядя на процессию. Начался торжественный молебен со всей пышностью православной церкви. Служители были одеты в золотые одежды. А после молебна Иван Подкорытов, отряженный от торговых людей и черного народа, подал челобитную государю с просьбой разрешить им клятвопреступление перед Борисом Федоровичем Годуновым, которому они изменили ради самозванца. Всенародно на этом челобитии от имени обоих патриархов, Иоанна и Гермогена, читана была грамота, в которой снова повторялось сказание об убиении царевича Дмитрия, а также воцарения Годунова и пришествии Лжедмитрия и его злодеяниях. В конце патриархи принародно прощали и разрешали народу грех их клятвопреступления. От этой торжественности и трогательности, которая воцарилась в Троицкой лавре, мужики плакали, женщины рыдали и рвали на себе волосы. После чего звонили колокола во всех церквях, извещая народ, что нет больше царевича Дмитрия в живых, что власть теперь у законного государя – Василия Шуйского. После торжеств Василий Иванович вернулся в крестовую палату, чтобы заняться делами и переосмыслить все происходящее.
Не успел он развернуть бумаги и заняться делами, как к нему в кабинет без стука и приглашения ворвался его брат, князь-воевода Дмитрий Иванович, которого он отправил на взятие Калуги. Государь от удивления вытаращил глаза и в испуге спросил:
– Что произошло? Почему ты здесь?
Дмитрий с побледневшим лицом присел на лавку и, переведя дух, заикаясь, сообщил:
– Дык, этот вражина ведь разбил мое войско!
– Как?! – соскочил со своего места царь и в гневе закричал: - Да я же с тобой всех воинов, все пушки – все отправил под Калугу, чтобы ты разбил этих антихристов! А ты!..
Трясясь от страха, Дмитрий Иванович стал оправдываться:
– Я ж тебе говорил, братец, чтобы ты отправил вместо меня Михаила Васильевича Скопина. А ты не послушал.
– Ну а ты-то, ты-то! Зачем взялся за это дело? Я же тебя предупреждал, что не простые битвы тебя ждут, но ты меня уверял, что легко справишься с Болотниковым. Говорил, что он разбит и его сброд бежит.
Дмитрий Иванович молчал, не зная, что сказать.
Царь сел в свое кресло и уцепился в край стола руками, да так, что пальцы его побелели, и с трудом выдавил из себя:
– Все войско твое разбито или что-то осталось еще от него?
– Почти ничего. Мы сперва отступили на Серпухов, но Болотников настиг нас и снова разгромил. И теперь я не знаю, где мое войско, сам еле ноги унес, чуть в плен не попал к супостатам.
– Так почему же ты сбежал из своего войска, почему оставил людей?! – закричал царь.
– А кого там оставлять было? Одни разбежались по лесам, по домам, а другие перешли на сторону злодеев.
От этих слов царь заскрипел зубами, стукнул кулаком по столу и крикнул:
– Вон отсюда, сволочь! Найди своего братца Ивана Ивановича, собирайте снова людей и возьмите в осаду Калугу. А командовать вами будет теперь Михаил Васильевич Скопин, коли вы сами бестолковы и бездарны.
Дмитрий Иванович медленно встал и поплелся к выходу. Василий Иванович крикнул ему вслед:
– Сегодня после обеда срочно созываю думу, и тебе обязательно быть там, будешь ответ держать перед людьми – как ты смог с таким огромным войском, с превосходящими силами, с хорошим вооружением потерпеть поражение.
 
* * *
 
И вот, менее чем через неделю, у Калуги появляется новое войско под началом Ивана Ивановича Шуйского. На этот раз царь снарядил три полка. Большой полк с воеводами: боярином Иваном Ивановичем Шуйским и князем Иваном Никитичем Романовым. Передовым полком командовали: боярин Иван Васильевич Голицын, Данила Иванович Мезецкий, а в сторожевом полку – окольничий Василий Петрович Морозов и боярин Михаил Александрович Нагой.
Царское войско обложило город со всех сторон. На посаде воеводы заняли лучшие избы, вели себя вольготно, гуляли всласть и распутничали с бабами.
Иван Иванович особо не озадачивался взятием города Калуги, потому как понимал, что крепость неприступна. Единственным уязвимым местом в системе укреплений Болотникова было отсутствие каменного кремля, все постройки были деревянными.
Воеводы приказали расставить на возвышенных местах пушки и постоянно вели обстрел города раскаленными ядрами, чтобы вызвать пожар.
Кончался декабрь, погода постоянно стояла пасмурная, задували вьюги и метели. Сегодня с утра завывал ветер, и было невозможно выйти на улицу. Иван Иванович бражничал в широкой горнице деревянного дома. Были накрыты столы с мясными и рыбными закусками, различными разносолами, было вдосталь вина и водки.
Шуйский восседал на широкой лавке, обнимая полногрудую бабу, которую ему доставили откуда-то из деревни слуги. Женщина была развеселая, румяная, заливисто смеялась, теребя седую шевелюру князя. Иван Иванович взял в руки кубок, наполненный до краев заморским вином, и обратился ко всем гостям, вольготно расположившимся за столом:
– Выпьем, воеводы, за нашу победу над повстанцами! Немного уже нам осталось! Или они сгорят в этом проклятом городе, или сдохнут с голоду! Все равно победа будет за нами! Так что Болотникову с его сбродом скоро будет конец!
Князь Иван залпом выпил вино, утер рукавом усы, крякнул и стал закусывать жареной рыбой, сладко жмурясь от удовольствия.
– А что, Иван Иванович, штурмом-то город взять кишка тонка у нас? – подковырнул Шуйского ехидный Иван Васильевич Голицын.
Тот в упор посмотрел на Голицына и со злобой ответил:
– Чего тебе не сидится на месте, князь? Что ты все в бой рвешься? Сиди, вино пей, радуйся, что живой, – и, показав в сторону женщин, которые уютно расположились в уголке горницы, ожидая поклонников, с усмешкой сказал: – Вон туда сходи в бой. Может быть, управишься, а то уж наверно и забыл, как это делается, – и раскатисто залился смехом.
Эти слова больно задели Голицына, так как, действительно, с женщинами он был слабоват, но не подал виду, что разозлился на слова князя, а вновь напомнил Ивану Ивановичу об основном деле, на которое его послал царь:
– Лучше подумай о том, как бы не получилось так, как у твоего братца Дмитрия. Опять придет к Болотникову помощь, и ударят они по нам с двух сторон. Мы тут уже почти месяц сидим под городом, а толку никакого. Болотников, несмотря ни на что, почти каждый день делает вылазки из города, убивает у нас по пятьдесят и более ратников, а мы даже к городу подступиться не можем.
От таких слов Иван Иванович вспылил. Он в упор уставился на Голицына и процедил сквозь зубы:
– Вот что, князь, великий воевода, если ты такой умный, бери свой полк и иди на штурм крепости, а мы поглядим, как ты это будешь делать.
Иван Голицын соскочил с места, схватил свою шубу, бобровую шапку и выскочил из избы.
– Давай, катись отсюда, умник, – крикнул вслед Шуйский. – Все ему не так да не этак, – и, обратившись ко всем, поднял кубок: – Пей, честная компания, веселись, пока ножки не свились.
Опрокинув кубок, Иван Иванович притих, уставившись в одну точку; чувствовалось, что слова Голицына задели его за живое. Это было полное неуважение к нему, как брату царя, и это боярина не радовало.
Тут вновь распахнулась дверь, и в избу опять вбежал Иван Голицын с перекошенным от испуга лицом. Он с порога крикнул:
– Гуляете, жизнью наслаждаетесь? А Болотников открыл ворота, и конные казаки мчатся на наш лагерь.
Все повскакивали со своих мест, бабы завизжали. Воеводы, путая шубы друг друга, трясущимися руками накидывая их на плечи, заторопились на улицу, чтобы понять, в чем дело.
 
* * *
 
Вылазка Болотникова из города была столь неожиданной для царских воевод, что они вначале растерялись.
Конные всадники во весь опор неслись на передовой полк. Но благодаря тому, что Данила Иванович Мезецкий вовремя заметил, как отворились ворота Калуги и казаки пошли в атаку, предпринял все меры для ее отражения. Он подготовил свой полк к бою, сумел быстро развернуть пушки в сторону неприятеля, выстроить воинов рядами для стрельбы из пищалей и пушек. И, когда повстанцы с гиканьем и свистом стремительно понеслись на передовой полк, началась стрельба. Падали сраженные пулями казаки и лошади. Все вмиг смешалось.
Но Болотников быстро сумел сориентироваться в обстановке и велел охватить стоящий на пути полк с флангов. Завязалась ожесточенная схватка. Из ворот Калуги все выскакивали и выскакивали конники. Под напором восставших передовой полк дрогнул и стал медленно отступать. Некоторые стрельцы, боясь казацких сабель, бросили оружие и помчались что есть духу с поля боя. Были оставлены пушки, и восставшие, развернув их, стали стрелять вдогонку царским ратникам из их же орудий.
Осада была снята. Лихие казаки во главе с Болотниковым преследовали врага. Многие воины Шуйского тут же сдавались и переходили на сторону повстанцев. Началось паническое отступление царских полков на Серпухов.
Проскакав за врагом несколько верст, Болотников остановил своего коня и приказал прекратить преследование Шуйского. Его окружили ближние казаки: Федор Берсень, Алексей Нагиба, Тереха Иван, Заруцкий Иван.
Тереха, сдерживая своего горячего коня, спросил у Ивана Исаевича:
– Мы что, не будем гнать дальше наших врагов?
– Не будем, Тереха, – грустно ответил Болотников.
– Почему, Иван Исаевич? – горячась, запротестовал Заруцкий.
– А то, Иван, что сил у нас таких нет, чтобы гнать их до самой Москвы. Была у нас возможность взять Москву, да вот не вышло: царь не явился вовремя, дворяне перешли на сторону Шуйского - из-за всего этого мы потеряли возможность завладеть столицей.
– Что ж мы теперь будем делать? – спросил Федор Берсень и с раздражением добавил: – Так и будем вечно сидеть в Калуге?
– Не будем, Федор, – пообещал Болотников, – к нам идут на помощь князья Мосальский и Телятевский. Царевич Петр сейчас в Туле и собирает там людей. Вот когда мы оправимся, тогда и пойдем вновь брать Москву. А сейчас нельзя нам очертя голову мчаться за врагом, не зная, что у нас впереди. Еще: вчера ко мне пришли люди со стороны Москвы и сообщили, что на помощь Ивану Шуйскому спешат полки во главе со Скопиным-Шуйским, а этот воевода – не простачок, от него всего можно ожидать, очень способный полководец, поэтому спешить пока не будем.
К нам сейчас много людей пришло от Шуйского. Нужно распределить их по полкам. Прибрать брошенное отступающими стрельцами оружие, укрепить стены города, почистить рвы. А ждать нам осталось совсем недолго. Скоро на помощь подойдут полки Телятевского.
Казаки, разгоряченные боем, огорченно опустили головы, а Заруцкий даже печально присвистнул, сказав:
– Опять ждать.
Федор Берсень его поддержал, заявив:
– Вот она победа, уже в наших руках! Осталось добить полки Шуйского, а там и до Москвы недалеко!
– Не сможем мы, ребята, одержать победу, сил у нас нет, – разочарованно ответил Болотников.

