Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 ноября 2017.:
Наталия Арская

Против течения

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРАЗДНИК ДУШИ КОНЧИЛСЯ

ГЛАВА 1

Бо-м! Бо-м! Бом-м-м! – тревожно гудит пожарный колокол на Базарной площади украинского города Ромны. Но огня нигде не видно. Это разного рода агитаторы взяли привычку так созывать народ на сходки и митинги. А так как эти сходки-митинги идут с утра до позднего вечера, то колокол гудит целый день, не давая покоя жителям соседних улиц. Ораторы – свои (местная власть и партийцы) и приезжие. Все устали от их пустых разговоров и «собачьей брехни». Обещают мира, а мира нет. Обещают землю, а земля по-прежнему господская. Обещают хорошую, сытую жизнь, а прилавки в магазинах пустые, и цены на базаре поднимаются, как на дрожжах. И это в начале лет
Вот только Гришку Устимовича по прозвищу «Медный» (была у него огненно-рыжая шевелюра) народ слушает охотно. Еще недавно служил Гришка приказчиком в галантерейной лавке Сидора Парфеновича Лошака, угодливо гнул спину перед покупателями и был постоянно бит хозяином за упрямый и вредный характер. С войны вернулся без левой руки, зато с тремя Георгиями, дослужившись до прапорщика и вволю поиздевавшись над солдатами, как когда-то над ним самим издевался галантерейщик Лошак. Злоба и ненависть навсегда застыли в его зеленых, кошачьих глазах. Был он напористым, энергичным, рвался к власти, присматриваясь, к какой партии в городе примкнуть.
Но тут в Киеве появилась Центральная рада, возглавившая национально-освободительное движение на Украине. Стал Гришка «щiрым украинцем» и представителем Рады в Ромнах. Его речи о самостийной Украине и отделении ее от России очень нравились митингующим, ибо бывший прапорщик научился вкладывать в эти речи их ныне самые заветные мечты: об окончании надоевшей всем войне.
– Нам, украинцам, на фронте делать нечего, – говорил он, обводя пронзительным взглядом толпу, состоявшую в основном из солдат: бывших раненых и дезертиров (последние убегали с фронта целыми частями, и путь их лежал через Украину). – Пусть там москали воюют. А мы от этих москалей будем защищать свою «рiдну матку». Хватит нам терпеть великороссов. Мы – украинцы, а не кацапы-москали.
– Хотите получить панскую землю даром, требуйте, чтобы Украина отделилась от России и стала суверенным государством! – также горячо призывал он земляков, нажимая на вторую больную мозоль солдата-крестьянина, мечтавшего получить землю и заняться, наконец, мирным трудом.
– Каким, каким? – переспрашивали друг друга солдаты, услышав незнакомое слово.
– Суеверным, – отвечал им кто-то со знанием дела, – без России, но с Богом.
– С Богом уже были, а земли не видели.
И так каждый день.
… Бо-м! Б-ом! Б-о-м-м! – опять с утра гудит колокол. Его настойчивые звуки заставили учителя математики Николая Ильича Даниленко прервать занятия с учениками шестого класса в реальном училище. Обрадованные неожиданным отдыхом, ребята бросились к окнам, выходившим на Базарную площадь.
– Какие-то приезжие, – сказал один из учеников Мирон Приходько. – Объявление вешают. Николай Ильич, можно я сбегаю, прочитаю? Все равно заниматься не дадут, будут кричать.
– Идите, Мирон. Но долго не задерживайтесь. Напротив нас есть свободный кабинет, перейдем туда.
Не дослушав его, Мирон исчез за дверью. Николай подошел к окну. Колокол все еще надрывно гудел, площадь быстро заполнялась людьми. Около трибуны, сколоченной из досок, стояла группа незнакомых людей, одетых то ли под крестьян, то ли под рабочих: в простых портках, заправленных в хромовые сапоги, серых пиджаках, матерчатых картузах. Только у одного – маленького, коренастого, на лоб надвинута белая баранья папаха. Что за депутация?
Вернулся Мирон.
– Анархисты из Гуляй-поля, – без всякого энтузиазма сообщил он. – Будут балакать о революции, Опоздали, нам о ней уже все известно.
– О революции, Мирон, нельзя все знать, – возразил ему Николай. – Она непредсказуема. Вы думаете, ее судьбу решают те, кто сидит в Петрограде: Временное правительство или Петроградский совет депутатов? Нет. Вот эти люди, которые к нам каждый день наезжают и мутят народ. Керенские, Церетели, Черновы далеко, а агитаторы рядом. Им люди больше верят, чем чужим дядям.
– А вы сами, Николай Ильич, кому верите: Совету депутатов или Временному правительству?
– Я никому не верю.
– И Раде?
– Ей особенно. Какие-то самозванцы, вроде нашего Устимовича, объявили себя властью и навязывают народу шовинистические идеи.
– Батя говорит, что они подкуплены австрийцами и по их указке ведут украинскую агитацию, – заявил Александр Цыбулько, у которого отец, украинский эсер, входил в местный Совет депутатов.
– Ваши Советы тоже никто не знает. Кто они такие? – спросил Павел Верстюк.
– Как кто? Представители народа.
– Знаем мы этих представителей, – усмехнулся Мирон. – Жили за границей, продались там немцам и вместе с Лениным спокойно проехали через Германию, их никто не арестовал.
– Известное дело, немцы заслали Ленина как своего шпиона, дали ему много денег.
– Мой батя к Ленину не имеет никакого отношения и за границей никогда не был. У эсеров своя программа.
– А я хочу податься к Павловцу в «Вольное казачество», – неожиданно заявил Семен Грач, веснушчатый парень с курносым носом, сын известного коннозаводчика Грача, – не поступлю в университет, стану вольным казаком. На кой лях сдалась мне эта учеба. Пойду бить москалей и все эти Советы.
– А Советы тут причем? – возмутился Цыбулько, наступая на Грача. – Я же говорю вам, что они думают о народе, хотят установить для рабочих 8-ми часовой рабочий день, отменить штрафы.
– Нашли, о ком проявлять заботу. Они знают этот народ, разговаривали хоть раз в жизни с этими рабочими: бездельниками и пьяницами?
– Вам с папашей кони дороже людей…
Еще немного и вспыхнула бы потасовка. Николай приказал ребятам собрать учебники и перейти в кабинет напротив, но и туда доносились голоса агитаторов и крики возбужденной толпы. Внимание учеников рассеялось. Николай не стал объяснять им уже начатую новую тему и предложил самостоятельно решить несколько задач.
После урока он зашел к директору училища. Владиславу Федоровичу Горбылю. Тот, как всегда, был чем-то озабочен: новые власти постоянно присылали в училище приказы, заведомо невыполнимые. Взяв со стола листок бумаги с трезубцем в углу (знаком Владимира Святого), ставшим символом нынешней киевской власти, он потряс им в воздухе.
– Вот, Николай Ильич, полюбуйтесь. Рада настоятельно требует, чтобы «обучение в школах на Украине, от низшей до высшей, происходило на украинском языке с обеспечением прав меньшинства». О чем только эти господа думают? Хотят загубить весь учебный процесс. Кто сможет преподавать на украинском языке физику или химию?
Николай с грустью смотрел на расстроенное лицо директора. Он сам не понимал, что происходит на Украине, откуда взялись такой оголтелый национализм и ненависть к России и всему русскому. Исторически здесь всегда ненавидели поляков и евреев, особенно последних, поэтому в народе получили широкую поддержку черносотенные организации во главе с «Союзом русского народа». Но и они уже не пользуется особой популярностью. Михаил писал из Киева, что его тесть Петр Григорьевич Рекашев и его брат Сергей Григорьевич, бывшие реакционеры и апологеты самодержавия, вышли из всех монархических партий, поддерживают Раду и стоят за отделение Украины от России.
А Рада? Несмотря на протесты Временного правительства, провозгласила национально-территориальную автономию Украины в составе России («не отделяясь от всей России, не порывая с государством Российским,… народ украинский на своей земле имеет право самостоятельно приводить в порядок свою жизнь») и создала свое собственное правительство –Генеральный секретариат.
– Рада слишком самоуверенна, – сказал он. – Вопрос еще в том, все ли родители захотят, чтобы их дети изучали украинский язык и учились в украинской школе. Пока мы все говорим и мыслим на русском языке, и образование у нас построено на русской школе и русской культуре.
– Не вовремя Рада все это затеяла. Страна разваливается, а им украинский язык подавай, – покачал головой Горбыль.
– Так легче отвлечь внимание людей от других проблем. Группа политиканов захватила власть в свои руки и навязывает народу шовинистические идеи, не спросив у этого народа, хочет ли он отделиться от России и говорить на украинском языке. Нельзя в один миг разрушить то, что создавалось веками.
– Николай Ильич, вы говорите, как агитатор на митинге. Я бы хотел уберечь наших ребят от политики. Такие речи вредно действуют на их неокрепшие умы.
– Они не слепые: сами видят, что происходит вокруг. Семен Грач, сын коннозаводчика Грача, настроился идти в казаки к Павловцу, бить москалей. Вы бы видели его лицо при этом. Растет поколение детей, изуродованных войной и революцией.
– Вы говорите страшные вещи.
– Увы! Таковы реалии нашей жизни.
– Я Грушевского хорошо знаю, – задумчиво произнес Горбыль, поглаживая свою эспаньолку и устремляя взгляд в окно на хорошо видные отсюда купола Святодуховского собора. – Мы с его братом Александром учились на одном курсе в киевском университете. На всех нас сильное влияние оказывал историк Владимир Бонифатьевич Антонович, отец помощника Грушевского Дмитрия Антоновича. Этот польский шляхтич в то время люто ненавидел царизм за отношение к Польше и подавление польских восстаний. Его мысли о самостийности Украины и отделении ее от ненавистной ему России одурманили головы многим студентам. Последние годы Михаил сам активно пропагандировал эти идеи, был обвинен в австрофильстве и сослан в Симбирск. Не удивительно, что, как только Россия утратила свой авторитет, он стал здесь идеологом национально-освободительного движения.
– Рада выражает свое мнение, а не народа. Если бы этого захотело все население Украины: и украинцы, и проживающие другие национальности, а русских у нас все-таки, согласитесь, немало, тогда другое дело. Я люблю свою родину, считаю себя настоящим украинцем, но это не значит, что я должен стать националистом и люто возненавидеть русских и Россию, от которой я себя тоже не могу отделить. В истории Украины были самые разные страницы, и если сейчас начать их ворошить, то можно наломать много дров.
– Как историк, – печально изрек Владислав Федорович, – я вам так скажу: любая революция не заканчивается одним потрясением, нас ждут тяжелые времена.

