Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 26 сентября 2018.:

Людмила Коль. Все как должно быть. Из повести «Там, где звенят сосны»

Людмила Коль.
 
Автор нескольких книг прозы («Пошлые рассказы», «Аня, Киска, Неливанна», «Женщины. Десять историй о нас», «Там, где звенят сосны» и других), издатель и главный редактор финляндского историко-культурного и литературного журнала на русском языке «LiteraruS-Литературное слово». В России печаталась в журналах: «Дружба народов», «Север», «Литературная учеба», «КольцоА», «Крещатик», «Carelia», газете «Литературная Россия», «Литературная газета»; в издательствах: МГУ, «Геликон плюс» (С-Петербург), «Алетейя» (СПб), а также в газетах и журналах на русском языке в Финляндии, в альманахе «Мосты» и журнале «Литературный европеец» (Германия).
 
Все как должно быть
 
(Отрывки из повести «Там, где звенят сосны». Опубликована по-русски в Финляндии в 2004 году. В 2006 году вышла в финском переводе под названием «ФинНлАндия», перевод: Элииза Пуолиматка).
 
Кто только не описывал красоту Финляндии, начиная с 1809 года и кончая сегодняшним днем! Но разве можно даже отдаленно описать все? Каждый ведь видит свое. Дорога, по которой мы едем в Среднюю Финляндию на «Праздник урожая» (так примерно такое же мероприятие называлось когда-то у нас), – зеленое однообразие леса: справа и слева лишь сосны, ели, березы, иногда обтесанные отвесные гранитные камни, поросшие мохом или лишайником, металлические загородки и указатели, предупреждающие о том, что могут быть лоси. На развилке мелькают надписи: «Kasarijärvi» (Кастрюльное озеро), «Kirkkojärvi» (Церковное озеро).
Мои финские ученики всегда шутят: финны вышли из леса. Во французском языке есть поговорка: «В каждой шутке есть доля шутки». Я думаю, что в сердце каждого финна лес поселился навсегда, и именно туда, в лес, по мысли Алексиса Киви, всегда стремится финская душа. Соседи продали квартиру и с удовлетворением сказали мне: «Мы купили точно такую же, но в лесу: вокруг теперь деревья-деревья-деревья и тишина-тишина-тишина...». Дома вдруг вырастают из лесу, или стоят посреди леса, или прячутся в лесу. Если леса нет, его тут же сажают там, где появляются новые застройки. Березы, ели, сосны, рябины... Я так привыкла к подобной «садово-парковой архитектуре», что давно уже не замечаю того, что все время живу в лесу.
Но лес не только то заветное место, которое наполняет поэзией финскую душу. Лес – это и товар, и деньги, ибо вполне практичная лютеранская финская душа (henkilö, что означает и душу и человека одновременно) спиливает его, как только он достаточно вырастает (насаживая тут же новый), обращает в деньги, а деньги – опять в товар. Сколько у него леса, я думаю, не скажет никто. Но каждый хочет его иметь. И если скромно говорит кто-то: «Ну, что ты, у меня нет леса», – это значит, что его просто недостаточно, чтобы сказать «У меня есть лес».
Мы едем по накатанной дороге в окружении непомерно высоких (я не перестаю каждый раз удивляться, как они такими вырастают здесь) и сторойных сосен и темных могучих елей. Меня предупреждают:
– Ты только не упади от того, что сейчас увидишь!
Я напряженно смотрю вперед.
Вдруг лес, в котором проложено шоссе, отступает, и впереди, далеко внизу, среди северной природы расстилается огромная водная гладь озера Пайянне с изрезанными берегами и словно плавающими островами и островками – кольцом опоясавшие озеро леса-леса-леса и тишина-тишина-тишина... И только катеры и катерки указывают на то, что вечная мудрость одинокой Природы уже нарушена человеком.
Но вот от шоссе начинается поворот, машина сворачивает и едет по проселочной дороге, выложенной щебнем.
– Видишь, уже начинается деревня!
Я недоумеваю: где же дома, огороды, заборы? Лишь иногда в лесной чаще, где-то в глубине, угадывается жилье: мелькнет дом, или амбар, или мельница.
Но вот, наконец, я слышу звуки гармони, вижу открытую площадку рядом с деревенским кафе, разноцветные машины в стороне и замечаю нарядно одетую толпу вокруг огороженного лентой коня. Машину припарковывают, и мы выходим.
– Здесь и есть праздник! А это наш призер, королева, kuningatar, – кивают головой на лошадь. – Самая быстрая в округе! Хозяин получил за нее пятьдесят тысяч евро на скачках! – И хитро прищурясь и улыбаясь, добавляют: – А на финские марки это ведь намного больше!
И меня ведут сначала посмотреть на художественное изображение «kuningatar», изваянное на металлической пластине, которая прикреплена на камне и рядом с которой стоят в вазе цветы, а потом подводят к ней самой, чтобы я полюбовалась на гордость деревни.
О каждом явлении можно написать по-разному: кому что видится и слышится, если выразиться по-фински. Четыре огромных бидона сахти, из которых все время цедится в пластиковые стаканы желтоватого цвета, похожего на цвет пива, мутноватая жидкость, уложат, я думаю, не одну деревню, даже если заедать рыбным супом, сваренным из муйкку (ряпушки), или грилеванными сосисками – даже крепкая горчица, густо положенная поверх сосиски, не поможет прочистить туман в голове.
Поэтому когда утром в субботу к хозяевам приходит Топи топить печи, одного взгляда достаточно, чтобы понять, что в глазах его до сих пор вертятся веселые карусели, как в Парке культуры и отдыха в моем детстве.
Топи, топая огромными резиновыми сапогами, проходит в кухню, водружает огромный короб, полный дров, на обеденный стол рядом с не убранными после завтрака чашками и тарелками и останавливается в нерешительности, разглядывая непочатую бутылку французского бордо, которая скромно стоит в сторонке и дожидается обеда.
– Так сколько топить сегодня? Все три? – уточняет он, не сводя завороженного взгляда с закупоренного сосуда. И, получив утвердительный ответ, все еще стоит, надвинув кепку на лоб, почесывает за ухом, покачивает головой и улыбается про себя, словно вспоминает что-то очень приятное.
– Хорошее сахти вчера было, – наконец изрекает он. – Давно такого не помню. – И задевая дверные косяки, идет со своей ношей в комнаты.
– Хорошее сахти было вчера, крепкое, – доносится уже из глубины дома.
 