4

Наступил январь 1607 года, он принес Московскому царству немало тревог и лишений. В стране была смута. Почти во всех городах центральной России восстали против царя Шуйского. Народу хотелось изменить жизнь к лучшему. Люди думали, что если сменить царя, то все изменится – наступит свобода, достаток, привилегии. И эта мечта о хорошей жизни парализовала всю Россию. Объявилось множество государей, царевичей, которые бродили со своими ватагами по лесам, захватывали города, деревни.
Воеводы не знали, что делать. Они писали одну за другой грамоты царю, просили помощи, чтобы отбиться от супостатов. Но не мог Шуйский помочь воеводам, когда в самой Москве была смута.
Толпы голодной черни бродили по городу, требуя хлеба. Он не успевал собирать армию для сражения с Болотниковым. В самой столице было холодно и неуютно. Почти перестали работать ремесленники, и купцы перестали торговать. Нечего и некому было продавать. Бунтовщики перехватывали купцов на дорогах, грабили и убивали их. Ремесленникам незачем было трудиться. Не было товара, не было изделий.
В Москве было голодно и тревожно. По ночам с тоской выли собаки, не накормленные хозяевами. Зима была вьюжная, постоянно мел снег, улицы Москвы были забиты сугробами, никто их не чистил, не убирал, в городе было запустение.
Вот и сегодня. Наступил вечер. Вьюга гнала вдоль улиц снег. Ветер волком выл в трубах. Редко в каком доме в окне мелькала горящая лучина. В городе стояла гнетущая тишина.
Но не все в этот вьюжный вечер сидели по домам. На подворье Федора Ивановича Мстиславского чувствовалось оживление. К воротам то и дело подъезжали закрытые возки, запряженные в пару, а то и в тройку лошадей. Не слышалось, как обычно, звона бубенчиков, бодрого крика возчика. Сани тихо подъезжали к воротам. Возница соскакивал с облучка, подходил к воротам и стучал черенком плети в створки, которые со скрипом приоткрывались, и возок медленно въезжал во двор.
Сегодня на подворье Федора Ивановича Мстиславского собирались князья, бояре и воеводы, недовольные правлением Шуйского. Гостей сразу же провожали в большую залу, где были накрыты столы, расставлены креслица и лавочки. Бояре чинно проходили в зал, рассаживались, расправляли усы, разглаживали бороды и степенно вели разговоры. А разговоры были одни - о неудачах царя Василия в сражениях с восставшими. Сюда же были приглашены Захарий Ляпунов и Истома Пашков. Они тоже изъявили желание участвовать в заговоре.
В зал вышел хозяин – Федор Иванович Мстиславский. Он оглядел гостей, приветливо всем улыбнулся и молвил:
– Дорогие мои гости, проходите, присаживайтесь за стол! Давайте присядем, как говорится, рядком и поговорим ладком. А обсудить нам есть что.
Приглашенные, прекратив разговор, стали усаживаться за богато накрытый стол откушать яств добродушного хозяина.
Федор Иванович сел во главе стола и обратился ко всем присутствующим:
– Сегодня у нас состоится необычный разговор. Нам придется решать вопрос о состоятельности Василия Шуйского как царя. Государство наше рвется по швам. Болотникова он одолеть не может, все города взбунтовались, народ работать не хочет. По всей стране насилие, убийство и грабеж. Если так будет продолжаться, то вскоре мы окажемся либо под поляками, либо под шведами, а может, даже и под немцами.
– Верно говоришь, Федор Иванович, – поддержал его Василий Васильевич Голицын, боярин статный, с седеющей бородой, умными голубыми глазами. Это был человек твердого характера, упрямый и один из первых претендентов на престол по царскому роду. – Надо, бояре, что-то делать, надо убирать Шуйского, пока мы еще все царство не потеряли. Никак не может Василий объединить всех, да и чернь разболталась: не хотят ни пахать, ни сеять, ни ремеслом заниматься. Только и мечтают о хорошем царе, который им жизнь красивую устроит. Никто никому не будет устраивать жизнь, пока всем миром трудиться не будем.
– А почему не пригласили Скопина-Шуйского? – вдруг задал свой каверзный вопрос Иван Никитич Салтыков, перебивая боярина, чтобы не дать говорить своему врагу. Он терпеть не мог Голицына за заносчивость и как соперника на царский трон.
– Звал я его, – ответил Истома Пашков, – но он отказался, сказав, что участвовать в заговоре не будет, так как давал присягу государю Василию Ивановичу Шуйскому, но и препятствовать нам не будет и, тем более, предавать.
– Вот бы нам такого государя, как Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Он быстро бы навел порядок. И умен, и ладен, и полководец отменный, и воин храбрый. Народ его любит и чтит, и бунтовать против него не стал бы, – снова встрял в разговор Салтыков.
От его слов Василия Голицына даже перекосило, как будто ему загнали занозу под кожу. Он с раздражением ответил сопернику:
– Все Шуйские и Шуйские, может, кого-нибудь нового предложите на престол. Эти Шуйские и так все государство развалили. А его братцы, Иван да Дмитрий, вообще все битвы проиграли.
– Но ведь Скопин-Шуйский не такой. Этот боярин-воевода молод, талантлив и не чета всем тем Шуйским, которые у трона.
Завязался спор, бояре пососкакивали с мест, зашумели. Голицын и Салтыков схватили друг друга за грудки, вот-вот вспыхнет драка. Мстиславский вначале растерялся, не зная, что предпринять, как утихомирить всех претендентов на престол. Он неожиданно стукнул кулаком по столу, да так, что подскочила посуда, и крикнул:
– Да вы что, совсем осатанели? Что же вы, бояре, взялись делить то, чего еще нет! Если мы будем так спорить и каждый будет лезть на престол, то мы никогда не одолеем царя Василия. Надо, прежде всего, договориться, как нам действовать, что делать. Давайте, прежде всего, обсудим, кто с нами и какими силами мы располагаем, ведь Василия Шуйского не так-то просто столкнуть с престола, он за него будет бороться до последнего. А чтобы начать это важное дело, нам надобно подготовиться к нему, как следует. Вот это нам и надо сейчас обсудить. А орать и махать кулаками проще простого.
Наконец, бояре угомонились, снова чинно расселись по своим местам, а хозяин опять, приветливо всем улыбнувшись, предложил выпить и закусить.
Заговорщики, обсуждая все дела, засиделись далеко за полночь. Трудно им было договориться и прийти к единому мнению. Так уж устроен русский человек – не начав дело, уже тянет одеяло на себя. Трудно было объединить разобщенных воевод и бояр. Каждый хотел своего. Они так и не договорились о претенденте на престол и решили этот вопрос пока отложить. Изрядно поспорив, они пришли к единому мнению: надо готовить силы для этого непростого дела и ждать случая, чтобы начать то, что они задумали.
В этот вечер Михаил Васильевич Скопин-Шуйский сидел в библиотеке, которую создал еще Иван Грозный. Он любил проводить здесь время, мог сидеть часами, а иногда ночи напролет просиживал за книгами. Он всегда с трепетом смотрел на позолоченные корешки старинных книг и восхищался, думая: «Сколько же здесь всяких премудростей, сколько нового содержат эти толстые книги!».
В серебряном подсвечнике, помигивая желтым огнем, горела восковая свеча, освещая стол, на котором лежала очень интересная книга об Искандере Двурогом, то есть об Александре Македонском - великом полководце, который завоевал полмира. Михаил с интересом прочел ее уже несколько раз, а сегодня перечитывал снова. Некоторые места книги он знал наизусть. Его восхищали подвиги великого полководца, который с небольшим числом воинов разбил персов и всегда одерживал победы над другими врагами.
Скопин-Шуйский так увлекся изучением книги, что не услышал, как в библиотеку вошла жена царя, Мария Буйносова. Шелестя нарядным платьем, которое она надела, чтобы явиться перед ним во всей красе, как бы впорхнула в библиотеку и присела на лавочку, обитую синим бархатом. Михаил, ничего не замечая, продолжал читать книгу, чему-то улыбался, хмурился, шевелил губами, ничего не замечая вокруг себя. Мария на цыпочках подошла к столу, где сидел Скопин, подкралась сзади и закрыла ему глаза ладонями. Михаил вздрогнул, но, ощутив тепло женских рук, подумал, что за ним пришла жена. Не открывая глаз, он повернулся к царице, нежно обнял ее за плечи и наугад поцеловал в губы. Почувствовав что-то неладное, открыл глаза и от удивления разинул рот. Он увидел перед собой лицо царицы Марии. Она нежно обнимала его за шею и тянулась за следующим поцелуем. Женщина вся трепетала, лицо ее пылало, дыхание было прерывистым, высоко вздымалась грудь. От удивления Скопин-Шуйский не знал, что делать. Он даже стал заикаться:
– Ца-ца-царица Мария. Да как это можно? А если кто увидит, что тогда скажет Василий Иванович?
Мария не слушала его, а все ближе и ближе прижималась, обдавая его лицо горячим дыханием. И снова поцеловала долгим и жарким поцелуем. Она шептала ему на ухо какие-то слова, умоляла не уходить, хотя Михаил уже несколько раз пытался встать. Царица все больше и больше завладевала Скопиным-Шуйским. И он, забыв обо всем, стал отвечать на ее ласки. Они сплелись в жарких объятиях.
В это время Екатерина, жена Дмитрия Ивановича Шуйского, спрятавшись в укромном уголке, завешенном занавесками, наблюдала за всем происходящим. Она, как охотник, давно выслеживала свою соперницу и, зная о чувствах Марии к Михаилу, ждала этого момента долгие дни, тайно преследуя царицу. И вот ее желания исполнились. Теперь надо было ждать, что же будет дальше, когда начнется самое интересное. И оно уже начиналось.
Михаил, охваченный чувствами, повалил на стол Марию. Зашелестели и затрещали на царице платья. Вот тут-то Екатерина решила бежать к Василию Ивановичу и доложить, что происходит в библиотеке, главное, нужно было успеть и незаметно выскользнуть в дворцовые переходы. Она медленно, на цыпочках, подкралась к двери и потихоньку стала ее открывать. Но петли в самый последний момент, когда оставался один шаг, предательски заскрипели. Этот скрежет в тишине библиотеки прозвучал, как выстрел.
Увлеченные друг другом, любовники вздрогнули и обернулись на звук. Михаил заметил, как знакомая женская фигура мелькнула за дверь. Он в тревоге сказал Марии:
– Милая, тебе надо быстро уходить отсюда. Иначе случится непоправимое.
Женщина поправила платье, поцеловала в губы молодого князя и нежно шепнула ему на ухо:
– Любимый, мы скоро встретимся с тобой, – и быстро, не оглядываясь, зашагала к выходу.
Михаил второпях поставил книгу на полку и вышел следом за царицей. Проходя по коридорам, он корил себя:
– Вот, дурень, и как я не устоял перед ней. Сколько давал себе клятв – не связываться с Марией. Но, вспомнив ее горячее дыхание, нежные объятья, волнующие прикосновения к ее груди, телу, подумал обратное:
– Ох, и хороша же баба. Что-то в ней есть такое, чего нет у моей жены. Я теряю голову, не могу устоять перед ней, – и тут же осуждал себя: – Надо прекращать. Все это может плохо кончиться для меня. Не дай Бог, об этом узнает царь, тем более, кто-то видел. Кто же это мог быть? Кто, кроме нас, находился в библиотеке?
Он шел, опустив голову, и повторял один и тот же вопрос:
– Кто еще мог находиться в библиотеке? А если обо всем уже сообщили царю? Тогда не миновать беды!
 