* * *
Митинг еще продолжался, когда Николай вышел на площадь. Выступал приезжий из Гуляй-поля – маленький, щуплый, в барашковой шапке человек. Его лицо и голос показались ему знакомыми. Не тот ли это анархист, что сидел вместе с ним в екатеринославской тюрьме в 1908 году? Кажется, Нестор Махно. Тот тоже был из Гуляй-Поля. «И чего его занесло в наши края?» – удивился он и, чтобы удостовериться в своей догадке, спросил фамилию агитатора у стоявшего рядом рабочего в железнодорожной фуражке.
– Тише ты, – недовольно отмахнулся тот, – дай послухать. Человек дело говорит.
– Я спрашиваю, как его фамилия?
– Да разве всех упомнишь? Кажись, Нестор Махно. Вот пристал, из-за тебя все пропустил.
Николай оставил рабочего в покое и стал слушать оратора.
– Трудовое крестьянство и рабочие не должны даже задумываться над Учредительным собранием, – уверенно говорил тот. – Это собрание – враг трудящихся и села и города. Будет величайшим преступлением со стороны трудящихся, если они вздумают ожидать от него свободы себе и счастья. Не об Учредительном собрании и не об организации для поддержки политических партий трудовое крестьянство сейчас должно думать. Нет. Перед крестьянством, как и перед рабочими, стоят вопросы куда серьезней. Они должны готовиться к переходу всех земель, фабрик и заводов в общественное достояние как основы, на началах которой трудящиеся должны строить свою жизнь. Для этого мы и создали у себя в Гуляй-поле Крестьянский союз, который готовит крестьян к всестороннему пониманию сущности отнятия всех земель от помещиков, монастырей и государства и провозглашению их общественным достоянием…
Без сомнения это был Махно. Николай решил подойти к нему после митинга, но тот не спешил заканчивать свое выступление, подробно рассказывая о деятельности своего союза, и люди его внимательно слушали. Еще бы! Махно и его Крестьянский союз хотят отнять у помещиков землю и передать ее крестьянам без всякого выкупа.
Тут на трибуне появился человек в форме офицера царской армии, и грубо выговаривая что-то оратору, пытался столкнуть его вниз. На помощь Нестору бросились его товарищи. Один из них вытащил пистолет и выстрелил офицеру под ноги. Отскочив в сторону, тот тоже выхватил пистолет и направил его на Махно. Нестор сообразил, что развязывать драку на глазах у публики не в его интересах, приказал товарищам спуститься вниз, а сам продолжал стоять на трибуне, бесстрашно смотря на направленное ему в лицо дуло пистолета.
– А этот кто такой? – спросил Николай у рабочего.
– Откуда ты свалился? Это же Степан Тимофеевич Костюк, комиссар нашего Общественного комитета (органы Временного правительства на местах).
Приглядевшись внимательней, Николай узнал в нем своего соседа с их Новолозовской улицы, бывшего теперь мужем Ганны Омельченко. Последний раз он видел его у себя дома в день похорон Ильи Кузьмича. Тот на фронте был ранен в ногу, ходил тогда с палкой и при всех боевых наградах. В детстве Степка отличался хитростью, жульничал во всех играх, за что ему часто доставалось от товарищей. Учиться не хотел, работал вместе с отцом (дебоширом и пьяницей, умершим потом от белой горячки) в мануфактурной лавке Семикоза, и вот, на тебе, вроде Устимовича, дослужился до прапорщика и занимает теперь такой высокий пост.
– Товарищи, – хриплым голосом произнес Костюк. – Выступавший здесь только что агитатор – анархист и, как все анархисты, хочет допустить в стране хаос. Мы хорошо помним, как они до революции занимались грабежами и террором, а теперь призывают собрать народ в свой Крестьянский союз, учинить расправу над помещиками. Нет! Теперь мы будем решать все с помощью народа и его законов. Для этого и соберется Учредительное собрание, в которое войдут представители от всех партий, сословий и простых людей. Они постановят, кому должна принадлежать власть...
– Хватит нас баснями кормить, – закричали из толпы солдаты, сопровождая свои слова крепкими ругательствами, – скажи лучше, когда Временное правительство будет замиряться с германцами.
– Этот вопрос и решит в первую очередь Учредительное собрание.
– До собрания еще далеко, а людям жрать нечего.
– Землю, землю, когда крестьянам дадите, – надрывалась толпа.
– Я же говорю вам, этим займется Учредилка.
Не выдержав, Махно снова вышел на середину трибуны, бесцеремонно отодвинув Степана в сторону.
– Товарищи! Здесь комиссар Общественного комитета гутарил, что в Учредительное собрание войдут представители от всех партий, сословий и простых людей, то есть это будет картежная игра всех политических партий. А спросите кого-либо из посещающих игорные притоны: выходил ли кто из них оттуда не обманутым? Никто. Трудящийся класс – крестьянство и рабочие, которые пошлют в них своих представителей, в результате будут обмануты. Народ сам должен решать, что ему делать и как жить, потому что только он тут и есть настоящий хозяин.
– Бей его, – неожиданно закричал Костюк, резко оттолкнув Нестора в сторону так, что тот чудом не слетел вниз. На помощь тому кинулись его товарищи. Раздались выстрелы, крики, свистки. На трибуне завязалась драка.
Николай поспешил к дерущимся, но, пока он пробирался через толпу, их уже разняли. Со стороны Степана людей было больше, они плотным кольцом окружили Махно и его свиту. Руки у тех были связаны. Пистолеты и сабли лежали на земле. Махно грубо ругался, грозя убить своего обидчика и разнести к чертям собачьим весь его Общественный комитет.
Николай подошел к Костюку.
– Степа, я знаю Махно, отпусти этих людей под мою ответственность.
– Да ты сам зараз подозрительная личность: чи вражина, чи иностранный агент. Тебя самого надо арестовать.
– Будет ругаться. Приходи ко мне вечером домой, мы с тобой по-соседски выпьем и потолкуем, а этих людей отпусти. Мы с Махно вместе сидели в тюрьме, он пострадал от царского режима.
– Нашел, чем хвастаться. – Костюк презрительно усмехнулся, однако приказал развязать руки Нестору и его товарищам.
– Ты хто такой? – вместо благодарности грубо спросил своего спасителя Махно, с интересом слушавший их разговор. – Что-то тебя не припомню…
– Где тебе припомнить, ты из карцера не вылезал?
– Но, но, осторожней, – угрожающе поднял кулак один из хлопцев Махно, надвигаясь на Николая.
– Остынь, Исидор, – сверкнул на того глазами Махно и уже более приветливо спросил. – Так ты кто будешь?
– Николай Даниленко.
– Большевик?
– Тогда был большевик, сейчас – анархист.
– Большой срок отсидел?
– Семь месяцев. Удалось сбежать за границу, недавно вернулся.
– Значит, интел-лигенц-ия, – презрительно протянул Махно, скривив губы. – Все статейки пописываете, дискутируете. Люди ждут от вас действий, а вы ничего конкретного предложить не можете.
– Ты думаешь, Крестьянский союз сможет без борьбы захватить землю? Тот же Костюк вкупе с Винниченко в лучшем случае отправит вас в тюрьму, в худшем – вздернет на виселице.
– Мы не такие дураки. Создадим свои вооруженные отряды. У каждого нынче дома припрятаны винтовка, пулемет и пара гранат. Надо будет, достанем и пушки. Мы и сюда за тем приехали, чтобы люди, наконец, поняли: пора самим брать все, что им по праву принадлежит. Только действовать не в одиночку, а всем гуртом.
– Насчет пассивности интеллигенции ты не прав. Сейчас повсюду организуются анархистские группы и федерации. Меня товарищи усиленно зовут в Харьков, но я пока остаюсь здесь из-за семьи, жена беременна.
– Я тебе вот что скажу, дорогой товарищ. Я сам в былые годы был боевиком, от этого не отказываюсь. Что было, то было. Теперь понимаю, в этой тактике была и моя личная ошибка, и более опытных товарищей, которые не смогли вовремя разъяснить это мне и моим боевым друзьям. Пока мы бросали бомбы, большевики и другие партии готовились к революции, укрепляли свои силы, а мы их распыляли. Я девять лет провел на каторге и, выйдя на волю, опять вижу наше дорогое движение раздробленным… Анархистам надо срочно объединяться. Нельзя все время наступать на одни и те же грабли.
Махно говорил с таким воодушевлением, как будто продолжал стоять на трибуне, и его слушала огромная толпа. Николай радовался: этот бывший каторжник высказывал его самые заветные мысли о целенаправленной, продуманной работе анархистов.
– Да. Нам надо срочно объединяться, иначе мы проиграем революцию, – еще раз повторил Нестор, и как-то сразу сник, как будто только сейчас осознал, что зря расходует свой ораторский пыл на одного человека. – Так и отпиши товарищам в Харьков. Пусть они к нам приедут, посмотрят, с народом побалакают… Очень хотелось бы видеть Рогдаева и Рощина. Слышал о таких?
– Конечно, слышал. С Рогдаевым мы были близкими друзьями. Он, наверное, еще не вернулся из-за границы. …
К ним подошел Исидор.
– Нестор, пора идти, – сказал он, держа в руках маузер и недовольно посматривая на Николая. – Поезд подходит.
– Поговорили и лады, – заторопился Нестор. – Прощевай, дорогой товарищ.
Пройдя несколько шагов, он резко обернулся назад.
– Я не могу ручаться за Россию, – сказал он, – но здесь, на Украине народ мне верит, и мы добьемся своего: земля безвозмездно перейдет к крестьянам, и очень скоро. Не сомневайся.
Николай усмехнулся: от кого-кого, а от Махно он такой прыти не ожидал. Считал его таким же бандитом, как Кныш и рыжий Тимоха, видевших суть анархизма в грабежах и убийствах. А теперь вон как круто взялся за дело и мыслит политически зрело.
Уходя с площади, Николай поднял валявшееся на земле объявление, которое бегал смотреть Мирон. Под фамилией докладчика, Нестора Махно, стоял длинный список его «титулов»: член Гуляй-польского Общественного комитета, председатель Гуляй-польского Совета крестьян и рабочих, председатель районного Крестьянского союза, земельного комитета, профессионального союза металлистов и деревообделочников. Высоко же взлетел бывший террорист.