Когда-то, давным-давно, когда я была еще совсем маленькая, я не раз слышала, как мама повторяла, что самая прекрасная страна, которую она знает, это Финляндия, а самый красивый язык – это финский, и старалась произнести несколько слов, которые запомнила на всю жизнь: юкси, какси, колме (один, два, три). Она показывала мне свои старые фотографии – на них была девочка лет трех в вязаной шапочке и каком-то необычном платьице, с игрушками в руках – и говорила: «Вот это платье мне купили в Гельсингфорсе в 1916 году, дедушка там служил, а мы к нему в гости ездили». А еще она доставала откуда-то старые серебряные давно остановившиеся часы и тоже говорила: «А это единственная памятная вещь осталась от того времени, жаль, не идут уже». Часы давно вернулись в «Гельсингфорс» и стоят на полочке как семейная реликвия, я уже, хоть и с грехом пополам, пользуюсь финским языком. Но читать могу исключительно в переводах.
Однажды, когда я только что приехала, мои ученики спросили меня на уроке:
– Каких финских писателей знают в вашей стране?
И я ответила то, что ответил бы любой человек моего возраста:
– Марти Ларни (позабыв, конечно, что в детстве некоторые читали сказки Топелиуса или «Калевалу»).
И тут они переглянулись: это кто такой?
Я долго и увлеченно рассказывала про книжку «Четвертый позвонок» и сколько всего я из нее почерпнула полезного. Они с интересом меня слушали и недоверчиво улыбались. Мне кажется, я так и не смогла убедить их в том, что был такой финский писатель.
Теперь бы на тот же самый вопрос я ответила бы по-другому, конечно. И когда знакомые спрашивают меня о финской литературе, я начинаю рассказывать и о Вейо Мери, и о Мика Валтари, и о Хелле Вуолийоки, и о красивейшем, глубоко национальном, исключительно поэтично написанном романе «Семеро братьев», без прочтения которого невозможно понять ни финский характер, ни отношения между мужчиной и женщиной, ни семейные отношения, ни дружеские связи и привязанности, ни социальные отношения. И о многих других более современных авторах, постмодернистских, тоже рассказываю. Но самым любимым моим произведением остается роман Вейно Линна «Неизвестный солдат».
Про войну? Ой, надоело про войну читать! Начитались в свое время – всю молодость только про войну и читали. И что там еще можно написать? Завалено все этими романами, рассказами, воспоминаниями...
И вот, заставляя себя читать только потому, что мне сказали, что каждый финн читал это произведение или смотрел фильм, я берусь за книжку.
Я читаю, и чувствую, что слезы уже текут у меня по щекам, потому что вот они, простые крестьянские финские парни, о которых написано их простым языком, со всеми их разговорными словечками и крепкой финской руганью, такие разные и такие одинаковые, ничего не знающие о своей судьбе, как солдат Пентти Ниеми, который нес свою «тяжкую службу во славу Финляндии» и который 16 июня 1941 года отправился к «неизвестной цели», хотевшие просто жить и просто любить, пришли в гости к скромным советским девушкам, которые тоже хотели жить и любить, сидели, не смея вымолвить ни слова, стесняясь и себя, и девушек, погибли! Такая простая, наполненная жизнью, а не смертью сцена! И выбежавшие навстречу чужим содатам дети, чей погибший в начале войны отец был врагом тем, кто пришли в гости, – не парадокс ли? «Враги», принесшие хлеб детям «врага»... Такая человеческая сцена. А рядом – жестокость и смерть. И мудрые, полные трагической сути слова писателя: Но «здесь, на войне, не было места человеку...»
Кто-то из парней мечтал вернуться к жене, кто-то – к невесте, кто-то мечтал достроить дом в деревне... Почти все... Но ведь кто-то же должен был остаться?! Мякинен, или почти коммунист Лахтинен, или веривший в победу «заурядный солдат» Сало, или совсем не умеющий убивать Мякиля, или так и не вернувшийся к своей Сиркке лейтенант Йорма Карилуото, отдавший дань «всеобщей человеческой глупости»? Или хотя бы Хиетанен? Или выносливый, ловкий, умеющий казаться беспечным весельчаком Рокка?! Или прошедший все до самого окончания войны Вилхо Коскела? Уж, наверно, наверно, они-то должны выжить? Я еще надеюсь, еще до конца осталось несколько страниц. Нет, ни одному не было дано шанса... Как погибали и простые советские парни, тоже хотевшие жить и любить... Господи! Какая разница, что парни эти были финны!.. Какая разница, что парни были русские! Не все ли равно, кем ты родился? Я есмь Человек!!! И теперь, глядя на финских мужчин, я невольно ищу в них черты тех, кого описывал Вяйне Линна: вот таким, круглолицым, добродушным, мог быть, наверное, Мякиля, а вот этот, высокий, худощавый, темноволосый, похож, наверное, на Хиетанена...
Я еду в Петербург на автобусе. Смотрю в окно и думаю о том, что где-то недалеко от этих мест происходили события, о которых я недавно читала. Я пристально всматриваюсь в пейзаж, стараясь представить то канувшее в вечность время. И вдруг мои мысли перебивает попутчик, круглолицый, тоже «картофеленосый», как называют, смеясь, себя финны:
– Ты из Петербурга?
– Нет, из Москвы.
– В Петербург – по делам?
– Да.
– А живешь где?
– В Хельсинки, вернее, в Эспоо.
– Постоянно?
– Да.
– Смотри! – он показывает пальцем в окно: – Вот здесь была война, прямо вот в этих местах все происходило.
– Да, это Вейно Линна описывает, там именно отсюда начинается, – говорю я, глядя в ту сторону, куда указывает его палец.
– Читала?! – радостно, чуть ли не подпрыгивая, восклицает он.
Я киваю.
– «Tuntematon sotilas» читала? – чтобы, видимо, окончательно убедиться, повторяет он.
– Ну, да! По-русски, конечно, – добавляю я тут же. – Но у нас хороший перевод. Роман начинается, как они идут где-то здесь по лесной дороге. Может быть, по той!
– Именно!
Он начинает быстро объяснять мне по-фински, как все это описывается в романе.
Я смотрю в окно. Может быть, вот по той дорожке, которая петляет влево от основной, наискось, через еловый лесок, шли они, человеческие судьбы, стертые навсегда с лица земли войной...
– Здесь были наши деревни, – говорит попутчик. – Только тогда у этих мест были финские названия.
Я киваю, продолжая всматриваться в пейзаж.
Вот там, во-от на той пустоши, на краю ее, муштровали роту солдат...
А тут, на обочине, они сидели и ждали...
А может быть, в той канаве, в ольховнике, остался навсегда лежать боявшийся всего Риитаоя?..
«Разведка», «противник», «язык», «вражеский», «пленный»... Знакомые слова. Каждый хотел жить: «Вы не беспокойтесь, я непременно останусь жив...» и умирал со словами: «Не надо... нет... Я хочу жить.. Я же не делаю ничего плохого...».
Я еду в автобусе, и октябрьский светлый день, теплый, погожий, с голубым, ясным, безмятежным, без единого облачка небом, не может даже отдаленно намекнуть на то, что когда-то было во-он там, на краю болотца, или во-он там, в том молодом, народившемся после войны и покрывшем ту печальную землю сосновом лесу...
«Боже, Господь всех народов. Ты, который держишь наши судьбы в руке своей. Поверни к нам лицо свое и яви нам свою милость...»