* * *
 
Между тем, Екатерина, что есть духу, мчалась по дворцовым переходам в Крестовую палату, к царю. Главное – успеть вовремя. И тогда эта гордая Мария, которая смотрит на нее свысока, может оказаться в каком-нибудь монастыре, а там, придет время, и она сама станет царицей. Так, на ходу, размышляла жена Дмитрия Шуйского.
Она, как вихрь, влетела в кабинет Василия Ивановича и, задыхаясь, выпалила царю:
– Государь! Государь! Там! – и у нее перехватило дыхание, она в изнеможении опустилась на лавку.
– Что там? – испуганно спросил царь, соскочил со своего кресла и подбежал к Екатерине.
Та показывала в сторону выхода и говорила:
– Там, там!
– Да что там? Бунтовщики что ли ворвались? – побледнев, спросил Василий.
– Хуже бунтовщиков! – выкрикнула Екатерина.
– Да кто же это там? – уже рассердившись, крикнул царь Василий.
– Твоя жена! Жена твоя!
– Что с моей женой? – побледнев и испугавшись, закричал Василий Иванович и в изнеможении опустился на лавку рядом с Екатериной.
– Жена твоя в библиотеке спит со Скопиным-Шуйским.
– Как так спит в библиотеке? – еще больше удивился царь. – Когда я уходил, она в спаленке спала.
– Так иди ж посмотри! Посмотри, Василий Иванович, что там творится.
Царь, несмотря на свой возраст, вихрем помчался в библиотеку, да так, что женщина едва успевала за ним.
Когда они вошли в библиотеку, там было темно и тихо. Василий Иванович, округлив глаза, спросил:
– Где они? Тут нет никого!
Женщина подбежала к столу и, показывая на него, произнесла:
– Да вот тут, тут они спали!
Тогда царь Василий, присмотревшись к своей золовке, в тревоге спросил:
– Да здорова ли ты, Екатерина?
– Я-то здорова! Вот жена твоя, выходит, не здорова, если спит с мужиками на столах.
Тогда Василий Иванович, взяв Екатерину крепко за руку, повел в опочивальню своего брата Дмитрия Ивановича. По дороге он подозвал слугу и попросил:
– Быстренько пригласите лекаря в спальню моего брата.
Когда они вошли в опочивальню Дмитрия Ивановича, тот, раскинув руки, лежал на спине, раскрыв рот, и храпел так, что стены дрожали. Но, услышав шаги и стук двери, он сел в кровати, с удивлением уставившись на вошедших.
Царь, усадив Екатерину в кресло, подошел вплотную к брату и спросил:
– Ты знаешь, в каком здравии у тебя жена находится?
Дмитрий Иванович, поглядев на свою жену, ответил:
– В хорошем здравии моя Екатеринушка. Вот какая гладкая и статная.
– Это я вижу, что гладкая и статная. Только у нее с головушкой не все в порядке. Чудятся ей всякие явления. Надо бы тебе разобраться. Я вызвал лекаря, пусть-ка он ей кровь пустит, чтобы не казалось.
Услышав последние слова, Екатерина в страхе задрожала и закричала истерично:
– Не мне надо кровь пускать, а твоей женушке Марии...
– Вот видишь, что с ней творится? Если к утру доктор не приведет головушку ей в порядок, надобно будет ее отправить в монастырь – Богу молиться и травки пить от дури.
В это время в спальню неторопливо вошел доктор с медным тазом и инструментом в ящичке для проведения кровопускания.
– Нет, нет! – в истерике забилась жена Дмитрия.
Царь вышел из спальни брата и торопливо направился в покои царицы Марии.
Потихоньку открыв дверь, Василий Иванович вошел в помещение. Стояла тишина, в золотом подсвечнике горела толстая восковая свеча. Терпко пахло ладаном и травами.
Государь медленно прошел к кровати царицы. Опустился на край ее ложа, присмотрелся в лицо своей жены. Она, тихо посапывая, крепко спала.
Василий Иванович потихоньку вышел из спаленки, думая про себя:
– И когда эта Екатерина перестанет завидовать Марии, когда они придут к примирению. Хотя Мария с ней и не ссорилась, и ссориться не собиралась. Видно, зависть гложет золовку. Чертова баба, оторвала меня от важных дел. И что ей надо – постоянно наговаривает и наговаривает на мою жену.
Как только царь вышел из спальни, Мария открыла глаза, сладко потянулась и прошептала:
– Унесли черти старикашечку. Все равно, от него толку мало. И с сожалением подумала:
– Какое хорошее дело испортила сучка, эта Екатерина! И чего ей надо? Что она бегает, меня выслеживает? Заняться что ли ей нечем? Надобно сказать Дмитрию Ивановичу, пусть ее больше привлекает по хозяйству в доме или на богомолье в монастырь отправит лукавые грехи перед Богом замаливать.