* * *
К обеду мама просила купить ржаного хлеба. Николай обошел несколько лавок на ближайших к училищу улицах. Хлеба – ни белого, ни ржаного, нигде не было, везде стояли длинные очереди уставших от ожидания и неизвестности людей. Это была еще одна примета нового времени: очереди за хлебом, которого на Украине (житнице зерна) всегда было в изобилии, а многие хозяйки и вовсе предпочитали печь его сами. Теперь же трудно достать не только муку, но даже такие мелкие, но необходимые в кулинарии продукты, как сода, дрожжи, лимонная кислота, не говоря уже о разных специях. Без них не испечешь хлеб, не сделаешь пампушки с чесноком к борщу, которыми так любят баловать домочадцев Елена Ивановна и Марфа.
Николай направился к базару. Многое изменилось в Ромнах с тех пор, как он бежал отсюда за границу, но больше всего изменился базар. В былые времена жизнь на нем начинала бурлить с середины ночи. Около ворот выстраивались длинные обозы с товаром. Приехавшие из дальних и ближних сёл крестьяне, таскали к прилавкам живых поросят, гусей, уток, кроликов, огромные туши мяса, мешки с мукой, зерном, овощами. В другом месте разгружали товар купцы, ремесленники, кузнецы, гончары. Осенью в воздухе стоял сладкий аромат персиков, яблок, груш, золотистых дынь. Настоящий праздник души. И текла, текла между торговыми рядами бесконечная река покупателей.
У ворот на площади вертелись карусели, лоточники предлагали пироги со всякой всячиной, сладости, мороженое, разносчики воды назойливо приставали с прохладной водой и ледяным квасом, от которого сводило зубы и щипало в носу. Кряхтели, но пили и наливали еще. К двум часа дня прилавки пустели. Довольные крестьяне и торговые люди разъезжались по домам или отправлялись выпить кружку-другую пива в соседнюю корчму Юзефа Ясиновского.
Они сами тут, будучи детьми, продавали с Марфой фрукты и ягоды, освоив нехитрую науку под названием «купля – продажа». На ура всегда шли крупная черешня «Воловье сердце» и груша «Бартлет». Их раскупали ведрами. Остальные, менее ходовые сорта приходилось терпеливо расхваливать, объясняя, что одни из них идут на варенье, другие – на компоты и повидло, третьи - на сушку и зимнее хранение. И сколько было радости, когда пятаки, а иной раз и серебряные рубли из рук покупателей переходили в широкую ладонь Марфы.
Праздник души кончился. Базар уже не радует своим изобилием, зато цены на нем растут не по дням, а по часам. Мужики в свитках и папахах, бабы в расшитых украинских юбках и рубахах стали здесь нынче монополистами. Твердой валютой считаются "царские деньги", но особым спросом пользуются дорогие вещи и украшения, когда одну курицу или мешок картошки можно обменять на золотые серьги или новый воротник из чернобурки. От невиданного досель добра, плывущего в руки почти даром, у мужиков и баб разбегаются глаза. И говорят: это только начало. Пока на базар ходят свои роменчане и бегущие от пожаров и разбоев украинские помещики и сахарозаводчики. Скоро повалят на украинскую землю господа из Питера и Москвы. Вот у кого тогда можно будет поживиться. И придерживают для них крестьяне оставшуюся в клунях и хлевах муку и живность.
В кармане его пиджака лежали две ложки из чайного серебра Фальков. Однако нынешний день явно выдался неудачный для обмена. Несколько раз он обошел ряды, где стояли крестьянки с буханками ароматного ржаного хлеба, но серебряные ложки никого не прельстили. Не обращали на них внимания и продавцы муки. Теперь муку продавали не мешками, а в кульках из газет. Такого кулька едва хватало на две сковородки блинчиков.
Было невыносимо жарко. Июнь в этом году стоял на редкость знойный и сухой. Время близилось к 5 часам, а солнце все еще нещадно палило. Николай был в пиджаке, белой рубашке и галстуке. Пот ручьем бежал по лицу и падал за воротник рубашки. Без всякой надежды произвести выгодный обмен, бродил он между прилавками, с тоской вглядываясь в лица продавцов, научившихся брать покупателя «измором»: чем больше его помучить, тем он становится податливей.
– Мил-человек, – неожиданно окликнул его мужик, продававший листы железа и гвозди (по нынешним временам большой дефицит), – что ты ищешь?
– Ржаной хлеб.
– Идем, отведу тебя к своей бабе. У нас сын женится. Такие ложки к свадьбе – самый лучший подарок. Только, сам знаешь, баба есть баба, у нее свое на уме.
Боевая, разбитная крестьянка в вышитой рубахе и чепце, покрытом сверху цветастым платком, даже не взглянула на ложки, а положила глаз на пиджак и рубашку Николая.
– Сымай пиджак и рубашку, – сказала она, щупая тут и там материал быстрыми, проворными пальцами.
– Куда ж я без рубашки, а пиджак согласен, – не растерялся Николай, попросив за него четыре буханки: пиджак был из Парижа, далеко не новый, но все еще имел приличный вид.
– Две буханки, и галстук в придачу.
– Нет, тетушка, так не пойдет. Четыре буханки и точка.
– Четыре буханки, галстук и запонки.
– Пять буханок и галстук.
– Четыре буханки, галстук и запонки, – твердила упрямая жинка.
– Запонки не могу, подарок жены, – соврал Николай. Запонки были дешевые, но ему жаль было отдавать столько вещей этой ненасытной крестьянке. И буханки ему казались меньше весом, чем обычно, и на вид они были из муки далеко не первого сорта. Крестьяне теперь тоже научились дурачить головы городским жителям, кладя в тесто свекольный жмых и семечковый шрот (макуху).
– Так и быть, уговорил, пять буханок, – наконец, согласилась та, – и то только потому, что сын женится. С войны вернулся, а одежды приличной нет.
– Зачем же ему городская одежда?
– Так невеста у него из Орла, медицинская сестричка. В госпитале выхаживала. После свадьбы поедут к ней, как будто своей хаты нема, – без всякой радости сообщила женщина.
Вручив ей пиджак и галстук, Николай забрал свои буханки и, не сообразив, тут же при ней предложил мужику свои ложки за железо и гвозди – мама давно просила починить крышу в летней кухне.
– С удовольствием возьму, – согласился тот. – Одну ложку – сыну, другую – невестке. Будет мой личный подарок.
– Да за такое железо надо четыре, а то и шесть ложек брать, – закричала неугомонная жинка.
– Тетушка, – опять вступил в роль завзятого покупателя Николай, – ложки-то дорогие, из серебра высшей пробы….
– Пойдем, сами договоримся, – взял его за руку мужик.
– Богдан, меньше, чем на шесть ложек не соглашайся, – кричала вдогонку жена. – Я проверю.
– Тю, баба ненасытная, – без всякой злобы на свою дражайшую половину проворчал супруг, – все ей мало. Ведь это – серебро, а не солома.
– Тогда давай до завтра, – сказал Николай, поняв, что под таким нажимом сделка вряд ли состоится.
– Если найдется покупатель, ждать не буду. Железо-то новое, такого нигде больше не сыщешь.
– Ты вот что, Богдан, привози завтра это железо ко мне домой на Новолозовскую улицу в самый крайний дом. Там обо всем и договоримся. И гвоздей захвати разных. Ложек у меня больше нет, но для ваших молодоженов подберем что-нибудь другое.
Возвращаясь обратно через Базарную площадь, он снова застал митинг. На трибуне стоял «щiрый украинец» Гришка Устимович и разговаривал с толпой все на те же болезненные темы о войне и земле.
– Несколько веков буржуазия и помещики пили нашу кровь. Теперь мы дали им по шапке, скинули царя и его жену, немецкую шпионку. Но что от этого изменилось для украинцев? Наши солдаты по-прежнему проливают свою кровь, а буржуазный ставленник Керенский призывает продолжать войну. Нужна ли нам, потомкам вольных казаков, эта преступная война?
– Нет, не нужна!
– Нужны ли нам немецкие и австрийские земли?
– Не нужны, у нас своей довольно!
– Хотите проливать кровь за интересы России и ее буржуев?
– Не хотим! Они войну начали, пусть сами ее продолжают.
– Но, но, осторожней, – раздался чей-то возмущенный голос. – Мы с москалями в одном окопе сидели, одних вшей кормили, а теперь им под зад ногой?
– Не нравится, так отправляйся к москалям в окопы, а мы уже отвоевались.
– Мира хотите? – продолжал гнуть свое Устимович.
– Да! Да! Да!
– Так слухайте! Керенский, меньшевики и эсеры изменили рабочему народу: они продались русским, английским и американским капиталистам. Вот почему они снова и снова гонят мужиков на бойню. Только наша влада – Центральная рада, даст вам мир!
– Долой Керенского и Временное правительство. Да здравствуют Украина и Центральная Рада.
– А даст ли вам продажное российское правительство землю?
– Нет, не даст, – стонала толпа, увлеченная игрой в вопросы и ответы.
– Правильно. Хотите получить даром панскую землю – требуйте независимость Украины. Хватит нам великороссов! Триста лет они над нами господствуют! Геть кацапiв з нашоi землi! – завершил традиционной фразой свое выступление Гришка, растянув в улыбке щербатый рот.
И толпа радостно завопила:
– Хочемо самостiинy Украiну.
Николай не стал больше слушать его и, протиснувшись через толпу, выбрался на Соборную улицу.