Осень

Утром я, еще, конечно, полусонная, потому что так и не научилась вставать вместе с Финляндией в пять утра и проглатывать с кофе новости свежего номера «Хельсингин саномат», еду по дороге города, где я живу. Города Эспоо. Второго по численности в агломерации Хельсинки, но больше столицы по занимаемой площади.
Из тумана, который ночью плотно сел до самой земли и покрыл все молочно-белой пеленой, стелющейся клубочками у самой-самой земли, выступают мне навстречу и мелькают деревянные, покрашенные в традиционный темно-красный цвет дома ферм, перелески с желтеющими светлой желтизной березами, краснеющими рябинами и начинающими рдеть кустами черноплодной рябины. Я вспоминаю пушкинское «в багрец и золото одетые леса...» и представляю, как это виделось двести лет назад, когда вот по таким же, наверное, полям скакали верхом: утренняя свежесть, стук копыт, храп лошади, вылетевший откуда-то и пулей умчавшийся заяц… Почти все это и я вижу перед собой в 2003 году, когда утром еду по дороге города Эспоо: лошади мелкой трусцой бегают в загоне, вскидывают головы, фыркают и храпят, и я вижу, как из их ноздрей выходит пар; зайцы словно весело играют в прятки: на минуту выпрыгивают из кустов и, замерев на мгновение, испугавшись автобуса, прижав уши, снова прячутся в них; бросаются наперерез, прямо под колеса, неосторожные белки; вдали – разноцветная полоска деревьев... День начинается серо, зябко, неохотно, лениво.
И вдруг мне приходит в голову, что вообще-то ведь я еду совсем не по дороге, а по улице, потому что Эспоо – город, а в городе дорога – это улица. И я начинаю про себя тихо хохотать. Я жду, что вот сейчас выплывет мой любимый «городской» пейзаж: дорога слегка пойдет вверх, петляя среди придвинувшихся к ней вплотную сосен, и вдруг за поворотом появятся мягкие холмы и на них, справа и слева от дороги, широко раскинутся поля, очерченные узкой каемкой леса, а чуть в стороне, на взгорке, покажется знакомая ферма и тропинка, которая карабкается вверх, к воротам. От этого пейзажа у меня всегда захватывает дух, и я ловлю считанные минуты, пока автобус проносится мимо, чтобы успеть налюбоваться, запечатлеть в памяти и потом весь оставшийся путь видеть его перед собой.
– Как – улица? – На меня смотрят широко раскрытыми от удивления глазами. – Это – улица?!
– Да! – убеждаю я своих гостей. – Мы – в городе. Эспоо – это город!
– Покажи, где – город?
– Ну вот это все! – делаю я широкий жест рукой, как бы приглашая обвести взглядом деревни, поселки, фермы, старые мельницы, скоростные шоссе, прорубленные в скалах, мосты, эстакады, леса и перелески, гранитные камни, остро торчащие и круглые, почти отшлифованные дождями и ветрами, или покрытые зеленоватой плесенью, цепью идущие заливы: Щучий, Ирисовый, Каменный, Рыболовной сети, залив Матти, залив Лаури, – много-много заливов на юге, которые вдаются в землю, и где-то за всем этим – выступающие, похожие на скелеты массивы современных зданий.
Осень. Наступила. Подведя итог прожитого цикла. Еще одного.
Я еду по дороге Эспоо. На сером небе сквозь серую пелену уже угадывется холодный круг солнца, туман поднимается вверх и повисает белой вуалью над лесом, и все отчетливее проступают очертания предметов вдали. Отдав свое богатство человеку, освобожденная земля отдыхает, впитывает утреннюю влагу и набирает силу для будущего урожая. Я смотрю в окно и жду, когда покажется мой любимый пейзаж: маленькие копны сена, разбросанные купы деревьев, старая мыза и романтичная тропинка. И думаю, что, наверное, настанет день, когда из-за поворота вынырнут просто стеклянные корпуса какого-нибудь нового шопинг-центра, а дорогу, по которой сейчас так свободно несется автобус, перережут пешеходные переходы и осветят с обеих сторон светофоры.