5

Чуть забрезжил рассвет, а царь Василий уже был на ногах. Эту ночь он почти не сомкнул глаз. Для него наступили очень трудные времена. Он чувствовал, что среди бояр зреет заговор. Как опытный царедворец, переживший не одного царя и участвующий в переворотах, он прекрасно понимал, что если в ближайшее время не исправить положение и не добиться успехов в сражении с восставшими, то соперники скинут его с престола. В голову лезли всякие мысли. Мало того, так еще одолевали заботы о собственной жене. Его тревожили неоднократные сообщения Екатерины, что царица находится в каких-то отношениях со Скопиным-Шуйским. В его тщедушном теле бушевали бури. Была бы возможность, он выслал бы Михаила подальше от Москвы. Но не мог. Скопин-Шуйский особенно сейчас пользовался огромным авторитетом среди народа, армии и воевод. Люди его любили. Царю неоднократно докладывали соглядатаи, что ведутся разговоры среди народа о том, чтобы Михаил Васильевич стал царем. Это еще больше будоражило сознание царя. Всю ночь он промаялся от бессонницы, только под утро задремал на часок, но потом снова открыл глаза, ворочаясь с боку на бок.
Наконец, царь медленно встал с кровати, оделся. Сегодня у него в крестовой палате созывалась дума. Необходимо было решить, как быть дальше, что предпринять, как разбить Болотникова, который взбудоражил всю Россию.
Он усталой походкой прошел в опочивальню царицы, потихоньку открыл дверь, вошел и внимательно осмотрел спальню. Жена крепко спала, раскинув руки, улыбаясь чему-то во сне. Василий Иванович, на цыпочках подойдя к кровати, внимательно вглядываясь в ее лицо, подумал:
– Наверное, своего Скопина-Шуйского видит во сне, и никаких тебе забот – улыбается, радуется жизни и еще изменяет мне.
От этих мыслей кровь прихлынула к лицу царя. Он в злобе сжал кулаки, щеки покрылись красными пятнами, тихо прошептал:
– Ну, доберусь я до тебя, Скопин! Дай только срок! Видите ли, царем он захотел стать. Вместо трона угодишь в царство небесное.
Государь тихо присел на край кровати. Вгляделся в красивые, тонкие черты лица своей жены и стал мысленно оправдывать ее:
– Вдруг ошибаюсь я? И все это не так? Скорее всего, Екатерина от зависти наговаривает на мою жену, хочет поссорить нас, и чтобы я спровадил ее в монастырь. Недаром Мария предупреждала меня, чтобы не верил золовке. Может, мне все это кажется?
Потом, успокаивая себя, добавил:
– У страха глаза велики, – и решительно сказал. – Нет, Мария этого не может сделать, она не такая, она любит меня.
Царь наклонился и поцеловал в щеку свою жену. Царица открыла глаза и с удивлением спросила:
– Ты что, батюшка, не спишь, в такую рань соскочил?
– Не могу уснуть, Мариюшка, думы всякие одолевают.
Мария лукаво улыбнулась, откинув одеяло, обнажив свою белую тугую грудь, громко прошептала:
– Иди, государь, сюда. Я твою душу успокою.
Царь печально улыбнулся в ответ и сказал:
– Не до любви мне сейчас, Мариюшка. Трон подо мной очень сильно зашатался, того и гляди – скинут соперники, и тогда ждет нас печальная участь. Все мои мысли сейчас заняты: как исправить положение, как разбить войско Болотникова и успокоить смуту в государстве.
Мария нежно взяла сухую ладонь царя, погладила ее, поцеловала и молвила:
– Не волнуйся, государь. Собери всех своих бояр, расскажи им все, толстобрюхим, пусть мозгами пошевелят, что их ждет, если восставшие придут в Москву. А против супостатов пошли хороших воевод. Что ты все время шлешь своих бестолковых братьев с Болотниковым биться? Они ведь ничего не умеют, кроме того, как жрать, бражничать да с бабами валандаться. Мне рассказал Голицын, как твои братцы Калугу брали – пьянствовали и ничего не делали. Поэтому и побил их Болотников.
На эти слова жены Василий не отвечал, думая о чем-то своем.
– Ты бы, батюшка Василий Иванович, послал в поход против восставших лучших воевод и, обязательно, Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Его поставь главным над всей своей армией, тогда и одержишь победу.
Царь продолжал молчать. В душе его нарастала настоящая буря, оттого что жена опять заговорила о Скопине-Шуйском. Всех подозревающий старик думал про себя:
– И что она опять этого Шуйского пихает? Видно, что-то происходит между ними. Надобно к царице соглядатаев приставить, пусть доподлинно все узнают.
Жена, вглядевшись в лицо царя, интуитивно поняла, о чем он думает и, лукаво улыбнувшись, спросила:
– И что ты, мой милый муженек, меня ревнуешь к Михаилу Васильевичу? Ты присмотрись к этому молодому боярину. Ведь куда бы ты его ни посылал, он всегда с честью выполнял твои поручения. И на этот раз, если ты дашь ему власть над армией, все будет хорошо, разобьет он твоего супостата.
Умом Василий Иванович понимал, что жена права, но в его душе подымалась волна протеста против Скопина-Шуйского, тем более, люди заговорили, что хотели бы видеть его на престоле. Но под Калугу придется посылать все-таки Михаила. Может, и принесет это пользу. Ведь войском командовать будет все равно мой брат. Царь перекрестился и про себя подумал:
– Шиш вам, а не власть! Доверь вам только армию, живо скинете с престола. А Дмитрий Иванович хоть и бестолковый полководец, но все-таки родственник, и не даст своевольничать соперникам.
Жена снова внимательно вгляделась в лицо своего мужа и спросила:
– Слышишь ли ты меня? О чем думаешь?
– А думаю я, Мариюшка, о том, что ты правильно говоришь и верно советуешь. Так я и поступлю.
Царица посветлела лицом, мило улыбнулась, перекрестила своего мужа, сказав:
– Ну, Бог тебе в помощь! Иди, собирай своих толстобрюхих бояр, может быть, что-нибудь путное придумаете.
Василий Иванович встал и уже решительным шагом направился в Крестовую палату, там его ждали неотложные дела. Пока соберутся бояре, ему нужно было просмотреть множество грамот и отписать воеводам в разные города России.

* * *

В январе 1607 года Василий Шуйский сделал новую попытку решить исход борьбы под Калугой в свою пользу. Он послал туда воевод во главе с Федором Ивановичем Мстиславским, Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским и Борисом Тимофеевичем Татевым. Это была новая армия для борьбы с повстанцами, во главе которой царь опять поставил Дмитрия Ивановича Шуйского.
Первое время воеводы не знали, как подступиться к крепости. Кругом были большие снежные заносы. А после снегопадов и метелей начались лютые морозы.
В посадской избушке с утра собрались воеводы. Они уже битый час решали, как взять крепость.
Федор Иванович Мстиславский, тяжело оперевшись локтями на стол, поглаживая бороду, заявил:
– Сколько мы будем топтаться под этой Калугой? Ведь и крепость-то незавидная, а взять ее не можем.
– Незавидная-то, незавидная! Да вот пойди ее возьми! Болотников обвел ее двойной изгородью с двойным рвом и с обеих сторон укрепил землей. Попробуй сейчас, возьми крепость. Они еще палисад облили водой, он обледенел так, что на него не залезешь. Надо, воеводы, все-таки нам как можно быстрее взять крепость, – заявил Дмитрий Иванович Шуйский, зная шаткое положение своего брата.
– Что ж ты ее раньше-то не брал? – дерзко ответил князь-воевода Мстиславский.
Шуйский на какое-то время смутился, опустил голову, но ничего не ответил.
В разговор вмешался Михаил Васильевич Скопин:
– Я предлагаю, бояре, пойти на кое-какие хитрости.
– На какие? – живо заинтересовался Дмитрий Иванович.
– Давайте соорудим деревянный примет к крепости. Навалимся всей армией, да и крестьян сгоним со всех деревень. Пусть рубят лес и выкладывают примет. За ним мы можем прятаться от обстрела, а дрова будем складывать в огромные кучи, постепенно подходя к стенам города. Когда он будет готов, дело останется за малым. Дождаться попутного ветра и поджечь. А пока будем обстреливать город калеными ядрами, бить стенобитными орудиями, где можно, отвлекать повстанцев от нашего основного дела.
Все воеводы заинтересовались предложением Скопина-Шуйского. Татев даже воскликнул:
– Ну, Михаил Васильевич, и голова у тебя! Недаром говорят, что разбираешься ты в военном деле.
Этими словами очень смутил Скопина-Шуйского. А по лицу Дмитрия Ивановича побежала тень зависти. Но, тем не менее, он солидно заявил:
– Дело говорит Михаил Васильевич. Все оказалось просто, а мы голову ломали, как нам быть. Ну, а теперь, коли так задумали – будем исполнять.
Уже через несколько дней закипела работа. В соседнем лесу рубили деревья, на санях подвозили дрова к крепости и укладывали в горку. Вскоре гора дров выросла, за нее можно уже было прятаться от выстрелов. А дрова все везли и везли. Деревянный примет с каждым днем становился все выше и выше.

* * *

Как только царские ратники стали складывать примет, Болотников сразу же догадался, что город хотят поджечь. При попутном ветре такой пожар уже не остановить. Нужно было действовать немедленно, чтобы помешать врагу в его планах. Находясь на стене, он на глазок прикинул, в каком направлении будет сооружаться примет. Тут же вызвал к себе своих самых близких и верных казаков: Митяя Беззубцева и Федора Берсеня. Когда те явились к нему на стену, Болотников указав на кучу дров, спросил:
– Как вы думаете, казаки, что воеводы задумали?
Казаки с интересом стали разглядывать сооружение, затем Митяй ответил:
– Чего тут гадать, подведут примет к стене, а потом при хорошем ветерке подожгут, и мы уже не сможем отстоять город.
– Что будем делать, ребята? – озабоченно спросил Иван Исаевич.
– А чего тут думать, атаман? Что мы раньше крепости не брали, подкопов не делали? – ответил Митяй.
– Верно ты сказал, – усмехнувшись, поддержал его Болотников: – Будем делать подкоп. Все это необходимо выполнить в строжайшей секретности.– Указав, где будут проводиться работы, он сказал: – Надо будет это место плотно огородить от любопытных глаз и выставить охрану, чтобы люди туда не могли подойти. Ты, Федор, и ты, Митяй, будете отвечать за это дело. Возьмите только проверенных казаков. Ни одна душа не должна знать, что вы делаете подкоп. Иначе вся наша работа будет коту под хвост. А вот когда они закончат примет, мы заложим туда пороху и взорвем.
Обстрел Калуги продолжался ежедневно. В некоторых местах царские ратники пытались пробить стены стенобитными орудиями, стены трещали, но пока выдерживали. Защитники крепости не успевали тушить пожары и отражать нападения стрельцов.
Уже неделю казаки во главе с Федором и Митяем вели подкоп под стенами города в направлении примета. Работа велась в основном по ночам. Днем казаки отсыпались, а ночью работали. По расчетам Ивана Исаевича, подкоп уже прошел под стеной и приближался к примету. Самое главное тут было не ошибиться в направлении. Взорвать кучу дров, а не свою собственную стену.
Воеводы согнали все население с окрестных деревень, задействовали часть своей армии, неутомимо подвозили дрова. Примет с каждым днем рос, становился все выше и ближе к стене города.

* * *

Протасов Сергей Борисович по-прежнему пользовался доверием Болотникова и продолжал выполнять поручения царя, сообщая обо всем, что происходило в городе. Общение со своими соглядатаями во время осады было затруднено. Послать гонца с известиями к царю или воеводам, которые окружили город, было проблематично. Входы и выходы в город и из города охранялись со всех сторон, с одной стороны – восставшими, с другой - царскими ратниками. Активная работа Сергея Борисовича как бы остановилась. Ему оставалось только наблюдать за тем, что происходит в городе, среди горожан и войск первого воеводы. Ему хотелось о многом сообщить боярам, окружившим крепость, но он не мог этого сделать.
Как Болотников ни сохранял тайну о своем подкопе под примет, Протасов все-таки узнал об этом. Когда он увидел огороженное место у стены, напротив примета, он сразу же догадался, что Болотников готовит сюрприз штурмующим город. Но передать эти сведения он уже не мог.