ГЛАВА 2

Дома его ждало очередное письмо от Гаранькина. Евгений Федорович и Виктор Гребнев после революции переехали из Москвы в Харьков, организовали там группу анархистов и уговаривали Николая приехать к ним с семьей и выпускать анархистскую газету. Теперь Гаранькин сообщал, что они задумали провести конференцию всех анархистских групп Юга России, и им нужна помощь Николая. «Конференция на Украине станет первым этапом к объединению всех ее анархистов, – писал Евгений Федорович, – если все у нас получится, поставим вопрос о созыве Всероссийского съезда в Москве или Петрограде. Все основные силы сосредоточились в центральных городах, а они сейчас особенно нужны здесь, на Украине, так как народ находится между трех стульев и не знает, кого слушать. В Харькове много крупных заводов. Кто как ни ты, хорошо знает проблемы производства и рабочую среду? Прошу тебя, приезжайте сюда с Лизой и дочкой, мы вам создадим все условия для жизни. Лиза будет довольна».
Наконец-то Евгений Федорович и многие вернувшиеся из-за границы анархисты осознали, что надо менять тактику работы: объединяться и активно работать с массами. Пока все они находились в основном в Петрограде и Москве. Махно в этом был прав.
Спрятав письмо в ящик письменного стола, он вышел на крыльцо покурить. Мама и Лиза расставляли на столе в беседке посуду для обеда. Лиза была на четвертом месяце беременности, легко ее переносила и помогала Елене Ивановне и Марфе по хозяйству в доме и саду. Увидев Николая, она крикнула ему, что можно уже садиться за стол. Николай помахал ей в ответ рукой, продолжая оставаться на месте и курить.
Письмо Гаранькина испортило ему настроение. Привезя семью в Ромны и узнав, что Лиза беременна, он обещал ей оставаться здесь до ее родов, поэтому и устроился работать учителем в реальное училище. Но тут стали приходить письма от товарищей из разных городов, чтобы он приезжал к ним работать, и Лиза хотела обязательно ехать с ним. Вышли из тюрьмы Ольга Таратута и Ита Либерман, вернулась в Россию Маруся Нефедова. Лизе не терпелось их всех увидеть. Николай считал, что до родов и первое время после них она с детьми должна оставаться в Ромнах: здесь были сад, фрукты, огород, запасы круп и овощей. Здесь были мама и Марфа, которые помогут Лизе с детьми. My home is my castle, как говорят англичане.
Ему хотелось в Харьков, чтобы самому во всем разобраться, понять, что происходит на Украине, как далеко зашли шовинистические настроения в других ее местах. Интересно побывать на заводах и фабриках, поговорить с рабочими, рассмотреть поближе рабочие комитеты и рабочий контроль, о которых сейчас много говорят и анархисты, и большевики. И потом неясно, как теперь на Украине совмещать революционную борьбу с политикой ее новой власти.
Подавив досаду на то, что ему придется еще долго оставаться в Ромнах, Николай вошел в беседку, весело улыбаясь и целуя по очереди всех своих женщин.
Обед по нынешним временам был роскошный: с мясным борщом, котлетами из свинины, отварным картофелем и свежим ржаным хлебом. Свинина была из запасов, которые хранились в погребе-леднике с ноября прошлого года, когда на поминки отца закололи последнюю свинью и трех поросят. Тогда же были проданы корова и овцы (на эти деньги, учитывая неспокойную обстановку в городе, поставили новый забор). В хозяйстве остались две козы, десять кроликов, двенадцать кур и один петух – общий любимец «Петя-петушок» с красивым, переливающимся всеми цветами радуги хвостом.
К обеду Елена Ивановна делала для Лизы, Верочки и Олеси сок из ягод, для остальных ставила бутылку с домашним вином, того самого, от которого голова остается светлой, а в ногах появляется тяжесть, и они прирастают к полу.
– Что нового в городе, Колюшка? – спросила Елена Ивановна, чувствуя сердцем, что сына что-то угнетает.
– Идут сплошные митинги, кричат о национальной идее. Рада всерьез взялась за украинизацию школ, рекомендует директорам вести занятия на украинском языке. Горбыль в панике. Удивительно, откуда вдруг появилась такая ненависть ко всему русскому? Понятно там, интеллигенция. Владислав Федорович рассказывал мне о Грушевском и его брате, на них еще в университете сильное влияние оказал преподаватель истории, бывший польский шляхтич. Но простой народ!? Сегодня на площади Устимович настраивал толпу против Временного правительства, и она дружно ревела: «Долой кацапов-москалей!»
– Всему виной война и революция, – тяжело вздохнула мама. – Солдаты не хотят больше воевать, ругают Временное правительство. Для украинцев Временное правительство и Россия – одно и то же. И украинские партии делают свое дело. Агитаторов у нас всегда хватала.
– Народ мутят люди Шептицкого, – заметила Марфа, никогда не интересовавшаяся политикой, а теперь бывшая в курсе всех событий, – уговаривают всех переходить в униатство.
– Все это мы проходили лет 300 назад, когда католическое духовенство пыталось нас насильно ополячить и окатоличить.
– Сейчас им нужно разделить нас с русским народом и русской Церковью. Отец Никодим жаловался, что от него требуют совершать богослужение на украинском языке и запрещают возносить имя патриарха Тихона.
– Люди ждут социальных перемен, в первую очередь получить без выкупа землю, а что может дать им кабинетный ученый Грушевский, не имеющий опыта практической работы? – сказал Николай. – Кстати, Лиза, тебе будет интересно. Сегодня на митинге выступали анархисты из Гуляй-поля. С одним из них, Нестором Махно я сидел вместе в одной камере в Екатеринославе. За убийства он потом отбывал каторгу. Теперь, кажется, взялся за ум, распространяет анархистские идеи, организовал в своем родном селе Крестьянский союз. Надеется, что с помощью этого союза крестьяне отберут у помещиков землю. Его чуть не побили люди Костюка.
– Степан сильно изменился, – покачала головой Елена Ивановна, – стал жадный до чужого добра. На днях привез откуда-то диваны и кресла в шелковой драпировке, богатые ковры, китайские вазы. Ставить некуда, а он все тащит и тащит. Хочет у купца Пшеницына дом отобрать… Неужели, сынок, на него нельзя найти управу?
– Кому до этого есть дело? От нынешней народной милиции толку мало. Я не видел на улице ни одного милиционера.
– Газеты пишут, что в Питере бывших городовых и жандармов убивают. Они боятся выходить на улицу.
– Что ты, Лизонька, говоришь? – испуганно воскликнула мама. – Роменчане до этого не дойдут, да и Господь не допустит. Хватит уже крови.
Елена Ивановна и Марфа стали собирать посуду. Лиза тоже поднялась, но Елена Ивановна ее остановила.
– Сиди, сиди, доченька, мы сами справимся. Сейчас поспеет самовар, будем пить чай с вареньем.
– Папа, пойдем, соберем к чаю вишню, – сказала Вера, беря Николая за руку, чтобы идти в сад.
– А мама пойдет с нами? – Николай лукаво посмотрел на жену.
Лиза покачала головой.
– Там уже ничего не осталось. Утром Марфа и Олеся все собрали.
– Что-нибудь, да найдется. Мы еще соберем и черешню. Верочка, бери свою самую большую корзинку. Я тебе покажу тайные места, о них больше никто не должен знать. Договорились?
– Договорились. И даже мама? – таинственно спросила девочка, когда они отошли от беседки.
– Маме можно.
– А бабушкам?
– И бабушкам.
– А Олесе?
– И Олесе можно, но это уже будет всем известно. А мы с тобой хотели иметь свою тайну.
– Тогда я никому не скажу, одной маме…
Лиза с улыбкой смотрела им в след, но как только они скрылись за деревьями, лицо ее стало серьезным, она задумалась. Два месяца они жили в Ромнах, и все это время она была счастлива как никогда. Но вот в эту тихую, размеренную жизнь вторглись письма товарищей-анархистов, звавших Николая к себе. Лиза прекрасно понимала состояние Николая, и не раз уже хотела уступить ему и сказать, чтобы он ехал в Харьков один, но в ней еще жило чувство страха потерять его, которое она испытывала в Нью-Йорке. Или это была та самая гордыня, о которой ей говорила мама? Желание, чтобы все было так, как она хочет, чтобы ей одной было хорошо.
Мужчина и женщина – разные существа. То, что сначала устраивает обоих, мужчине может вскоре надоесть даже, если он очень любит женщину. Ему нужны друзья, мужское общество, разговоры, активная деятельность. Умная женщина должна это понимать и идти ему навстречу. В Женеве она этого не поняла, сбежала от него в Нью-Йорк и сама за это поплатилась. Сейчас сложилась похожая ситуация. Правда, теперь никто ни от кого не сбежит, но оба внутри будут страдать, если уже не страдают. «Он должен ехать в Харьков», – решила Лиза и грустно вздохнула: ей так не хотелось снова расставаться.
Вспомнился первый день его приезда в Нью-Йорк. Была уже глубокая ночь, они все разговаривали и разговаривали за столом, не зная, что делать дальше, как приступить к той заветной минуте: оказаться в объятьях друг друга, которая для обоих была желанной, но отодвигалась из-за какой-то непреодолимой преграды, возникшей между ними. Наконец, взглянув на часы, Николай сказал: «Пора спать», снял пиджак, аккуратно повесил его на стул и взялся за галстук, делая все медленно, как будто до конца не был уверен в своих действиях. Лиза поднялась и направилась к двери. «Постой, ты куда? – он догнал ее и взял в ладони ее лицо. –Ты отвыкла от меня или, может быть, не хочешь?» «Не знаю, н-нет», – прошептала она, невольно поддаваясь под его взглядом вперед и прижимаясь к его рубашке, под которой громко стучало его сердце. Так же сильно оно стучало и у нее, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу.
Сколько раз она мечтала об этой минуте, представляя, как они будут смотреть друг на друга, что скажут, как она сама обнимет его и будет целовать, как они проведут эту свою первую ночь после долгой разлуки, и вот они стоят в растерянности и тянут, тянут, тянут время. «Хорошо, сделаем так, – решительно сказал он, – я гашу свет, а ты раздевайся».
Все было ужасно глупо, непонятно, смешно. Лиза быстро разделась и юркнула под одеяло. Ее охватила дрожь: знакомое чувство желания его – единственного на свете любимого мужчины. Николай еще походил по комнате, давая время ей успокоиться, отодвинул к окну стул с одеждой, поставил под диван ботинки (диван был новый, специально купленный к его приезду), – каждый звук его шагов и движений отдавался в ее голове как стук метронома в пустом концертном зале. Она не помнила, как он осторожно лег рядом с ней, как его руки скользнули по ее ногам, животу, застыли на груди, и все куда-то поплыло, растворилось в охватившем их порыве страсти. Николай первый уснул, а она, стыдно сказать, до утра не сомкнула глаз, боясь, что проснется, а его нет, и его приезд в Нью-Йорк оказался лишь прекрасным сном.
Позже она поняла, что за преграда стояла в тот вечер между ними: он изменился. Это уже был не тот студент, которого она встретила на митинге в Екатеринославе, и даже не тот молодой человек в Женеве, удививший всех своими рассказами и романами. Перед ней был зрелый мужчина, суровый, сдержанный, как будто он опередил ее по возрасту на много лет вперед. Так, наверное, повлияла на всех людей война, даже на тех, кто не был на фронте, но так или иначе был связан с ним, а он успел ей рассказать о своем заводе в Париже, военном атташе Игнатьеве, «фабриканте смерти» Шнейдере, его управляющем Дэвисе и ребятах, поднявших бунт в Иностранном легионе и расстрелянных по решению военно-полевого суда.
… Из сада вернулись Николай и Вера. Девочка сидела у него на плечах, держа в руках полную корзину с крупной черешней «Воловье сердце». Лицо и руки ее были перепачканы бордовым соком.
– Смотри, мама, сколько мы собрали твоей любимой черешни, – захлебывалась она от восторга. – Там ее много. Завтра мы наберем еще больше. Папа знает, где ее искать.
Николай спустил ее на землю, и она побежала к бабушке Лене и Марфе хвастаться своим богатством. На глазах у Лизы выступили слезы. До чего ж она их обоих любит: мужа и эту забавную, маленькую девочку!
– Что ж это у тебя за тайное место? – спросила она ласково, наклоняя голову Николая и вынимая из волос застрявшие там листья и веточки.
– На самом верху дерева, куда не добраться с лестницы. Мы мальчишками всегда туда лазили.
– И ты туда полез?
– Что нам стоит! Есть еще порох в пороховницах, – улыбнулся он, и осторожно привлек ее к себе, чтобы не навредить ребенку, которого она носила.