Я любуюсь красотой холодного октябрьского утра, раннего утра первой половины октября, когда уже чуть промерзшие за ночь кусты покрыты седоватым налетом легкого инея, а море, спокойное, умиротворенное, открыто прозрачному небу, и над ним у горизонта встает ярко-оранжевый шар солнца, от которого к берегу ложится блестящая оранжевая полоса. Лучи медленно ползут вверх, свет проникает сквозь тихо опадающую листву деревьев, и лес начинает золотиться изнутри.
Я давно привыкла к тому, что как только наступает настоящая осень, ruska, что по-нашему означает «золотая осень», то есть когда все окончательно пожелтеет, покраснеет, побуреет, и наконец, осыплется, устлав дороги, и когда вдали на пологих холмах ровной свежей зеленью взойдут озими, я с нетерпением жду, что вот-вот в магазинах появятся елочные украшения. В это время года у меня глаза утром не открываются, днем, глядя в серое, неясное окно, начинают сами закрываться, а тело постепенно погружается в состояние перманентной, не исчезающей лени. И хотя здесь, на юге, в Хельсинки, не бывает того, что называется по-фински kaamos – время полярной ночи, но сонливость и без него одолевает всех. И тем не менее это время замечательное: оно наполнено ожиданием самого главного праздника, медленным, торжественным приближением к тому дню, когда везде сразу зажжется множество свечей: в домах и на заметенных метелью дорожках, где в подсвечниках, которые делают загодя из куска льда и ставят в снег, всю ночь будет покачиваться из стороны в сторону огонек, а на улице не встретишь ни одного прохожего. Прилавки завалены елочными украшениями, которые появляются задолго до Рождества и придают особую праздничность и значимость всему происходящему.
Мне кажется, что «Стокманн» – магазин, который каждый день просеивает через себя пол-Финляндии. И я тоже иду туда. Я иду туда каждый день после работы. Это привычка, хобби, своеобразный наркотик. Если я не побывала в «Стокманне», мне чего-то словно бы не хватает вечером. «А что же сегодня было в «Стокманне»? – думаю я, ложась спать. – Как же я не зашла?»
Мои ученики смеются надо мной:
– Ты сегодня, конечно, утром уже была в «Стокманне»? (Это в «Сумасшедшие дни» – когда все бегут сломя голову занимать место у дверей, чтобы первыми влететь в магазин в восемь утра и ухватить что-то самое-пресамое по дешевой цене).
И я, конечно, киваю:
– О чем вы спрашиваете?! Разумеется! Как же там без меня обойдутся!
– Твой любимый магазин.
Они все это уже знают.
Но это не просто любимый магазин.
Прочесывая вешалки с плотно навешанным тряпьем, прикладывая к себе то одну, то другую кофточку, меряя жакеты, пиджаки, брюки, джинсы, юбки, куртки, поднося к лицу шарфики и меховые воротнички, то приближаясь к зеркалу, то отходя от него на расстояние, чтобы критически взглянуть на себя издалека, я сочиняю свои книги. Я думаю, я все их написала именно там. Да, я пишу их в автобусе, когда утром еду на работу и смотрю в окно, пишу, когда просто гуляю – закладываю их в свою память. А отстукивание текста на компьютере – это лишь дело техники. Я пишу и всегда и везде.
Но «Стокманн» – это что-то особенное для меня, «Стокманн» – это страна. Сколько типов людей я там встретила, сколько случаев вспомнила, сколько разговоров подслушала!
Итак, в конце октября я иду именно в «Стокманн» покупать елочные шары, потому что там они самые красивые: обтянутые бархатом и украшенные крупным блестящим стеклярусом. У меня уже целая коллекция таких шаров: каждый год я покупаю два новых.
Я медленно обхожу все столы, заваленные коробками, верчу в руках снежинки и звездочки. Примеряю – вешаю их на елку, которая стоит в зале. И именно в это самое время, когда я, казалось бы, поглощена полностью разглядыванием всей этой красивой мишуры, я слышу рядом родную русскую речь, как будто я и не уезжала из Москвы и все происходит в магазине «Детский мир». Она, эта речь русской мамы, заставляет меня бросить все и скорее ехать домой к своему компьютеру. И вот что у меня получается:

Предрождественская толчея

Сколько же здесь всего!
Гера видеть этого великолепия не может. Его макушка достает ровно до кромки прилавка, и лишь маленький, непослушный, задиристый вихорчик пшеничного цвета выглядывает над поверхностью, заваленной всем, о чем можно только мечтать и что только можно повесить на елку.
Сколько же здесь всего!
Если уж очень встать на цыпочки и тянуться изо всех сил, ухватившись обеими руками за прилавок, то глаз наполовину заглянет в эту волшебную страну, но кроме нагромождения всевозможных вещей, готовых свалиться тебе на голову, все равно ничего не разглядишь.
Все это разглядывает мама, что-то там трогает, перекладывает с места на место – Гера слышит, как стучат друг о дружку предметы.
– Ну какая прелесть! – восклицает высоко над его головой мама, видимо, к кому-то обращаясь. – Вы посмотрите, какая изумительная снежинка! И сверкает как!
– Мама, дай посмотреть! – тянется он рукой.
– Подожди, не мешай! – отмахивается увлеченная предрождественским азартом мама.
– Ну дай! Я хочу посмотреть! – настаивает Гера.
– Сказала: отстань!
Поэтому в конце концов ему приходиться довольствоваться тем, что находится под прилавком и лежит в больших коробках. Зато какое раздолье копаться во всех этих восхитительных вещах! Здесь и олень, скользящий на лыжах, и лошадка, которая покачивается из стороны в сторону, как на качелях, и всякие другие звери: веселые зайцы и плюшевые медвежата – в шубку их тут же легко погружаются Герины пальцы, – и маленькие мышата в юбочках или коротеньких штанишках. Есть тут и Дед Мороз с елкой и подарками – в прошлом году он принес Гере огромный пластмассовый автомобиль и разноцветные пластмассовые кубики. И шары – целый огромный ящик блестящих разноцветных шаров, обсыпанных искрящимся инеем! Гера осторожно, одним пальцем трогает иней. Он похож на сахар, но пальцем его соскрести нельзя. А вот золотые колокольчики – длинная гирлянда мелодично позванивающих колокольчиков! Гера тянет их один за другим из коробки, стараясь вытащить всю гирлянду...
– Что ты там делаешь?! – спохватывается мама. Она наклоняется вниз и тащит Геру из-под стола вместе с гирляндой:
– Нечего тебе там делать, вылезай сейчас же! А это положи обратно!
Гера нехотя отрывается от гирлянды, но мама держит в руке уже что-то новое и забывает о нем. Поэтому пшеничная макушка в ту же секунду снова исчезает под прилавком. И тут Герины глаза находят нечто такое, от чего он приходит в восторг. Это – большой прозрачный стеклянный шар. А внутри – маленькая девочка в красной юбочке и красной шапочке с летящим на ветру помпоном и мальчик в серых, заправленных в сапожки штанишках и красной курточке, держа друг дружку, кружатся на льду в веселом танце. Гера обхватывает шар обеими руками – на него ужасно приятно положить ладони – и вдруг от его прикосновения внутри шара что-то происходит: там вдруг поднимается метель, ужасная белая метель с ветром, чуть не уносит мальчика и девочку, обсыпает их с ног до головы огромными хлопьями снега, а они, не обращая на нее внимания, все продолжают танцевать и улыбаться друг дружке. Но вот метель потихоньку успокаивается и снова укладывается ровным белым ковром вокруг ног девочки и мальчика. А они все танцуют и танцуют, радостно кружатся и кружатся. И у мальчика красный шарф развевается на ветру, а у девочки шапочка вот-вот упадет с головы. И вдруг – опять порыв ветра – это Герины ладони всколыхнули все снова, и снова поднимается метель, а они танцуют и танцуют до бесконечности... Гере становится весело, он начинает смеяться.
– Мама! Купи это! Это мне купи!
Мама заглядывает вниз:
– Что ты там нашел? Вылези оттуда, я сказала! Ты не знаешь, что нужно купить. Знает, что нужно купить, только мама.
Мама решительно берет Геру за руку и уводит в другую сторону – к другому прилавку.
– Интересно, что это такое? – тут же слышит Гера.
Он видит прозрачный пакетик, который мама вертит в руке и разглядывает.
– Дай посмотреть! – просит он.
– Подожди! Я еще сама не разобралась, что это такое...
– Вы не знаете, что это? – обращается мама к какой-то тете.
– Ангелочек, по-моему, – отвечает та.
– Ангелочек? – недоуменно переспрашивает мама. – Откуда это видно?
– Вот личико, а вокруг белое платьице, просто в пакетике все смялось...
– Где ангелочек? Купи ангелочка! – просит Гера.
– Так, пойдем дальше! – говорит мама, отходя от прилавка и ведя за собой Геру.
– А ангелочка? – просит Гера.
– Ангелочка мы уже купили... Идем, посмотрим, что тут дают...
Гера еле поспевает за мамой, продираясь среди сумок, ног, шуб, портфелей, пакетов, которые снуют вокруг, толкаются, задевают. И хотя его курточку несет мама, все равно ему ужасно жарко и душно.
– Мне жарко!.. – говорит он и недовольно крутит вспотевшей шеей.
– Подожди, посмотрим, что здесь!
Мама останавливается у прилавка возле елки с игрушками, которую уже давно нарядили в магазине, и опять что-то рассматривает, а Гера, пробившись среди чьих-то брюк поближе к елке, зачарованно смотрит, как загадочно мерцают в темной зелени еловых лап маленькие звездочки.
– Это на дверь вешают, да? – слышится откуда-то мамин голос. – Какая красота!.. А ночью кто-нибудь и снимет...
Но Гера уже не обращает внимания на то, что там увидела мама. Он просовывает руку подальше в изумрудную глубину хвои и трогает рукой маленький паровозик, который висит в самом низу – деревянный паровозик с вагончиками и выглядывающими из окон зверушками.
– Гера! Ты где?.. Господи, был же недавно... Гера! Я ухожу! Иди сюда! Мама уходит!
Гера отрывает взгляд от елки и бежит к ней.
– Купи мне паровозик! Как на елке! Купи!
– Я тебе шишечку купила! – говорит мама.
Она берет Геру за руку и направляется к эскалатору.
Гера семенит рядом, натыкается на людей и то и дело оглядывается на волшебный мир, который остается позади.
Сколько же там всего!
Разноцветные лампочки – красные, желтые, зеленые, синие – бегают вверх-вниз, взмывают под самый потолок и падают, гаснут на мгновение, вспыхивают вновь, перемигиваются, подмигивают ему, дразнятся, манят.