6

С утра разыгралась вьюга. По улицам Калуги холодный колючий ветер гнал снежную пелену, которая иногда закручивалась вихрем, затрудняя путь Елизарова. Метель забивала снегом лицо, холод пробирался под шубу Григорию. Он, надвинув шапку на самые глаза, кутался в волчий тулуп, закрывался от порывов ветра воротником.
Улицы городка были пустынны. Занесенная снегом дорога едва угадывалась. Сумерки быстро сгущались, заполняя все пространство синевой и серым мраком. Но путник упорно шел к своей цели. Сегодня Елизаров решил проследить за домиком Протасова, в котором он поселился сразу же, как повстанцы опять вернулись в город. Григорий уже неделю наблюдал за Сергеем Борисовичем, для этого он специально надевал волчью шапку, шубу и толстые валенки. Место своего наблюдения он выбрал в старом заброшенном сарае, который находился напротив домика Протасова. Кроме людей, которые изредка приходили к нему, он ничего подозрительного пока не заметил. Приходили разные люди: крестьяне, казаки, даже атаман Заруцкий. Но Григорий прекрасно понимал, что сегодняшний непогожий день создавал все условия, чтобы из города вышел соглядатай - лазутчик и сообщил важные вещи о том, что происходит в лагере повстанцев.
Время тянулось долго, ему порой казалось, что он напрасно сидит в засаде и в эту ночь ничего не произойдет. Хоть волчий тулуп был теплый, мороз все-таки пробирался к его телу. Григорий постепенно стал зябнуть.
Он встал на ноги, принес огромную охапку сена и поглубже зарылся в своем укрытии. Стало теплее. То ли оттого, что он укрылся в сене, то ли оттого, что подвигался, но тут навалилась дремота; чем дольше затягивалась ночь, тем больше хотелось спать. На какое-то время его сознание отключилось. Он увидел себя в чистом поле. Кругом цвели полевые цветы, они благоухали ароматом. Навстречу ему шла жена с детьми. Она улыбалась, протягивала к нему руки, говорила:
– Здравствуй, Гришенька, мой ненаглядный! Как я по тебе соскучилась, как скучают по тебе детки!
Григорий пошел навстречу жене. Но усилия его были напрасны. Как он ни старался, ноги его не двигались, они были тяжелыми. Григорий сел на землю и от бессилия зарыдал. Он еще раз попытался встать, рванулся вслед за женой, уходившей от него все дальше и дальше вместе с детьми. Тут он столкнулся с непроницаемой стеной, удар был таким сильным, что он открыл глаза. С удивлением стал озираться вокруг, не понимая, что произошло, придя в себя, выругался:
– Вот черт!.. Наверно, во сне стукнулся головой об доски сарая. Надо же, опять женушка приснилась! Все я с ней никак встретиться не могу!
Григорий протер глаза и пристально посмотрел в щель на домик Протасова. В это время дверь отворилась. Из нее вышли хозяин и человек, по одежде похожий на казака. Они о чем-то разговаривали. Затем Сергей Борисович вытащил из кармана полушубка свернутую грамоту и подал собеседнику. Тот быстро положил свиток за пазуху, перекрестился и пошел в сторону крепостных стен. Протасов с минуту постоял и удалился в свой дом.
Григорий быстро встал на ноги и заспешил за казаком.
Ветер дул навстречу, бросая в лицо хлопья снега. Но Елизаров, не сводя глаз с идущего впереди человека, неотступно шел за ним. На какое-то время он исчез из вида. Григорий прибавил шагу и вскоре увидел, как казак стоит у стены, вытаскивает из своей сумы крюк с веревкой.
– Вот оно что. Это, видимо, соглядатай. Наверно, Сергей Борисович его к воеводам послал сообщить, что у нас происходит в городе. Я вам покажу, как к воеводам ходить! – подумал кузнец и тихо со спины стал заходить к лазутчику.
Казак, не обращая ни на что внимания, раскрутил крюк и забросил на стену. Крюк сразу же зацепился. Человек подергал его и, убедившись, что он держится крепко, как кошка, стал взбираться на стену.
Не теряя времени, Григорий подбежал к стене, ухватил конец веревки и резко дернул ее на себя. Обладая недюжинной силой, Елизаров или выдернул крюк, или оборвал веревку, но соглядатай упал в сугроб снега, дико озираясь, не понимая, что произошло.
Григорий ринулся к лазутчику, пытаясь ухватить его за шиворот, но тот ловко выскользнул из шубы и выдернул из ножен саблю. У кузнеца же за поясом был только кривой нож. Он выхватил его и медленно стал подходить к противнику. Соперник, обнажив саблю, приготовился к бою, настороженно следя за всеми движениями преследователя. Сверкнул клинок сабли, и страшное оружие просвистело над головой Елизарова. Противник, не рассчитав удара, в который он вложил немалую силу, поскользнулся, но удержался на ногах и злобно выругался:
– Ах ты, сволочь проклятая! Я тебе сейчас покажу! – взревел лазутчик, направив клинок прямо в сердце, ринулся на Григория. Видя, что с противником придется изрядно повозиться, Елизаров скинул с себя тулуп и набросил его сверху на врага. Тот запутался в длиннополой шубе, потеряв ориентир, закрутился на месте.
Григорий своим мощным кулаком ударил его по голове. Тот охнул и медленно стал оседать в сугроб.
– Ну вот, родненький, и отбегался! Вот и успокоился! Ишь ты, задумал бежать к воеводам! – приговаривал кузнец, вытаскивая из-за пазухи соглядатая грамоту, которую сразу упрятал в глубокий карман. После этого Елизаров потрепал по лицу казака, пытаясь привести его в чувство. Но тот не подавал признаков жизни.
Григорий надел шубу, взвалил на себя казака и пошел в воеводскую. Поднявшись на крыльцо, он сбросил с себя лазутчика и, обратившись к казакам, которые охраняли вход в здание, попросил:
– Приглядите, ребята, за ним, чтобы не сбежал. Это, случайно, не ваш казак? Не признаете его?
Казаки подошли ближе, вгляделись в лежащего, потрясли безжизненное тело, один из них ответил:
– Нет, это не наш казак.
Другой, еще внимательнее приглядевшись к нему, уверенно сказал:
– Нет, я вообще никогда не видел его.
Григорий вошел в воеводскую. Болотников и его ближние казаки – Федор и Митяй – сидели на лавках и оживленно обсуждали, как лучше и быстрее сделать подкоп под примет противника.
– Надо, ребята, спешить, иначе воеводы нас опередят, – озабоченно сказал Болотников.
– Работы продвигались бы гораздо быстрее, но сейчас пошла почему-то мягкая земля и ход под ней часто обваливается, - ответил Митяй.
– Ставьте крепеж. Заставьте мужиков нарезать досок и устанавливайте их под землей. Как только пройдете свежий ход, сразу же его крепите.
Болотников, взяв со стола лучины, показал, как это делается. Затем спросил:
– Сколько еще вам осталось пройти?
– Еще ночки две, и все будет готово, – уверенно ответил Федор.
Заметив Елизарова, Иван Исаевич спросил:
– Что случилось, Григорий? Почему ты здесь?
Тот молча подошел к столу, вытащил уже изрядно помятую грамоту, положил перед первым воеводой. Болотников внимательно стал читать послание. Лицо его покрылась багровыми пятнами, от досады он даже заскрипел зубами.
Оторвавшись от письма, Иван Исаевич спросил:
– Где ты эту грамоту взял? Тут же о нашем подкопе все доподлинно сообщается воеводам.
– У казака боем отнял. Вон, там он валяется.
Все соскочили с мест и вышли на крыльцо, попытались поднять лазутчика, затем кто-то сказал:
– Да он, ребята, мертв! Что вы его трясете? Видно, Григорий так его своим пудовым кулачком приласкал, что он и душу Богу отдал.
Когда все вернулись в воеводскую, Григорий рассказал, как все произошло. Болотников тут же распорядился доставить к ним Протасова. Но вдруг дверь отворилась и в палату вошел сам Сергей Борисович. Наступила тишина. Все с удивлением уставились на вошедшего. Протасов, видя замешательство присутствующих, чуть заметно улыбнулся и, обращаясь к Ивану Исаевичу, заговорил:
– Я пришел сообщить вам, что сегодня ночью ко мне приходил казак, назвался посыльным от вас, спрашивал про Заруцкого и где его можно найти. А затем, между делом, спросил, хорошо ли охраняются ночью стены, могут ли царские ратники неожиданно ворваться в город. Все мне это показалось подозрительным, и я решил, что надо об этом сообщить вам. А сейчас, когда поднялся на крыльцо и увидел его мертвым, душа моя успокоилась.
– Знаешь ли ты этого человека? - строго спросил Болотников Протасова. Тот невозмутимо ответил:
– Знаю, он сегодня ночью приходил ко мне и искал атамана Заруцкого.
– О чем вы с ним говорили? И что ты ему передал? – встряв в разговор, спросил Елизаров.
– Ничего я ему не передавал. Он зашел ко мне в дом, спросил про Заруцкого. Я ему ответил, что не знаю, где он. Тогда он попросил у меня что-нибудь поесть, мол, очень голоден. Я его выпроводил на улицу и там передал краюху хлеба, предлагал поесть похлебки с мясом, но он отказался, сказал, что очень спешит. Лишь когда я вернулся в дом, меня взяло подозрение, что вроде бы такого казака я не видал у нас в городе, и заспешил к вам сообщить о нем, - ответил Протасов.
Речь подозреваемого была убедительна. Болотников пригласил его присесть на лавку, внимательно вглядываясь в Сергея Борисовича, подумал: «Или Елизаров что-то напутал, или Протасов ловко врет и изворачивается. Не могу же я невиновного человека подозревать в предательстве. Пока спешить с выводами не будем, а догляд за ним надо учинить крепкий».
Главный воевода, улыбнувшись Протасову, поблагодарил его:
– Хорошо, что ты вовремя решил сообщить нам о подозрительном человеке. Так и впредь поступай. Верные люди успели перехватить лазутчика. И опасность миновала, больше он уже ничего и никому не сообщит. Так что, Сергей Борисович, иди к себе и не беспокойся. А за верную службу спасибо!
Соглядатай перевел дух. От напряжения у него на лбу даже выступили капельки пота. Он мысленно стал благодарить Бога за то, что даровал ему жизнь, и спешно покинул палату, бормоча себе под нос:
– Господи! Господи! Спасибо тебе за милость твою! Если я вырвусь живым из этого ада, то закажу молебен за спасение свое!
Но опытный соглядатай прекрасно понимал, что попал под сильное подозрение. И теперь наверняка за ним будет установлено наблюдение.
Когда Сергей Борисович вышел из воеводской, Григорий, еле сдерживая негодование, обратился к Болотникову:
– Иван Исаевич, почему ты не велел посадить его в острог?! Мне ведь доподлинно известно, что он соглядатай царя! Надобно его убрать, иначе он много дел натворит.
Болотников с сожалением ему ответил:
– Ты посуди, Григорий, как я могу невинного человека посадить в острог? Вина его не доказана. Надо было тебе не убивать казака. Притащил бы его живым и все бы выяснили. А теперь как я могу его обвинять в чем-то? Что казак зашел к нему в дом и искал Заруцкого – это не доказательство, что Сергей Борисович связан с убиенным. Ну, а тебе мой совет – в следующий раз бери изветчиков живьем. А наблюдать за Протасовым не прекращай. Ты ведь сам понимаешь: он спас Марию и ее мать от нападения разбойников. Как я могу ему после этого отплатить черной неблагодарностью?
– И все-таки, Иван Исаевич, я уверен, что Протасов передает сведения врагу. Мало того – через него посылаются гонцы к воеводам и царю со сведениями о наших делах. Я бы, на вашем месте, прямо сейчас посадил его острог, на всякий случай.
– Ладно, Григорий, пока повременим с Протасовым. Жизнь сама все рассудит.
В воеводскую вошли несколько казаков и ввели крестьянина. Иван Исаевич сразу же спросил:
– Что случилось, откуда этот мужик?
– С той стороны пришел. Ребята наши его провели по тропинке через потайной лаз. Говорит, что от князя Телятевского пришел.
Болотников тут же оживился и с радостью спросил:
– Неужели, царевич Петр и Телятевский идут к нам на помощь?
Мужик ничего не ответил, покачнулся и почти упал на лавку от усталости. Иван Исаевич крикнул, обращаясь к одному из казаков:
– Алексей, быстренько принеси вина и что-нибудь поесть!
Крестьянин залпом выпил вино и медленно стал жевать холодное мясо. Лицо его заметно порозовело, глаза оживились, он заговорил:
– Царевич Петр со своим войском отправился в Тулу. А Андрей Алексеевич Телятевский идет к Калуге к вам на помощь.
– Как это так? – с удивлением воскликнул Болотников. – Я-то ждал их обоих, чтобы вновь начать наступление на Москву.
– Не знаю, Иван Исаевич, что там между ними произошло, но они порешили разделиться.
Первый воевода от такого известия очень расстроился и с сожалением сказал:
– Видимо, придется воспользоваться тем, что есть.
В досаде он даже стукнул кулаком по столу, воскликнув:
– Теряем время! А могли бы выиграть, если бы все вместе собрались и ударили по царским войскам.
Затем, обращаясь к гонцу, спросил:
– Когда князь-воевода подойдет к городу? Надо бы нам вместе с ним ударить по врагам.
Мужик, изрядно захмелев, весело ответил:
– Жди, Иван Исаевич, – завтра или послезавтра они будут здесь. Как только подойдут к городу, пошлют человека.
– Ну, и на этом спасибо. Будем ждать, – ответил первый воевода.