* * *
После чая они остались одни в беседке.
– Что пишет Евгений Иванович? – спросила Лиза, не зная, как перейти к важному для них обоих разговору.
– Они задумали провести конференцию в Харькове, собрать все группы с Юга России.
– Гаранькин серьезно взялся за дело.
– Меня волнует обстановка на Украине. Рада ведет шовинистическую политику и вряд ли сможет заниматься социальными проблемами, значит, здесь придется вести борьбу еще и с Радой. Интересно, что наши анархисты думают по этому поводу? Жаль, Евгений Иванович не пишет об этом...
– Коля, сколько часов ехать до Харькова?
– Восемь – десять, а что?
– Ты к нам сможешь изредка приезжать, если поедешь к Гаранькину?
– Я тебя не понимаю. Ты хочешь, чтобы я ехал работать в Харьков? А как же вы с Верочкой?
– Ты сейчас нужен в Харькове. Там твое место. А здесь мне с твоими родными очень хорошо. Марфа напоминает Зинаиду. Такая же добрая...
– Все младшие братья и Олеся выросли на ее руках, – улыбнулся Николай, не скрывая радости от того, что Лиза согласилась на его отъезд в Харьков. – Она и наших детей поднимет. С ней и мамой вы будете, как за каменой стеной, я могу уезжать со спокойной душой.
– Я люблю тебя, и хочу, чтобы тебе было хорошо. А к моим родам ты приедешь в Ромны и останешься до самого конца. Обещаешь?
– Конечно, приеду на столько дней, сколько понадобится.
Договорились, что он уедет, доведя до конца учебный год в училище. Оттого, что, наконец, этот непростой для них вопрос был разрешен, им обоим стало легче. И спало напряжение, которое невольно чувствовали все в доме.
Вечером Николай долго сидел за столом (он устроил кабинет в кухне, своей семьей они жили в гостиной). В Ромнах он опять вернулся к литературному труду. Сначала восстанавливал записи украденного парижского дневника, одновременно делая наброски для будущей работы о войне: какой именно – исторического исследования или художественного произведения, он еще не определил, слишком много было впечатлений. Перемены на Украине заставили отложить эту работу и заняться осмыслением новых событий. Сейчас он записал в тетрадь весь разговор с Махно и стал готовить статью о нем и Крестьянском союзе для газеты, которую ему предлагали выпускать в Харькове.
Лиза время от времени подходила к нему, обнимала за плечи, предлагала сделать чай с вишней (настоящая заварка и кофе давно кончились). Он сажал ее на колени и осторожно прикладывал руку к животу, чтобы послушать движение ребенка. Это маленькое, еще не сформировавшееся до конца существо, уже все слышит и понимает. Оно должно знать, как родители его сильно любят и ждут.
– Мама говорит, что будет девочка, – улыбнулась Лиза, кладя свою ладонь на его руку. – Она еще крохотная, но скоро начнет себя активно вести. Тогда ее хорошо будет слышно.
Лиза с грустью думала о том, что скоро им придется расстаться, но видя его оживленное, счастливое лицо, была рада, что предложила ему ехать в Харьков.
Николай же размышлял о том, как круто за последнее время изменилась его жизнь и как она опять меняется, и как хорошо будет возвращаться домой после долгого отсутствия.
У него был такой душевный подъем, что, закончив статью о Махно, он достал свой критический разбор «Апрельских тезисов» Ленина, написанный им сразу по приезде в Ромны, и решил по нему подготовить статью. Эти тезисы его тогда поразили тем, что в них было большое сходство с идеями анархистов, за исключением того, что касалось Государства и Власти. Эта близость в оценках, понимании и предвидении событий представлялась ему достаточно опасной: Ленин провозглашал Страну советов, в которой главенствующая роль принадлежала большевикам. Все их прекрасные идеи о мире, земле и рабочем контроле на предприятиях будут неизбежно извращены, а народ окажется обманутым.
«Как только их власть утвердится и узаконится, — быстро писал он, макая перо в чернильницу, так что брызги летели в разные стороны, – большевики, будучи социалистами-государственниками, то есть людьми, стремящимися к централизованному и авторитарному руководству, начнут управлять жизнью страны и народа сверху. Советы превратятся в покорные «орудия центрального правительства». В России возникнет «авторитарный политический и государственный аппарат, который станет уничтожать всякую оппозицию. Лозунг «Вся власть Советам» приобретет совсем иной смысл: «вся власть –партийным вождям».
Иногда он выходил на крыльцо, чтобы покурить, и прислушивался к звукам в саду: не забрались ли туда воры? Теперь их не останавливали ни забор, ни колючки маклюры. Пришлось всю оставшуюся живность перевести из сарая в летнюю кухню, и по ночам там дежурить. Сегодня была очередь Марфы.
Первый раз он вышел на крыльцо, когда луна стояла высоко над садом, освещая своим лимонно-магическим светом деревья и виноградную аллею, давно заброшенную и заросшую высокой травой и вьющимися растениями. Без Гриши и папы ею никто не занимался. Было так тихо, что он слышал удары собственного сердца. Хорошо вот так одному стоять в этой таинственной тишине и наблюдать за окружающим миром. Спать совсем не хотелось.
В следующий раз он вышел покурить, когда горизонт начал светлеть, и луна растворилась в предутренней серой дымке. На нижней ступени крыльца сидела Сильва. Старая, полуслепая кошка поднялась к нему, потерлась головой о тапочки и улеглась рядом. По-прежнему было тихо, но что-то, как это обычно бывает перед рассветом, изменилось в природе. Появилось больше звуков, новых красок и запахов. Из сада потянуло свежестью: там уже высыпала роса.
У Омельченко в третий или четвертый раз прокричал самый горластый во всей округе петух, и тут же откликнулись другие петухи. Из летней кухни, не так громко, но с большим достоинством, как и полагается уважающему себя петуху, пропел их Петя-петушок.
Вдруг с той стороны, где занимался рассвет, взвился черный столб дыма. Пожар! Горело где-то далеко: за Сабуровским лесом, а, может быть, и в самом имении Сабуровых. Тут и там залаяли собаки. Сильва испуганно вскочила и убежала в дом. Из летней кухни вышла Марфа, перекрестилась на горящее зарево и подтвердила, что горит у Сабуровых.
– Это все агитаторы, – сердито проворчала она, – берите землю, поджигайте помещичьи усадьбы. Дождались: подожгли. Детишки бы, детишки там не пострадали.
– А много там народу?
– Со старым барином и барыней человек 12 будет. Барыню в прошлом году парализовало, в кресле сидит.
По улице загрохотали телеги. Мужские и женские голоса громко понукали лошадей. Казалось, за воротами мчалась целая татарская орда.
– Куда это они? – удивился Николай. – Неужели гасить пожар?
– Мародеры. Спешат поживиться хозяйским добром. Народ стал дикий, злой. Ничего не осталось святого. Надо нам, Колюшка, с тобой все Лизино антикварное добро в землю закопать, пока эти окаянные сюда не добрались. Степан еще до вашего приезда как-то к нам заходил, по стенам зыркал, к горке с грузинским серебром присматривался, спрашивал, откуда оно у нас. Ганка на тебя дюже зла, подобьет его на что угодно.
– Я, Марфа, собрался в Харьков ехать. Товарищи меня туда зовут на работу. Лиза не возражает.
– Езжай, езжай, касатик. Я собаку у Коростылевых присмотрела, хороший, умный пес. Приведу на днях. Будет нам защитник. Да и Илюша с Ваней обещали на каникулы приехать. А антиквариат завтра же ночью спрячем…, с той стороны летней кухни, куда маклюра подбирается. И кто это имение поджег? Вот антихристы. Совсем перестали Бога бояться.

* * *
Подходя утром к училищу, Николай заметил у входа Костюка и начальника народной милиции Щербину. Рядом с ними стояли два милиционера, оба известные в городе личности – бывший околоточный надзиратель Фелицын и пристав Симак. Видно, не было особенно желающих идти в новые органы, раз в ней служили старые полицейские кадры.
Сняв фуражку и обнажив черную кудрявую голову, Костюк с ухмылкой произнес:
– Наше вам почтенье-с, Николай Ильич. Ждем вас, не дождемся. Нам с вами поговорить бы надобно.
Николай кивнул головой и, не останавливаясь, вошел в подъезд. «Вот клоун, – подумал он про себя, – и такого поставили во главе Общественного комитета. Что им от меня нужно?»
Незваные гости последовали за ним. Милиционеры остались на улице, сердито посматривая на проходивших мимо реалистов, корчивших за их спинами страшные рожи.
– Идемте в кабинет директора, – сказал Щербина, уверенно направляясь в конец коридора, где висела табличка с фамилией Горбыля.
Увидев местное начальство, Владислав Федорович растерянно привстал из-за стола.
– Господин директор, – обратился к нему Щербина. – Разрешите нам здесь побеседовать с вашим учителем?
– Пожалуйста, пожалуйста, я пока выйду в коридор, – не в меру засуетился тот, покидая свое кресло.
– Можете остаться, вы нам не помешаете.
Горбыль отошел к окну и повернулся к ним спиной. Щербина занял его место. Николай и Костюк, недовольный тем, что здесь ему отведена вторая роль, сели по разные стороны стола. Николай рассматривал крупное красное лицо Щербины, бывшего когда-то мясником на базаре и нагло обманывавшего покупателей, за что его прозвали «упырем». На войне он, видимо, более усердно служил, чем его нынешние товарищи, получил чин штабс-капитана и, вернувшись после ранения в родной город, был назначен городской думой начальником народной милиции. Но любое прозвище надолго прилипает к человеку, люди по-прежнему называли его между собой «упырем».
– Т-ак, т-а-к, – многозначительно протянул Щербина, тоже рассматривая Николая, вызывавшего у него раздражение самоуверенным видом. Он знал, что до революции учитель состоял под надзором полиции, сидел в тюрьме и сбежал за границу. Бывший мясник никогда не жаловал людей умных, образованных, да еще покушавшихся на государственную власть, при которой до войны ему вольготно жилось; ему хотелось досадить этому Даниленко.
– Вы слышали о пожаре в имении Сабурова? – спросил он.
– Не слышал, но мог догадаться: черный дым валил с той стороны. Из нашего сада это было видно.
– Есть подозрение, что усадьбу спалил ваш знакомый Нестор Махно, выступавший вчера на митинге и подбивавший людей отнимать у помещиков землю и жечь усадьбы.
– Я этого не слышал.
– Как же так? Вы с ним об этом лично разговаривали, вот Степан Тимофеевич подтверждает, – он указал на Костюка, нехотя кивнувшего головой.
– Мы говорили о Крестьянском союзе, образованном в Александровском уезде. Махно предлагал крестьянам и здесь создать такой же союз. Меня этот вопрос заинтересовал. После митинга он и его товарищи отправились на вокзал.
– Вы лично видели его в поезде?
– Нет. Что вы от меня хотите?
– Вы с ним долго разговаривали. Можно предположить, что вы были с ним в сговоре.
– Мы с ним сидели в одной камере в 1908 году. С тех пор больше не виделись. Больше мне сказать нечего. Я могу идти на урок?
Раздосадованный неудавшимся разговором, Щербина поднялся из-за стола и направился к двери. Костюк последовал за ним с таким же недовольным лицом.
Горбыль стоял бледный, как полотно. Левая щека его дергалась.
– Николай Ильич, я ничего не понял. Что они от вас хотели?
– Сегодня ночью кто-то поджег имение Сабуровых. Костюк и Щербина подозревают в поджоге некоего Махно из Гуляй-поля, выступавшего вчера тут на митинге. С этим человеком я сидел в тюрьме до эмиграции и подошел к нему, чтобы напомнить об этом.
– Вы в состоянии вести занятия?
– Вполне. Владислав Федорович, я хотел с вами поговорить по личному вопросу, думал после уроков, но раз представился такой момент, скажу сейчас. Меня приглашают работать в Харьков. Я согласился. Доведу до конца учебный год и уеду.
– Мне искренне жаль. Ученики к вам привыкли. Теперь опять останутся без учителя физики и математики.
– Сейчас все равно начинаются каникулы, за лето кто-нибудь найдется на мое место.
– А украинский язык? Одни проблемы на мою голову, – окончательно расстроился Горбыль, перебирая на столе бумаги и засовывая в самый низ приказ с трезубцем. – И что этим деятелям в Киеве неймется? Лучше бы дали денег на ремонт здания, а то в потолках такие трещины, что вот-вот обрушатся и кого-нибудь придавят.