Но до прихода Рождества огромное количество свечей вспыхивает одновременно во всех окнах – по две свечи в каждом окне – еще в один день: 6 декабря, когда в Финляндии празднуют День независимости. На самом деле традиция родилась еще во времена Бобрикова – непопулярного и убитого впоследствии генерал-губернатора Финляндии – как протест против русификации, но потом так и осталась. И вот теперь ровно в 6 часов вечера вечерний Хельсинки вдруг в один миг озаряется: цепочкой бегут от одного окна к другому живые огоньки. Я тоже ставлю две свечи на окно. «А как же, – говорю я, – ведь интеграция!»

В 1989 году я впервые попала в Финляндию
 
Я вышла из поезда и почувствовала, что вокруг меня все другое: архитектура зданий, улицы, магазины, люди с мило кюсюмюксюющим языком («кюсюмюс» – по-фински «вопрос»); даже, кажется, небо было другим: оно было непроницаемым, плашмя лежало над головой, окутывая середину дня в сумерки, и из него в январе мелкой крупой сыпался дождь. И я поняла, что нахожусь в другой стране, в том месте, которое называется «столица Финляндии». На меня наехал «Сокос», потом «Стокманн» – как огромные океанские лайнеры, полные чего только не! – я вертела головой направо и налево, все с интересом разглядывала, улыбалась, мне тоже улыбались все вокруг. Почти никто не говорил по-английски, но все старались доставить мне как можно больше удовольствия от пребывания в их стране.
Я без труда съездила еще и в соседнюю Швецию на изумительном пароме, который и сейчас курсрует между Хельсинки и Стокгольмом, с музыкой, барами, бутиками, какими-то театральными представлениями и незабываемым буфетом, где я за чисто условную по нынешним временам плату съела пять тарелок деликатесов и ночью поняла, как умирают от обжорства.
Я впервые побывала в стране, где живут финны.
Конечно, я помнила двух героинь сказки Андерсена – к ним попала Герда, когда искала Кая: Лапландку и Финку, которые переписывались на вяленной треске. Я вспоминала именно этих персонажей, когда смотрела на окружавших меня людей: они были немногословны, но так же добры и готовы помочь.
В одной из статей профессора Хельсинкского университета Арто Мустайоки я прочитала о том, как финны определяют себя сами: отношение к труду серьезное – это самое важное в жизни, – работать любят; работают быстро, точно, аккуратно; молчаливы и эмоции не показывают, люди замкнутые, скромные, разумные; друзей мало, отношения с друзьями не теплые, но добрые и верные; любят стабильность и порядок, воспитаны быть вежливыми. Власть уважают.
Именно это я, кажется, и прочувствовала за то короткое время, пока находилась здесь.
Меня возили в незадолго до этого открывшийся музей «Эврика». Это было необычно и красиво, особенно стереофильм, который демонстрировали в конце: у меня осталось полное ощущение того, что я плыву на катере.
Мне показали, как работает самая знаменитая в Финляндии и известная на весь мир Лаборатория низких температур Хельсинкского технологического университета (Kylmälaboratorio). Проведя за простую, похожую скорее на гаражную, дверь внутрь длинного коридора, мне сказали: «Вот здесь и делается финская физическая наука». Вдоль всего коридора в комнатах у компьютеров сидели спиной друг к другу сосредоточенные люди, а дальше шли огромные помещения с установками. Тишина царила полнейшая, только шумела копировальная машина. Мне сказали: «Во время рабочего дня в Финляндии никто не разговаривает».
Экскурсовод водила меня (единственного туриста!) по зданию Парламента. Я побывала в Атенеуме, и в Национальном музее, и во многих других. Меня приглашали в рестораны и в гости. И когда от всего виденного и слышанного я приходила в восторг, только скромно покачивали головой и улыбались, а когда бурно выражала эмоции, разводили руками и говорили как само собой разумеющееся: «Но у нас это всегда так!»
Девочки и мальчики в шапочках с помпонами и рюкзачками за плечами напоминали мне рождественских гномов и умиляли.