7

Наступил февраль. Стоял морозный солнечный день. Небо было безоблачным, голубым. В воздухе чувствовался какой-то особенный аромат, который всегда напоминает приближение весны. В серой стене лесов, окружавшей городок, появились коричневые цвета. Это говорило о том, что набухают почки. Деревья, запорошенные снегом, искрились на солнце изумрудами. Вороны большими стаями перелетали с дерева на дерево, беспрерывно каркая. Слышалось заливистое щебетание других птиц.
Князь Телятевский почти вплотную подошел к Калуге, но вел себя очень осторожно, чтобы не быть обнаруженным. Им был послан человек с сообщением о готовности полков к бою. Троекратный выстрел из пушки дает сигнал к всеобщему наступлению.
Вдруг спокойную тишину, царившую вокруг городка, неожиданно разорвали три пушечных выстрела. Одновременно на городских стенах в ответ раздались выстрелы из всех орудий. Земля задрожала под ногами. Казалось, что она раскололась напополам и небо обрушилось на землю. Тут же раздался страшный взрыв, который разметал примет, сооруженный царскими ратниками. Болотников не ошибся – подкоп удался на славу.
Воспользовавшись замешательством врага, воины князя Телятевского пошли в атаку на царские полки.
В это время открылись городские ворота, и конница, возглавляемая атаманом Заруцким, галопом пошла в атаку. Казаки с обнаженными саблями и пиками мчались на стрельцов. Кругом стоял гул пушек, пороховой дым ел глаза, стонали умирающие люди, визжали кони, слышался лязг сабель. Кругом всё смешалось, рыхлый снег не давал двигаться и воинам, и лошадям, затрудняя движение вперёд.
От такого натиска со стороны казаков Болотникова и полков князя Телятевского царские воины заметались, не зная, куда спрятаться от смертоносных казацких сабель. Воеводы, как ни старались, не могли восстановить порядок в своей армии, остановить своих воинов. Они пытались занять оборону против наступающих, но всё было бесполезно! Царские полки дрогнули и побежали с поля боя. Обезумевшие люди бросали оружие, одежду – всё, что мешало бежать.
Скопин-Шуйский, не ожидавший такого поворота событий, первое время тоже растерялся, но сумел остановить своих людей и восстановить боевой порядок. Вместе с Истомой Пашковым они построили своих воинов полукругом и медленно стали отходить. По приказу Скопина стрельцы быстро перезаряжали пищали и вели прицельный огонь по восставшим. Пока первый ряд стрелял в своего врага, второй ряд перезаряжал оружие, выстрелив, первый ряд отступал назад, а второй выходил вперёд и делал залп. Ведя беспрерывную пальбу, Скопин-Шуйский вместе с Пашковым спасли свою армию от полного разгрома, дали возможность оправиться и прийти в себя другим ратникам. Царские полки стали отступать к Боровкову. Так бесславно закончился штурм Калуги армией Василия Шуйского.

* * *


На этот раз Иван Исаевич Болотников был намерен догнать и уничтожить врага. Он надеялся, что, объединившись с князем Телятевским и царевичем Петром, они смогут двинуться в новый поход на Москву, и уже был готов дать распоряжение – преследовать царские полки.
Как только Телятевский подъехал к нему на своём вороном жеребце, он спросил:
– Андрей Алексеевич! Кого мы оставим в Калуге воеводить?
Князь, усмехнувшись, сказал:
– Не за царскими ли полками решил двинуться, Иван Исаевич?
– Конечно! Что мы будем время терять? Ты подошел со своими полками, и царевич Петр, наверно, уже на подходе. Сейчас всеми силами разобьем армию Шуйского и снова подойдем к Москве, уже с законным государем-царевичем Петром. Надеюсь, московиты и вся Россия нас поддержат.
Князь Телятевский давно готовился к этому разговору. Он всей душой не хотел усиления власти Болотникова и царевича Петра, потому что сам был не прочь отхватить лакомый кусочек от трона, а может быть, и сесть на трон. Про себя он размышлял: «Ишь, чего захотели мужички! Царской власти им надобно. Особенно, придурку, самозванцу царевичу Петру дать царскую власть и трон в его грязные ручищи. Глядишь, они так по миру всю Россию пустят».
Телятевский решил для себя: ни в коем случае не допустить похода повстанцев на Москву. Он понимал, что нужно разобщить Болотникова с Илейкой. Поэтому уговорил не дальновидного казака идти на Тулу, запугав его тем, что под Калугой стоит огромная царская армия и в случае падения города будет возможность без потерь отступить. Петр согласился и со своей многочисленной армией направился в Тулу, а Телятевскому поручил оказать помощь Болотникову.
Вот поэтому-то князь уклончиво ответил первому воеводе:
– Иван Исаевич, я рад был бы ринуться добивать царские полки, но сейчас это не в наших силах. Вдвоем мы не одолеем армию Шуйского. А царевич Петр испугался и ушел в Тулу. Велел тебе оставить Калугу и идти к нему. Там мы будем готовиться к новому походу на Москву.
Болотников потемнел лицом, он понял, что рухнули его надежды победить армию Шуйского. И, внимательно вглядевшись в лицо Андрея Алексеевича, зло ответил:
– Как же вы не понимаете? Это была наша единственная возможность –разбить армию Шуйского! Но вы мне с царевичем Петром все загубили. Если бы мы объединились, то царским полкам не миновать бы полного разгрома. А теперь что? – и выжидающе, молча уставился на Телятевского.
Тот, пряча хитрые глаза, ответил:
– Ну, вот видишь, как получилось, Иван Исаевич, – не смог я удержать этого придурка–царевича от глупых поступков. Я и сам понимаю, что мы потеряли такой удачный момент. Но что делать?
– Надо уходить в Тулу. Теперь Василий Шуйский вновь соберет огромное войско, время у него будет. И как только спадет весенняя вода, Тулу возьмут в осаду, – печально заключил первый воевода.
– Да неужели мы будем ждать осады Тулы! – воодушевленно запротестовал Телятевский. – Мы к этому времени тоже соберем людей и сами двинемся к Москве. Не все еще потеряно для нас. Не унывай, Иван Исаевич, все будет хорошо. Лучше расскажи, как там поживают мои женщины?
Болотников, оторвавшись от своих невеселых мыслей, улыбнулся, стал рассказывать:
– Твои жена и дочь во время осады были настоящими воинами.
– Неужто сражались на стенах? – удивился князь.
Болотников засмеялся:
– На стенах они, конечно, не стояли. А вот раненым помогали: лечили их, перевязывали. И за это люди им очень благодарны.
– Тогда приглашай к себе в гости, – с улыбкой сказал Телятевский, – хочу полюбоваться на них и отметить нашу славную победу.
– Да, не так я представлял себе нашу победу, – продолжил разговор Иван Исаевич. – Столько у меня было надежд на ваш совместный приход с царевичем Петром.
– Хватит тебе жалеть! Все еще у нас впереди! – хлопнув его по плечу, весело сказал князь.