ГЛАВА 3

В Харькове с продуктами оказалось не лучше, чем в Ромнах. На базаре и в магазинах было все, но так дорого, что туда ходили только свои местные богатеи и приезжие господа из центральной России, начавшие потихоньку бежать на юг от царивших там беспорядков и перебоев с продуктами,
В первый же день Николай получил книжку с купонами на продукты и талоны в столовую федерации. Утром в столовой выдавали жидкую перловую или ячневую кашу, пустой чай и тонкий ломоть белого хлеба. Обед, как здесь считали, был приличный, в супе плавали кружки жира и на второе обязательно вместе с гарниром из риса или перловки клали мизерный кусок мяса или рыбы. Ужинали сами: кто дома, кто в соседнем со зданием федерации трактире, где за энную сумму денег можно было получить чай, подкрашенный морковным соком, и пирожок из серой муки без начинки.
Хорошо еще, что мама и Марфа заставили его взять с собой мешок с овощами, немного перловой крупы и добротный кусок сала. С этими запасами, чередуя их с походами в столовую, можно было продержаться долго. Но как-то сразу так повелось, что в выделенной ему с расчетом на семью трехкомнатной квартире часто собирались товарищи из федерации, и он или жена его соседа по лестничной площадке Арона Барона – Фанни, жарили для этой вечно голодной «публики» картошку с салом и луком. Правда, Арон, человек чрезвычайно импульсивный, предупреждал гостей, чтобы они особенно не «нагличали» и приносили с собой хлеб или что-нибудь из еды. Сам он был мастер по добыче спиртного и вообще любых нужных вещей, касалось ли это типографской краски или бумаги для очередного номера газеты. Николай считал, что он ловко применяет где-то свои прежние экспроприаторские способности.
Квартира, выделенная Николаю (весь дом анархисты заняли после революции) на его семью, числилась у бывшего хозяина, как «квартира для одинокого мужчины». Но и для одного человека комнат в ней было более чем достаточно: гостиная-столовая, кабинет, спальня, кухня, туалет, ванная. Мебель же полностью отсутствовала, видимо, ее растащили или жильцы из других квартир, или грабители.
На первое время туда перевезли из федерации письменный стол, кожаный диван и четыре стула. Николай сам приобрел по дешевке раздвижной обеденный стол и немного посуды. Арон достал где-то две доски. Когда собиралось много народу, доски клали между стульями, и рассаживались на них вокруг стола. Диван и письменный стол кое-как втащили в кабинет, где Николай писал статьи для газеты «Хлеб и Воля».
Пока в редакции он был в единственном числе. Днем выезжал на заводы и в села (беседовал с людьми, читал лекции), вечером принимал посетителей, приходивших в редакцию по самым разным вопросам, зная, что их тут выслушают и помогут. Затем шел в типографию читать корректору. Для работы над следующим номером оставались вечер и ночь. Он привык к такому ритму еще с Женевы. Газета всем нравилась, и это приносило ему моральное удовлетворение.
За два дня до открытия конференции, которую назвали «Конференция анархистов 17 городов Юга России», у него собралось особенно много народу. Были тут и свои товарищи из федерации, делегаты и гости из других городов Украины и России. К традиционному блюду – жареному картофелю, они с Фанни наварили еще перловой каши, потушили ее с морковью и салом и отдельно в виде приправы нажарили две полные сковороды лука. Арон принес откуда-то шесть бутылок царской водки.
Водка быстро развязала всем языки. Разговор зашел о недавнем мятеже в Петрограде. Сначала хвалили анархистов Ефима Ярчука и Иосифа Блейхмана, сумевших вывести на демонстрацию солдат Первого пулеметного полка. Вслед за ними поднялся весь город. Народ требовал, чтобы Временное правительство ушло в отставку и отдало власть Петросовету.
Затем стали ругать меньшевистско-эсеровский Петросовет, который отказался поддержать восставших, и правительство с ними жестоко расправилось.
– Вас поддерживал весь Кронштадт, – возмущенно говорил Арон товарищам из Питера, участвовавшим в этих событиях, – надо было сбросить и правительство, и этот никчемный меньшевистко-эсеровский гадюшник.
– Тебе, Арон, легко тут рассуждать. А войска, которые Керенский вызвал с фронта, – оправдывался бывший потемкинец Сергей Прусов, страшно худой, с бледным, изнуренным лицом: следствие каторжных работ на солеваренном заводе. – Правительство и Петросовет действовали заодно. Петросовету власть не нужна, наше выступление их только напугало. Большевики вначале растерялись. Им-то как раз власть нужна, но они посчитали мятеж преждевременным. У них свои расчеты. Потом уже, когда сообразили, что народ от них может отвернуться, подсуетились и взяли руководство в свои руки…
– В Петросовете нас не любят. Блейхман несколько раз обращался к Церетели с просьбой допустить в него анархистов. Тот ни в какую. Только после этих событий и согласился.
– Охота была связываться с эсерами и меньшевиками, унижаться перед ними…
– Я лично против того, чтобы анархисты входили в Совет, – сказал Алексей Горелик, анархист из Екатеринослава, – тем не менее, поведение Церетели меня возмущает. Что меньшевики себе позволяют?
– Незачем было допускать их к власти, – сказал Виктор Гребнев.
– Кто их допустил, не мы же.
– А дача Дурново? – опять завелся Арон. До июльского мятежа была еще история с дачей Дурново, ставшей после революции штабом анархистов и местом отдыха рабочих в приусадебном парке. Там же находились типография и редакция буржуазной газеты «Русская воля». В один прекрасный день Блейхман с отрядом матросов их оттуда выгнал, чтобы печатать свою газету. Разразился скандал. Кончилось тем, что правительство разгромило анархистов и отобрало у них дачу. – Зачем вы ее отдали?
– Да потому, что Половцев нагнал туда казаков и солдат с бронемашиной, а против бронемашины не попрешь, только людей зря погубишь.
– Буржуазная газета им дороже, чем свободная пресса анархистов. Вот вам и демократия, вот вам и свобода.
– Газету финансируют крупные банки. Она нападает на большевиков, а это всем на руку: и Петросовету, и Временному правительству.
– Все дело в нашей неорганизованности и разобщенности, – заметил рабочий с Путиловского завода Петр Заварзин. – Большевики и эсеры берут силой, их много, у нас же людей везде не хватает.
– Полностью с тобой согласен, – поддержал его Николай.
– А мятеж все-таки подняли мы, – гнул свое Прусов, – нас слушают больше. За большевиками пулеметчики, небось, не пошли бы.
– Ваше выступление было стихийным и обречено на провал…
– Ну, не скажи, Николай. Восстание на Потемкине в 905-м тоже началось стихийно и привело к революции. Стихия – это как ураган в море, все сметет на своем пути.
– Нет, Сергей, стихия – это плохо. Петр правильно говорит, все дело в нашей неорганизованности. К любому выступлению надо серьезно готовиться, большевики это хорошо понимают, поэтому и не поддержали вас… Посмотрите, у них сейчас прошли партийные конференции, Всероссийская конференция военных организаций, готовится партийный съезд… Ленин за границей работал, как вол, и здесь не дает никому покоя.
– Народ не особо их поддерживает, вот они и лезут из кожи вон.
– Не стоит сейчас говорить о делах, – вмешался Гаранькин, – оставьте силы для конференции. Лучше порадуйтесь: на наше приглашение принять в ней участие в качестве гостей откликнулись многие анархисты из России. Я думаю, конференция пройдет с большой пользой.
– Друзья, – сказал Арон. – Давайте выпьем за Даниленко. Коля, мы – наглые люди. Съели всю твою картошку и сало, но это, пока не приехала твоя семья. Потом будем вести себя, как паиньки. Пьем за тебя, твою семью и будущее пополнение. Скорей привози их сюда.
– Ты еще намучаешься с нашей Верочкой, отвечать на ее вопросы: что и почему? Это такой философ.
– Выпьем за маленького философа.
Николай перестал следить за ходом беседы. Разговор перескакивал с одной темы на другую. Арон время от времени куда-то исчезал, и на столе появлялись новые бутылки водки. На кухне Фанни в шестой или седьмой раз жарила картофель, тушила перловую кашу с морковью. Запах лука и сала разносился, наверное, по всему дому.
Когда большая часть гостей разошлась, и остались все свои, неожиданно появились Ольга Таратута и Маруся Нефедова. Они были, как две тени, из прошлого.
Таратута состарилась, щурила близорукие глаза и выглядела слабой и беспомощной. Из всех членов боевого отряда Борисова всего несколько человек получили длительные сроки заключения. Ольге присудили 21 год каторги: 4 года – за отряд и 17 – за прежние преступления. Если бы не революция, сидеть и сидеть ей в Лукьяновской тюрьме.
– Оленька, идите пить чай, – ласково сказал Гаранькин, беря ее за руку и усаживая на свое место.
– Не обращайте на меня внимания, – улыбнулась Ольга. – Я только второй месяц из тюрьмы, но на конференции буду активно выступать.
– Только не о терроре, – замахал руками Евгений Федорович.
– И о терроре тоже…
Маруся была в узкой юбке и удлиненном пиджаке. Короткая стрижка с прямой челкой, закрывающей весь лоб и брови, придавала ей мужское выражение лица. Даже улыбалась она теперь как-то иначе и, не переставая, курила отвратительные папиросы, от которых в комнате вскоре нечем стало дышать. Кроме Маруси, курили еще несколько человек, но они выходили на лестничную площадку. Николай смотрел на нее и диву давался: неужели это та художница, которая когда-то принадлежала к богемному миру Парижа и Женевы, восхищая всех своим мастерством?
Гаранькин распахнул окно и тут же его закрыл: на соседней площади проходили занятия с новобранцами украинской армии.
– Марусенька, пожалуйста, не курите, – взмолился он. – От ваших папирос болит голова.
– Мы хотим кушать, – заявила Маруся и ушла вместе с Фанни на кухню. Снова на столе появились полные сковородки жареного картофеля и снова все ели, как будто перед этим не опустошили по нескольку тарелок этого «наивкуснейшего блюда», как заметила Ольга. Вскоре она стала клевать носом, и ее отвели на квартиру Баронов, где был лишний диван.
Маруся пила водку наравне со всеми, затем села рядом с Николаем и стала вспоминать Париж (первый период ее творчества), как ее целовал сам Модильяни и как высоко ценили ее картины и скульптуры в Европе. В Женеве они с Николаем были на «вы», здесь она сразу перешла на «ты».
– Коля, ты помнишь мои картины, которые я готовила к Осеннему салону в Париже?
– Конечно, помню. На них везде была Лиза.
– Я их тогда продала из-за Януша. Но суть не в этом. Меня и без этих картин знали, а теперь в Париж приехала Наташка Гончарова, рисует кривых баб и мужиков, какое-то примитивное лубочное искусство. А «Черный квадрат» Малевича? Придумал ерунду, а все в один голос твердят: шедевр.
– Осторожней, Маруся, – услышал кто-то их разговор. – Этот квадрат – родной брат нашего Чёрного знамени.
Маруся поморщилась, как будто проглотила кусок лимона, но тут ее лицо осветилось радостной улыбкой, она вскочила и захлопала в ладоши.
– Прошу внимания. Всем замолчать, а ты, Коля, на минуту закрой глаза. Сю-р-приз!
Николай послушно закрыл глаза. Зашуршала бумага, послышались восхищенные возгласы.
– Теперь открывай, – разрешила Маруся.
На столе лежала акварель, которую он отнес в художественный салон «Монблан», когда переезжал из Женевы в Париж.
– Не может быть, – воскликнул он радостно. – Откуда она у тебя, Маруся?
– Из салона «Монблан». Перед отъездом в Россию я зашла попрощаться с ее хозяином, Эриком Гвинденом. Он показал мне эту акварель и рассказал о твоем визите. Знаешь, какое он дал ей название? «Перед расставанием». Я не могла поверить, что вы навсегда разошлись с Лизой. И потом… эта картина совсем о другом. Платок улетел, ну и что? Ветер, осень, двое влюбленных идут по аллее… В природе все приходящее и уходящее, а любовь – вечна. Я хотела выкупить ее обратно, но мы с Эриком старые друзья, и он отдал ее так, раз она досталась ему бесплатно. Теперь она снова ваша. Я вас обоих очень люблю.
– Я отвезу ее в Ромны. Вот Лиза обрадуется.
– Я сама к ней обязательно приеду, когда родится малыш, буду его крестной матерью.
Маруся расчувствовалась, а присутствие человека, бывшего в курсе ее прежней жизни, потянуло раскрыть ему душу. Она говорила и говорила. Из ее сбивчивого рассказа Николай понял, что с художником Жюлем Дюверже они прожили в Ницце недолго, пока не кончились ее деньги. Тогда он куда-то исчез (подлец! подлец!). Затем на горизонте появился еще один художник, и с ним были какие-то приключения, кончившиеся тем, что она оказалась на краю такой нищеты, что пришлось выйти замуж за богатого старика-испанца. Всю войну она прожила с ним в Мадриде. Богач умер. Его дети (подлецы! подлецы!) обвинили Марусю в том, что она отравила их отца, и подали на нее в суд. Посадить не посадили, а оставили без доставшегося ей крупного наследства. Дальше уже Николай ничего не мог понять: Маруся заплакала, и Фанни отвела ее к Ольге.
– Бедняжка, – сочувственно покачал головой Гаранькин, – видно, здорово ей досталось за последние годы.
– Вероятно, раз она бросила живопись и поступила в Париже в военную школу офицеров, – просветил их Максим Волгин, недавно вернувшийся из Франции.
– Вот почему она так изменилась, – удивился Николай, – курит, пьет. Теперь будут с Ольгой агитировать за террор.
– Ну, нет, мы этого недопустим, – сказал Евгений Федорович. – Сейчас не те времена, когда можно разговаривать на языке пуль. Они сами это поймут, послушав выступления наших делегатов. Большинство людей против него. Я бы даже не стал этот вопрос включать в повестку дня.
– Посмотрим, что решит конференция.
– А я буду настаивать, – разгорячился Барон, – времена изменились, а враги остались. В повестку можно не включать, а поговорить надо и о терроре, и об экспроприациях, без них все равно не обойтись.
Глаза его возбужденно блестели. На столе появилась новая бутылка водки.