Хельсинки остался в моей памяти как тихий, спокойный, с размеренной жизнью город скромных, трудолюбивых людей, уважающих собственные традиции и историю. Финнов.
Но я никогда не забываю, что tempora mutantur et nos mutamur in illis.
Я уже описала то, что я теперь испытываю, находясь в магазине.
На улице же у меня полное ощущение того, что я в Москве: машины мчатся, люди несутся, задевая друг друга, все куда-то спешат, а если не спешат, то тут же раздражают («И что пройти не дают?! Остановились тут!»). В дни распродаж по Хельсинки движется поток набитых вещами пластиковых пакетов. В пустых раньше вагонах метро в часы пик теперь не сядешь; стоя с правой стороны эскалатора, ощущаешь с левой нескончаемое движение людей. И куда делись они, те, среди белых снежных сугробов, спрятавшиеся в уютных деревянных домиках, коротающие зимние вечера за чашечкой крепкого кофе и прислушивающиеся, не звенят ли уже вдали рождественские колокольчики на шее у joulupukki (рождественского козла), который, стуча копытцами, несется по снежным равнинам Финляндии с севера на юг?
Вокруг – справа, слева, впереди, сзади, издалека – слышны знакомые реплики:
– Ножками, ножками по ступе-енечкам...
– Может, в «Анттиллу» сходим?
– Там нет ничего, я уже с утра бегала...
– Ну, пока, сказали, не берут, обождать маленько надо...
– Смотри, классное пальто тетка меряет!..
– Я что, уродоваться, что ли, буду!..
– Ой, бабы, пошли отсюда, у нас это уже вчерашний день...
– Мой недоволен, что я с ним в Америку не еду, а я ему так и сказала: «У меня депрессуха! Мне жизнь надо устраивать!»
– Мужчинам всегда подавай только супер-сэкси...
– Да ну их на ...!
– А в школе учительница сегодня говорила...
– Давай еще сюда зайдем: смотри, тут красота какая...
И на весь подземный переход по мобильнику:
– Леха, ты где застрял? Встречаемся на повороте!..
Или обращаются к тебе с вопросом, стараясь, чтобы правильно по-фински было:
– Voisitteko kertoa missä ... katu on? (Вы не скажете, где такая-то улица?)
Примерно так, конечно.
И я отвечаю на чистом русском, как ответила бы в Москве:
– Ой, девочки, не знаю.
И получаю уже по-русски:
– Извините...
Бывшая застенчивая финская молодежь теперь громко хохочет, курит, сплевывает прямо под ноги стоящим на остановке – иногда мне хочется подойти и сказать: «Ты что же это безобразничаешь! Что же это ты город загрязняешь!» (говори я свободно по-фински, честное слово, так бы и сделала), – и (!) «все чаще и чаще перебегает улицу, не обращая внимания на светофор!» (В этом месте повествования финны возмущаются и безнадежно качают головой – мол, ничего с этой молодежью теперь не поделаешь).
Разноцветной толпой идут школьники – разноцветной не только в одежде, но и в цвете кожи.
– Ну, Людмила, это только здесь, на юге. (Хельсинки – это юг, кстати). А дальше – все совсем другое. Там – настоящая Финляндия.
– Да, да, – соглашаюсь я. Не все сразу. Step by step...
Но я не к тому.
Я к тому, что от комплексов пап и мам не остается постепенно и следа, а национальные шапочки постепенно заменяются мировой модой.
Но несмотря ни на какие ее ухищрения, несмотря на неуклонное движение к мировому стандарту (и стандарту вообще), финн и финка в душе сохраняют стиль и моду финские и безошибочно определят, где ты купила свое пальто: в ширпотребном «Стокманне» или в «Маримекко», стиль которого, так же, как и стиль Алвара Аалто, перенести на чужую почву невозможно – они только финские. Не все любят тот и другой стили:
– Ну, Маримекко – это всегда полоски!
– Стиль Алвара Аалто мне кажется слишком холодным! Я его не люблю.
Но вот я прихожу на работу в пальто из «Маримекко». Сначала на него смотрят, и я понимаю, что оно произвело впечатление. Потом, когда я его снимаю, мне предлагают плечики, берут из моих рук осторожно, чуть ли не сдувая пылинки, и уважительно вешают в шкаф. Не расположенные к комплиментам финские мужчины могут и не выдержать: «Красивое у тебя пальто!» И это самая высокая оценка твоего вкуса!
 