* * *

Через несколько дней царь Василий узнал о полном поражении своей армии под Калугой. В это время он находился в спальне своей жены. Ничего в это утро не предвещало неприятного, ночь с Марией он провёл как нельзя лучше. Чувствовалось, что жена была им довольна.
Чуть забрезжил рассвет, как царь поднялся с кровати и стал одеваться. Мария сладко потянулась и полусонным голосом спросила:
– Что, царь-батюшка, уже уходишь?
– Ухожу, милая, государственные дела у меня сегодня! Встреча с польскими и шведскими послами. Надобно приготовиться.
Мария с трудом открыла глаза, посмотрела на своего тщедушного и старенького мужа, сладко зевнула и хотела повернуться уже на другой бок, чтобы продолжить сон.
В это время в дверь спаленки тихо постучали, у царя ёкнуло сердце, в душе всё похолодело в предчувствии беды. Он знал, что в такое время побеспокоить его могли только в крайнем случае. Василий Иванович быстро подошел к двери и тихонько её открыл. У порога стоял спальник Алексей с грамотой. Он молча, дрожащей рукой протянул её царю. Шуйский выхватил письмо и быстро пробежал его глазами. Лицо его побагровело, он затопал ногами и закричал:
– Сволочи! Опять проиграли битву! Нельзя никого послать! Что мне делать?
Напуганная криком царица встала с кровати, подбежала к своему мужу и удивлённо спросила:
– Что случилось, государь? Что случилось?
– Опять эти толстобрюхие недоумки потерпели поражение и бегут к Москве! Того и гляди, восставшие опять подойдут к стенам города!
Царица усадила мужа на кровать, приговаривая:
– Успокойся, милый, может, не всё так плохо, надо во всём разобраться!
– Что тут разбираться? Уж куда хуже! Кое-как собрали армию. Последние силы бросили под Калугу, чтобы разбить супостатов!
От досады у царя перехватило дыхание и из глаз потекли слёзы. Царица быстро налила из кувшина воды в кубок и подала мужу, успокаивая:
– Попей сладкой водички, теперь ничего уж не вернёшь. Я же тебе сразу говорила, поставь командовать армией Скопина-Шуйского! А ты меня не послушал, сделал по-своему! Назначил своего бездарного братца Дмитрия. Сколько раз я тебя предупреждала: не ставь своих братцев командовать войском – они в военном деле ничего не смыслят!
Царь молча слушал жену, думая о чём-то своём. А Мария продолжала:
– Что ты боишься назначать командующим армией своего племянника? Я хорошо знаю Скопина, мы с детства с ним вместе росли. И он никогда не будет претендовать на твой престол, никогда тебе не изменит, напрасно ты его боишься!
– А ты слышала, что в народе говорят? Что бояре треплют языками?
– А что говорят? – усмехнувшись, спросила Мария.
– А то, что люди хотят видеть его на престоле вместо меня!
– Ну и пусть треплют, язык ведь без костей! Зато сам Михаил этого не хочет, он служит тебе верой и правдой.
Шуйский тяжело вздохнул и ответил:
– Кто его знает, что у него на уме. Видно, придётся самому вести армию.
 
* * *

Через некоторое время в Крестовую палату к царю были приглашены бояре и воеводы: Иван Иванович Шуйский, Дмитрий Иванович Шуйский, Михаил Скопин-Шуйский, Иван Никитич Салтыков, Иван Михайлович Воротынский, Андрей Васильевич Голицын и патриарх Гермоген.
Бояре сидели, опустив головы, только изредка шёпотом перекидывались между собой словами. Царь читал грамоты за столом, перебирал бумаги, не глядя на своих приближенных. Лицо его было бледным, глаза слезились. Наконец, подняв голову, дрожащим голосом обратился к присутствующим:
– И что нам теперь делать? Как мы будем встречать супостатов у ворот Москвы? – указав на брата Дмитрия, язвительно продолжил: – Может, ты с хлебом солью выйдешь встречать Болотникова?
У Дмитрия Ивановича побагровело лицо и, пряча глаза, он выдавил из себя:
– Я же старался, государь! Но вот, не получилось. Разгадали наши планы враги и взорвали примёт! Этот Болотников всё продумал! Ударили нас с двух сторон: с тыла и из города. Вот и не устояли наши ратники, побежали.
Царь прервал его и почти крикнул:
– Вы же думные бояре, чем вы там думали? Задницей, что ли? Вас послали крепость брать, а вы вырубили кругом лес и кучу дров наложили, вместо того чтобы заниматься штурмом!
В это время во весь свой богатырский рост встал Михаил Скопин и попытался объяснить царю ситуацию, в которую они попали.
– Государь! Все мы там занимались делом, но штурмом взять город было невозможно, и поэтому решили пойти на хитрость - построить примёт и поджечь его. И если бы подул попутный ветер, мы бы сожгли город дотла. Болотников – опытный воин и наш план сумел разгадать. Сделал подкоп и взорвал примет. Взрыв произошел неожиданно и с огромной силой, так что люди перепугались. В это время к нему подоспела подмога с не менее опытным воином, князем Телятевским.
Прервав объяснение Михаила, царь спросил:
– Выходит, сейчас Болотников приближается к Москве?
– Нет, государь! Повстанцы почему-то не пошли на Москву, а наоборот, покинули Калугу и двинулись на Тулу, где их ждал так называемый царевич Пётр.
Царь с досадой стукнул по столу кулаком и сказал:
– Теперь они объединятся и снова пойдут на Москву! А вы, можно сказать, потеряли всю армию! Где мы найдём людей для нового войска?
– Армию, государь, мы не потеряли, и сейчас она стоит под Боровковым. Болотников из Тулы никуда теперь не двинется, так как наступает весна. Скоро разольются реки, начнется половодье. За это время мы сможем собрать новые силы. Но самое главное, государь, что Болотников не смог воспользоваться ситуацией, которая складывалась в его пользу. Он бы мог взять инициативу в свои руки и, действительно, подойти к Москве. Из всех происшедших событий я бы, государь, отметил, что восставшие отступили, ушли на Тулу, а это немало-важно. Люди будут думать, что удача покинула Болотникова.
Последние слова Скопина воодушевили царя. Он немного посветлел лицом, в глазах появился блеск. Обведя всех присутствующих повеселевшим взглядом, заявил:
– Необходимо собрать съезд вроде Земского собора, где надо решить вопрос об успокоении земли русской, об объединении всех подданных вокруг московского трона. Нужно разослать специальных гонцов для сбора людей, везде рассылать грамоты и сообщать о нашей победе над антихристом, что повстанцы бегут и уже отступили в Тулу. К следующему походу будем готовиться серьёзно и, обратившись тут же к присутствующему патриарху Гермогену, велел:
-Рассылать грамоты по всей России о том, что государь сам идёт против воров и супостатов, которые хотят захватить престол. Проводить в церквях церемонии моления господу Богу о ниспослании победы нашему государю над антихристами.
Патриарх, доселе тихо сидевший на лавке, поднял голову, встал, тяжело оперевшись о посох, осенив всех присутствующих крестом, молвил:
– Благословляю, государь, сей поход! Давно бы так! А церковь будет молиться денно и нощно во исполнение твоей воли!
После этих слов Василий Иванович ещё больше взбодрился, встал и заявил всем присутствующим:
– Повелеваю: с сегодняшнего дня Серпухов будет пунктом сбора новой армии! В этот раз армию поведу я сам! И клянусь либо победить воров, либо сложить свою голову в бою!

8

Медлительность восставших дала возможность Шуйскому оправиться после поражения. Разгром его армии под Калугой обострил отношения с боярами, которые уже открыто требовали отречения царя от престола. Но Шуйский после проведения Земского собрания, на церемонии о молении Господа Бога за ниспослание победы, принародно присягнул: либо разбить врагов, либо сложить голову в бою. И это пока остановило его противников. Да и в этот ответственный и опасный момент для государства никто из бояр не был готов занять престол. Поэтому голоса о свержении царя приутихли. А он сам стал активно готовиться к походу на Тулу.
Тульский поход государя начался 21 мая 1607 года. Он со своими приближенными прибыл в Серпухов. Здесь он устроил смотр своей армии. После этого разделил ее на три группы. В первую группу входили три полка: Большой полк с воеводами – Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским, Иваном Никитичем Романовым, Передовой полк с воеводами – Андреем Васильевичем Голицыным, Григорием Петровичем Ромодановским, Сторожевой полк с воеводами – Василием Петровичем Морозовым и Яковом Васильевичем Зюзиным. Кроме того, татарские орды во главе с князьями –Петром и Александром Урусовыми. В третью группу войск входили собственные царские или дворовые полки во главе с князьями – Иваном Ивановичем Шуйским, Михаилом Сергеевичем Тургеневым и Василием Тимофеевичем Долгоруким. Артиллерия входила в группу царских войск. Править в Москве царь оставил своего брата – Дмитрия Ивановича Шуйского. Чему несказанно обрадовалась жена его, Екатерина. Она уже чувствовала себя царицей и фантазировала на эту тему, одолевая мужа предположениями и россказнями:
– Вот вражеская пуля сразит Василия Ивановича, и ты сразу станешь царем!
На что Дмитрий Иванович с улыбкой, качая головой, наставлял жену:
– Брось, Екатерина, молоть ерунду. Какая еще пуля его там сразит? Ты что думаешь, Василий в первых рядах в бой пойдет с восставшими? Для этого у него есть воеводы и ратники. А скорей всего, это будет осада города. И никакой битвы не будет. Так что не забивай свою головушку дурными мыслями и побольше помалкивай. И не вздумай языком чесать об этом с другими придворными.
Шуйский же организовал в Серпухове и Кашире центр своей ставки, далеко от Москвы не отходил, боясь измены. С ним находились одиннадцать думных бояр во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским, пять окольничих и девять думных дьяков. Они всегда были при государе.

* * *

Уходил май, и вот-вот должно было наступить лето. Нежной изумрудной зеленью покрылись деревья, зазеленела трава. Ночи стали короткие, а дни теплые и погожие.
Василий Иванович в окружении бояр вышел из шатра посмотреть, что происходит в его войске. Не успел он пройти и десятка шагов, как на взмыленной лошади прискакал стрелец и, вздыбив ее, остановился, спешился и направился к государю.
Царь Василий, обращаясь к Голицыну, попросил:
– Андрей Васильевич, узнай у стрельца, что случилось.
Через некоторое время Голицын вернулся и сообщил:
– Государь, наш изветчик Протасов, который находится у Болотникова, через своих людей передал, что восставшие вновь готовятся к походу на Москву. Они во главе с князем Телятевским уже двинулись к столице.
Василий Шуйский, недолго думая, приказал:
– Андрей Васильевич, бери полки и иди навстречу супостатам. Постоянно посылай сообщения с гонцами, что у тебя происходит. Если нужна будет помощь, мы тебе ее окажем.