* * *

В эту ночь Николай долго не мог уснуть. Маруся разбередила душу. Надвинулись воспоминания о Париже, Шарле, Андре, Франсуа, все их разговоры с Готье и Бати о будущих революциях. Как далеки они были от того, что происходило сейчас в России.
В Петрограде по-прежнему находились французский посол и французская военная миссия. Значит, дипломатические отношения между двумя странами продолжаются, и можно отослать письмо Шарлю. Пока было настроение, он сел писать.
«Милый Шарль, – аккуратно вывел он первую строчку, и сердце наполнилось теплотой, как будто Готье сидел рядом с ним, и он видел его доброе, открытое лицо. – Прошло восемь месяцев, как мы расстались, а кажется, что минула целая вечность. У меня теперь большая семья: Лиза (мы снова вместе), ее дочь Верочка и ждем еще новое пополнение. Они пока находятся в Ромнах у моей мамы, а я живу в Харькове (крупный, промышленный город на Украине), состою здесь в федерации анархистов и выпускаю газету «Хлеб и Воля».
О нашей буржуазной революции вы, конечно, слышали. Она привела к тому, что в стране установились две власти: Временное правительство и Советы депутатов. Советы, как и в первую революцию 1905 года, состоят в основном из меньшевиков и эсеров. Кое-где есть большевики и анархисты. Не все анархисты согласны с участием наших представителей в этих органах власти, по этому поводу идут серьезные споры. В целом же наши товарищи, как и следовало ожидать, оказались совершенно ни к чему не готовы. Большевики сейчас ведут усиленную работу, чтобы увлечь массы на новую авантюру: свергнуть Временное правительство и захватить власть в свои руки. Причем большевики действуют хитро: они выдвигают лозунги, близкие нашим анархистским, зовут массы к созданию страны Советов, но, как вы догадываетесь, эти Советы станут большевистскими, подконтрольными их партии, то есть ЦК и Ленину. Везде: на предприятиях и митингах у них полно агитаторов, которые разъясняют людям свои идеи, мы же в этом сильно отстаем.
Я все больше убеждаюсь (мы с вами не раз об этом говорили, но вы всегда мне возражали), что анархисты должны иметь свою партию (или центр) для объединения всех сил, общих целей и, что особенно важно, соблюдать организованность и строгую дисциплину, чтобы к нам не попадали случайные люди. Без этого мы никогда ничего не добьемся.
Через два дня в Харькове состоится конференция, на которую съедутся представители анархистских групп из южных городов России и гости. Я ожидаю от нее многого. Сейчас все дело во времени. Кто первый овладеет умами масс, тот и победит. Для нас это, конечно, победа не власти, а наших идей.
Мои военные тетради с записями, письмами Франсуа и вырезками из газет украли в поезде, когда я ехал домой из Петрограда. Пытался их восстановить, но бросил это дело, так как теперь веду тщательные записи и анализ всего того, что происходит сейчас в России и на Украине. Украина решила идти своим «самостийным» путем и еще неизвестно, как это скажется на возможности устроить здесь социальную революцию. На первое место вышел национализм, который постепенно переходит на местах в экстремизм и бандитизм.
Надеюсь в ближайшее время получить от вас ответ. Всех вас люблю и помню. Николай».

ГЛАВА 4

В три часа дня к роскошному особняку на Московской улице в Харькове подъехала коляска с закрытым верхом. Из нее вышел бывший пристав пятого участка, а ныне начальник городской милиции Крутов. Одернув мундир и подкрутив непослушные усы с правой стороны, норовившие влезть ему в рот, он подошел к подъезду и нажал кнопку звонка.
Старый швейцар в ливрее с лицом застывшей мумии пропустил его в вестибюль. Тут же на лестнице появился тучный немолодой человек в черном фраке и белоснежной манишке, с таким же неподвижным, как у швейцара лицом, и велел ему следовать за собой.
Такая таинственность удивила Крутова. Этот дом принадлежал крупному текстильному промышленнику Георгию Михайловичу Кабанцу. Во время войны он переехал в Киев. В особняке остались его супруга, сын-подросток и две взрослые дочери. Поговаривали, что, благодаря махинациям на военных поставках мануфактуры, промышленник увеличил свое состояние в несколько раз и сошелся в Киеве с какой-то оперной певицей. Теперь он поддерживал украинские национальные партии и был членом Центральной Рады.
Сюда Крутова пригласил бывший начальник харьковского сыска барон фон Лунге, состоявший теперь при комиссаре Временного правительства. Гадая, зачем он понадобился барону и почему его вызвали именно в этот дом, Крутов шел за человеком во фраке по длинной анфиладе комнат, схватывая краем глаз их богатую обстановку: картины, вазы, зеркала…
В одной из этих бесчисленных комнат около окна стоял Фон Лунге с серьезным и, как Крутову показалось, недовольным видом, как будто он передним ним в чем-то провинился. У бывшего пристава внутри все перевернулось. Вытянувшись, как в былые времена, во фронт, он собирался доложить о своем прибытии, но тут из соседней комнаты вышел сам хозяин дома, пожал гостям руки и пригласил сесть в кресла. Крутов оробел: он впервые был в таком богатом доме и близко общался с такими важными господами.
– Павел Васильевич, голубчик, – вкрадчиво сказал Кабанец, подходя близко к креслу, где тот сидел, и обдавая его смешанным ароматом дорогих сигар и душистого одеколона. – Мы вас позвали сюда по сугубо личному делу. Все должно остаться между нами.
Тот хотел вскочить, чтобы выразить свою готовность в услужении – привычка, от которой не так легко избавиться, но Кабанец остановил его жестом руки.
– Сидите, сидите. Павел Васильевич. Дело вот в чем. Как нам стало известно, местная Федерация анархистов собирается завтра проводить свою конференцию.
– Они имеют на это право. Правительство предоставило всем партиям и движениям полную свободу действий. Мы не вмешиваемся в их дела.
– Вы знаете, кто такие анархисты?
Крутов усмехнулся: еще бы не знать! В 908-м году он месте с бароном фон Лунге и начальником жандармского управления подполковником Поповым участвовал в разгроме анархистской сети на Украине, лично проводил в Харькове и губернии их аресты.
– Эти люди до революции были опасными террористами.
– Вот-вот, голубчик. Тогда вы меня хорошо понимаете. Пять лет назад они сожгли наш сахарный завод под Одессой и убили моего старшего брата Алексея, пытавшегося угомонить этих разбойников. А теперь они здесь мутят рабочих на моей ткацкой фабрике, уговаривая их установить рабочий контроль и всем командовать. Хорошо бы их всех вздернуть на виселице, но время еще, видно, для этого не пришло. Надо им помешать провести конференцию.
– Но…для этого нет оснований.
– Основания можно найти. Они заняли большой дом и, конечно, ничего за него не платят. – Подойдя к столу, Кабанец вынул из ящика папку. – Здесь приказ с подписями и печатью о том, что анархисты должны немедленно освободить помещение.
– Большевики тоже не платят, и эсеры...
– Позвольте, кто же за них всех должен платить? Они там живут, жгут электричество, используют воду. Зимой мы будем снабжать их теплом.
– Да, но…
– Никаких но…, – жестко сказал Георгий Михайлович. – На Украине теперь своя власть, она найдет управу на этих «эксистов». Мы не собираемся ждать, когда они начнут вооружаться и устраивать в наших домах военные склады… В папке лежит конверт с вознаграждением. Надеюсь, оно вдохновит вас на решительные действия.
Фон Лунг все это время молчал. Когда начальник городской милиции ушел, Кабанец упрекнул его.
– Очень жаль, Франц Иосифович, что вы меня не поддержали. В такое время мы должны действовать вместе, а то неравен час и вам придется обращаться в Раду за помощью, а мы возьмем и разведем руками.
– Не беспокойтесь, Георгий Михайлович, Крутов прекрасно справится со своей задачей и без моих указаний. Человек старой закалки.
– Надеюсь, – сказал Кабанец и, вынув из кармана еще один конверт, протянул его барону. – А это ваша доля.
Смутившись, тот отвел его руку с дорогим перстнем. Кабанец усмехнулся.
– Дорогой друг, давайте без церемоний… Если у вашего протеже все получится, я заберу его с собой в Киев. Мне нужны надежные люди, а не получится, – грош цена таким сотрудникам.