Ну, вот, трамвай затерялся, на табло написано, что ждать его целых 17 минут, потом он еле-еле тащится. И я, конечно, опаздываю на урок. И вообще – флаги везде висят, а я в календарь не заглянула: может быть, и уроков сегодня не будет? Но, кажется, никто ни о чем не предупреждал.
Вхожу на фирму запыхавшаяся. Все на месте, работают, но ждут преподавателя.
– Почему флаги сегодня? – спрашиваю с ходу.
– Праздник.
– Какой?
– Шведский день.
Ах, да, есть такой день в календаре.
– И что это значит? Как он празднуется? – Вопрос задаю в целях разговорной практики, а заодно и для себя – всегда узнаешь что-то, чего еще не постигла.
Неопределенно пожимают плечами.
– Ну, все-таки, – допытываюсь я. – Ведь праздник же. Как вы его отмечаете?
– Никак.
– Но раньше, когда я был маленький, – говорит Симо, – всегда отмечали. В этот день, ровно 6-го ноября, мы их били.
– Били? Кого?
– Тех, кто говорил по-шведски.
– Зачем? – мои глаза недоуменно округляются.
– А зачем они говорили на нем? Мы просто выходили на улицу и били их в этот день.
– И где же происходили эти «бои»? – Меня уже начинает разбирать любопытство.
– На Эспланади или в парке около Успенского собора. Мы собирались там во второй половине дня и начинали колотить их кулаками.
– Молча?
– Да, просто шли на них и начинали бить. Все уже знали, что в этот день будет драка, готовились к потасовке.
– Значит, это было вроде кулачных боев?
– Ну, что-то вроде этого.
– Тогда понятно, по крайней мере, почему сегодня так плохо ходит транспорт.
Симо смеется:
– Нет, нет, это просто в компьютерной системе что-то меняют.
– Ну, да, специально приурочили к этому дню: компьютеры не работают, трамваи стоят, светофоры отключили, – продолжаю я шутить... – А что вы все-таки кричали, когда их колошматили?
– Иногда просто hurri, но это не плохое слово, обычное. Просто мы их так называли...
– А дома что ждало, когда с подбитым глазом возвращался?
– Дома от родителей еще доставалось, конечно. В кухне на стене, за часами, висела розга для устрашения нас – мы были очень непослушные. – И мне довольно выразительно показывают размеры орудия, с помощью которого непослушных мальчиков превращали в благовоспитанных юношей, демонстрируют его положение в пространстве и механизмы воздействия.
– Ужас! Значит, вас били? –Я даже не могу поверить в такое.
– Ну, мама розгой, да... И каждый раз сама плакала, когда этой розгой наказывала. Бьет и приговаривает: «И что же вы такие непослушные, и когда же вы слушаться меня будете...».
– А папа?
– Папа только ругал. Но когда наказывал, то ремнем. И это было действительно ужасно. – Вспоминая, Симо усмехается, качает головой: – Да, времена были... Двор на двор ходил. Но теперь ничего этого никогда не бывает, никто ни на кого не ходит больше. Тогда войну помнили еще, карточки отменили только в пятьдесят шестом году... Я, конечно, карточки уже не застал, но вокруг тогда все об этом только и говорили. Cейчас все успокоилось.
– Понятно. Значит, Густава Адольфа вспоминаете иногда... – говорю я и дальше не продолжаю.
– Но мы и императора Александра вспоминаем, – поняв, чтó я не договорила, улыбнувшись, продолжает Симо. – Это бывает перед Рождеством, когда поют рождественские песни. У нас есть длинная-длинная песня, вроде баллады. Ее слова доходят до сердца каждого финна.
– О чем же она? – заинтересованно спрашиваю я (не забывая при этом и об учебных целях –лишний раз разговорная практика).
– По-русски мне трудно тебе пересказать. Но если коротко, то в ней пересказывается библейская история в соединении с финской. Обычно ее поют четыре мальчика – tiernapojat (в терновых венках). И там, в одной из частей, упоминается имя императора Александра.
– А ты помнишь эти слова?
Симо берет лист бумаги, немного подумав, начинает писать, потом протягивает мне:
– Вот.
 
Я читаю:
 
Keisari Aleksanteri
Suomen Suuriruhtinas,
Hän pois otti orjuuden,
Han pois otti styrankin...*

Внушительно, конечно. И главное – правда. А мы и забыли давным-давно.
– И цветы у памятника, наверное, поэтому всегда, – говорю я уважительно.
– Ну, нет, – опять смеется Симо, – не поэтому. Это чтобы видно было, что в городе все на месте, все как должно быть.
 
Хельсинки – Гренобль – Хельсинки, май 2003 г. – апрель 2004 г.
 
-----
 
*Царь Александр, Великий князь Финляндский,
Он уничтожил рабство,
Он уничтожил тиранию...


 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).