* * *

Воины Андрея Андреевича Телятевского с ратниками Андрея Васильевича Голицына встретились на реке Восьми. Здесь произошла жестокая битва. Стрельцы сражались как никогда упорно. И полки восставших были разбиты. Они вынуждены были отступить в Тулу.
Уже в начале июня стотысячная армия Василия Шуйского плотно взяла Тулу в кольцо. Болотникову сразу было предложено сдаться.
Группа всадников легкой рысью подъехали к воротам города. Один из стрелецких сотников стал кричать:
– Эй, казаки! Зовите вашего главного воеводу, мы хотим говорить с ним.
На стене стояло несколько казаков. Кто-то из них в ответ крикнул:
– Зачем вам понадобился наш воевода? Что вам надобно?
– Зовите Болотникова, – кричали в ответ.
– Некогда ему с вами разговаривать, занят он. Лучше позовите своего самовыдвиженца Василия, мы с ним тоже хотим поговорить.
– Зовите Болотникова, нам надо передать ему грамоту от царя.
– Вы ее нам передайте, а мы ее в целости и сохранности доставим нашему воеводе.
– Как мы ее вам передадим, если у вас ворота закрыты, и в крепость нельзя войти?
– Может и правда, нам открыть ворота и запустить всю армию? Попробуйте – войдите сами.
– Хватит шутковать, казаки. Зовите Болотникова, грамоту хотим передать.
– Ну, тогда ловите, – крикнул казак, выхватив пику, и пустил ее в переговорщиков.
Метко брошенная казаком пика воткнулась в землю прямо у ног коня.
– Зачем нам твоя пика? Зовите воеводу.
– А вы грамотку свою привяжите к пике и бросьте нам. Мы ее отдадим воеводе.
Наконец, пика с грамотой была заброшена на стену. И посланники царя рысью стали возвращаться назад. А казаки, шутки ради, сделали залп из двух пушек вслед отъезжающим. Посланники уже галопом вернулись в расположение своего лагеря и сразу же направились к царю, сообщить, что Болотников не захотел с ними разговаривать. Узнав обо всем этом, царь Василий воскликнул:
– Ишь ты, какой гордый! Царскую грамоту, видите ли, он не захотел принять! Ну ладно, разбойник, придет время, мы с тобой посчитаемся. Скоро сожрете все свои запасы и сами захотите сдаться. И тут же приказал начать обстрел города из всех пушек.

* * *

Иван Исаевич сразу поладил с царевичем Петром. Самозванец устроил ему пышную встречу, как только он вошел в Тулу. Назначил его своим гетманом и назвал братом, принародно расцеловав его троекратно. Они поклялись в вечной преданности и дружбе друг другу. Князья же, Телятевский и Шаховской, держались особняком, постоянно о чем-то шептались, вели тайные разговоры. Было видно, что они не намерены отдавать всю полноту власти царевичу Петру и Болотникову. Иван Исаевич был человеком наблюдательным и давно уже заметил, что в его окружении намечается раскол, а князья ведут какую-то свою игру.

* * *

Скопин - Шуйский вернулся в Москву по поручению царя - привезти запасы пороха и вновь отлитые пушки и ядра. На следующее утро он должен был с груженым обозом и новым ополчением отправиться в Тулу. После дневных забот молодому боярину захотелось посидеть в тишине библиотеки, почитать любимые книги, покопаться в свитках грамот, открыть дорогие переплеты еще не читаных книг. Это занятие приносило Михаилу особое наслаждение. Здесь, в тиши, среди книг, он был сам собой, всегда с нетерпением, и даже трепетом, открывал новую книгу, желая узнать что-то, еще не изведанное.
При дворе царя никто особенно не увлекался чтением этих бесценных книг, кроме жены царя, Марии Буйносовой. Она тоже любила читать о неведомых, чудесных странах и о любви.
На этот раз в библиотеке никого не было. Михаил, войдя туда, тихонько закрыл за собой дверь, подобрав на деревянных полках интересующие его книги, углубился в чтение. Он так увлекся своим занятием, что даже не слышал, как вошла царица Мария. Она тихо закрыла на защелку дверь и на цыпочках подошла к Скопину, затем присела рядом на лавку и, подперев голову рукой, с улыбкой стала смотреть на князя.
Михаил, почувствовав взгляд женщины, оторвавшись от чтения, поднял голову, заметив Марию, улыбнулся, отодвинул книгу в сторону.
Женщина легко встала, подошла вплотную к Михаилу и спросила:
– Что же ты, Михаил Васильевич, от меня прячешься и избегаешь встречи со мной? Даже привета или весточки от моего государя-муженька не привез.
– Так он и не посылал со мной ничего, – в замешательстве ответил боярин.
Царица сзади подошла к собеседнику, положила ему руки на плечи и тихо произнесла:
– А меня ты не хотел увидеть?
– Хотел, Мария! – дрожащим голосом произнес Скопин, отстраняясь от царицы, виновато сказал:
– Зачем это все нам, Мария? Не ровен час, царь об этом узнает, тогда не миновать тебе монастыря, а меня сошлет куда-нибудь в Сибирь.
Женщина прижалось к нему всем телом, ласково поцеловала в губы, сказав:
– Неужто ты такой трусливый? Я женщина и то не боюсь. Да и кто об этом узнает? Ты же каяться перед Василием Ивановичем не будешь?
– Грех это все, Мария! Нельзя нам более встречаться! У меня жена и дети, и у тебя семья!
– Пусть грех! Я хочу от тебя сына, будущего наследника престола. Мой-то старикашечка уже не в состоянии зачать. Мария стала осыпать поцелуями лицо своего возлюбленного, приговаривая:
– Я хочу сына только от тебя! Неужели не видишь, как ты мне люб?
И тут Скопина как будто прорвало. Он схватил сильными руками легкое тело царицы, пытаясь сорвать с нее платье, осыпая поцелуями шею и грудь женщины.
– Подожди, Михаил, не торопись! Я все сделаю сама, – и, отстранив от себя страстного поклонника, взяла его за руку и повела к потайной двери, легонько нажала ее, и они вошли внутрь. Это была небольшая комната, с широкой кроватью, застланной пуховой периной и лебяжьим одеялом.
Оказавшись в постели, влюбленные страстно сплелись в объятиях.
Они шептали друг другу ласковые слова. И, наконец, произошло то, к чему так долго стремилась царица. Теперь он принадлежал ей. Слезы счастья текли по ее щекам. В порывах сладострастия женщина, трепеща, шептала своему поклоннику:
– Ты мой! Мой! Я тебя никому не отдам! Мне еще никогда так не было хорошо, как с тобой!
Влюбленные не замечали времени, а оно неумолимо вело отсчет к их расставанию. Нужно было прощаться.
И вот любовники, оторвавшись друг от друга и придя в себя, поняли, что они теперь не только родственники. А это все вело к новому повороту в их судьбе.

* * *

Дела у Протасова шли очень плохо, хотя город был наводнен царскими соглядатаями, послать гонца к царю или к окружившим город воеводам было почти невозможно. Кроме того, он находился под пристальным вниманием Григория, который неотступно следовал за ним, и это Сергей Борисович чувствовал, даже когда за ним следили другие люди, он все равно ощущал за собой слежку, и это его раздражало. Он часто думал:
– Вот черт, навязал на меня этого кузнеца! – и злоба переполняла его так, что иногда он готов был сам выследить его и убить. Но прекрасно понимал, что сделать это нельзя. Григорий был глазами и ушами Болотникова. И любое опрометчивое действие могло разрушить так долго создаваемую им систему наблюдения за врагом. Особенно сейчас ему не нужно было предпринимать никаких действий, а сидеть тихо и постараться вновь завоевать доверие первого воеводы.
На этот раз осада Тулы была плотной. За стены города выйти было невозможно, и повстанцы даже не делали вылазок на врага. Царь же не предпринимал никаких действий к штурму. Единственное, что делалось со стороны царских полков, – это обстрел крепости из пушек. Но городские стены были каменные, и поджечь их снарядами было невозможно.
Три дня назад к Протасову пришел человек в одежде казака. И заявил, что его послал к нему Измайлов Илья Алексеевич. Сергей Борисович немало удивился и, внимательно рассматривая незнакомого человека, спросил:
– Каким же образом ты попал к нам? – и недобро улыбнувшись, заявил: – Может, птичкой перелетел через стены города?
Человек, нисколько не обидевшись на подозрительность своего собеседника, ответил:
– Я, Сергей Борисович, летать не умею. А попал сюда во время возвращения восставших из Калуги в Тулу. Когда Болотников разбил воевод под Калугой, меня вызвал к себе Алексеев Иван Никитич, государев подьячный из приказа тайных дел. Потом он повел меня в крестовую палату к государю нашему, Василию Ивановичу, где мы вели разговор о том, что любыми способами надобно убрать Болотникова как главного заводчика всех смут.
– Как убрать? – переспросил Протасов.
– Как обычно убирают? Либо убить, либо отравить, либо застрелить – словом, уничтожить. Царь лично повелел нам с тобой выполнить его волю.
– Интересно, как мы будем выполнять этот приказ? Им там легко рассуждать. Что теперь мне – схватить нож и бежать резать Болотникова или стрелять в него из пищали? – возмутился главный соглядатай.
– Да шибко-то не расстраивайся, – успокоил Протасова человек, – просто так мы не пойдем его убивать. Подготовим людей, выберем момент и свершим, что нам указал государь. Ты бы, вместо того чтобы возмущаться, угостил бы меня винцом, покормил бы. Ты даже имени моего не знаешь.
Протасов виновато улыбнулся и стал усаживать гостя за стол, прежде спросив:
– Как же, действительно, зовут тебя, мил человек?
Пришедший не торопясь уселся за стол, расправил вислые усы и назвался:
– Зовут меня Петром Алексеевичем Холовым.
– А в приказе тайных дел давно ли служишь? – поинтересовался главный изветчик.
– Да уж служу, – уклончиво ответил собеседник. – И какие бы дела мне ни поручали, я их всегда выполнял. И это дело, думаю, мы, не спеша, не торопясь, исполним. Время у на