* * *
Подъехав вскоре к зданию федерации анархистов на Садово-Куликовской улице (кроме федерации, там находились еще типография анархистов, общежитие и редакция газеты «Хлеб и Воля»), Крутов оставался в коляске, ожидая, когда подойдет вызванный им отряд милиционеров. На улице было оживленно. В здание федерации то и дело входили и выходили люди.
Взгляд его остановился на двух черных флагах, развивающихся на крыше. Один находился высоко, и надпись на нем невозможно было прочитать, на другом отчетливо виднелись слова: «Да здравствует Анархизм!». Он поморщился, как от зубной боли. Наконец подошел отряд милиционеров: бывшие фронтовики, но все какие-то худые и хилые – в них не было и десятой доли того, что всегда отличало могучие фигуры и грозные лица царских жандармов и городовых. Выйдя из коляски, он приказал им оставаться на улице, в разговоры ни с кем не вступать, силу не применять, а сам направился к подъезду.
В вестибюле его остановили двое охранников. Выслушав его требование поговорить с начальством, один из них поднялся наверх и, вернувшись, вежливо сообщил, что в федерации идет совещание, придется подождать. Возмущенный таким неуважением к представителю власти, но, не желая лезть на рожон, Крутов отошел к окну. На подоконнике лежала листовка. Машинально взяв ее в руки, он прочитал несколько предложений и отшвырнул обратно, как будто обжегся крапивой: эти господа опять предлагают гражданам бороться, только уже не с самодержавием, а с неугодным им Временным правительством и Петроградским эсеро-меньшевистским Советом депутатов. В России, оказывается, установилось двоевластие.
Охранники сверлили его любопытными взглядами.
– Долго еще ждать? – недовольно спросил он.
– Сказали, что сами спустятся.
Между тем никакого совещания наверху не было. Находившиеся здесь до появления начальника милиции Барон, Даниленко, Гребнев, Флешин и еще несколько человек недоумевали, зачем к ним пожаловал столь неожиданный гость – все-таки какая-никакая, а власть.
– Что мы тут гадаем, – сказал Барон, - надо узнать, что он от нас хочет. Пойду, позову его.
Крутова провели в кабинет Гаранькина, усадили в кресло и рассматривали, как редкое ископаемое. Ему показалось, что одного из этих людей – да, да, вон того чернявого, по кличке «Цыган» он арестовывал и допрашивал в участке в 908-м году, тот потом надолго загремел в Сибирь. По спине его пробежали мурашки, но, вспомнив о конверте с деньгами, приятно согревавшем душу, он приободрился и, стараясь говорить, как можно жестче, заявил, что здание, в котором сейчас находится Федерация анархистов, занято ими незаконно, его надо немедленно освободить. В противном случае у него есть право применить силу. Он вытащил из портфеля приказ об их выселении и положил на стол.
Барон небрежно пододвинул к себе документ.
– Что за чертовщина? Заверен какими-то сомнительными подписями и печатями.
Надев очки, Гаранькин тоже стал внимательно изучать бумагу.
– То ли Рада, то ли Временное правительство. На одном штампе что-то по-украински, только не разберешь что… Какое им всем дело до нашего здания?
– Мне это напоминает царские времена, – начал кипятиться Барон.
Тут «Цыган» узнал пристава. Глаза его вспыхнули.
– Да это бывший пристав Крутов, – воскликнул он, – выслеживал нашу группу в 908–м году. Он меня допрашивал в участке и угрожал вздернуть на виселице.
– Мы его сейчас сами вздернем. Попался голубь, – Барон двинулся к милиционеру, размахивая руками и шипя, как раздосадованный чем-то гусак. Тот побагровел от злости, но старался сдерживать себя, в его интересах было решить вопрос мирным путем.
– Арон, прошу тебя, угомонись, – сказал Гаранькин и обратился к Крутову. – Завтра у нас начинается важное мероприятие. После этого мы рассмотрим все ваши претензии. Мы – цивилизованные люди, должны понимать друг друга.
– Цивилизованность тут не причем. Вы нарушаете законы. Если к утру не освободите помещение, я вынужден буду применить силу. Внизу стоит отряд милиционеров.
– К чему такая спешка?
– В приказе все сказано. Честь имею, господа.
Небрежно козырнув, Крутов вышел из кабинета. Что делать дальше, он не знал. Ехать к фон Лунгу за советом не имело смысла: он и Кабанец ясно дали понять, что предоставляют ему полную свободу действий. Вернувшись к своему отряду, он приказал всем разойтись и снова тут собраться в 7 часов утра при полном вооружении.
Оставшись один, он еще целый час гулял на Садово-Куликовской улице, надеясь, что анархисты образумятся и выполнят его распоряжение, но не тут-то было: около здания федерации царило все то же оживление, а над входом в подъезд появился плакат со словами «Добро пожаловать!» «Этих бандитов ничем не испугаешь, – со злостью подумал Крутов, – после революции они совсем обнаглели». Он отправился в управление, решив ночью выставить около федерации вооруженную охрану, а саму улицу с обеих сторон перегородить милицией.
После его ухода Гаранькин вспомнил, что к ним несколько раз приходили бумаги об уплате за аренду здания. Арон неизменно рвал их, говоря, что особняк экспроприирован в пользу народа, и никакой оплате не подлежит. «Не платили и не будем платить, – заявлял он категорически. – Нас не запугаешь».
– Что же делать? – разволновался Евгений Федорович, – а, что, если они, действительно, применят силу и сорвут конференцию?
– Я могу собрать людей, предложил Барон, – у меня на «ВЭКе»* (* «Всеобщая электрическая компания») есть отличные ребята, они справятся и с полицией, и с милицией.
– Арон, прошу тебя, только не это, – взмолился Гаранькин, протирая платком очки и вспотевший лоб. – Надо решить все мирным путем. Не пойму только, почему они устроили эту комедию перед самой конференцией, чем мы им помешали?
– Происки большевиков, – уверенно заявил Гребнев. – Вчера в их «Пролетарии» была статья по поводу нашей конференции. Натравили на нас фон Лунга, а тот прислал сюда Крутова.
– Это подло с их стороны.
– Мы их не трогаем. Зачем им это надо?
Услышав о визите начальника городской милиции, в кабинете Гаранькина собрался народ. Из общежития пришли делегаты, прибывшие на конференцию. Некоторые горячие головы, вроде Барона, готовы были немедленно схватиться с милиционерами. Тон задавали люди, участвовавшие в начале июля в петроградском мятеже и имевшие при себе оружие.
– Это дело так оставлять нельзя, – горячился путиловец Петр Заварзин. – Если это распоряжение комиссара Временного правительства, то мы с товарищами придем к Керенскому и разберемся, что за люди у него работают на местах, а если большевики, то и на них найдется управа.
– Какая разница от кого пришел этот бывший пристав? Они – все тут одна шайка-лейка.
– Тиши вы, угомонитесь, – прикрикнул на них Гаранькин, – от вашего крика голова трещит.
– На паровозостроительном заводе есть свой клуб, – сказал Флешин. – Можно там провести конференцию.
– Вот это дело, – подхватил кто-то его идею.
– У нас нет времени перетаскивать туда все материалы.
– За ночь успеем. Так я пойду, договорюсь с ними, Евгений Федорович, будем иметь запасной вариант.
– Попробуйте, Сеня.
Флешин быстро вернулся.
– Милиционеры ушли, – сообщил он с радостью.
– Это хорошо или плохо? – задумался Гаранькин. – Может быть, они пошли за подкреплением и к утру вернутся? Постарайтесь, Сеня, все-таки решить вопрос с клубом.
– Хорошо, Евгений Федорович
– Что-то мне все это не нравится,– сказал Гребнев. – Я, пожалуй, останусь тут ночевать. Кто со мной?
– Я тоже останусь, – поддержал его Гаранькин. – Даниленко, ты, как?
– Конечно, останусь. Заодно обсудим еще кое-какие вопросы. Всем остальным предлагаю разойтись. Если будет необходимость, мы вас позовем.
К Николаю подошел невысокого роста плотный человек средних лет.
– Товарищ, извините, я делегат из Москвы, не всех тут знаю. Барона, где можно найти? Он хотел со мной поговорить.
– Он только что был здесь. Витя, – обратился Николай к Гребневу, – ты не знаешь, где Арон?
– Не знаю. Наверное, ушел в общежитие.
– Странно. Обычно он предупреждает, когда уходит. Спустись, пожалуйста, вниз, узнай у дежурных: может быть, он отправился домой?
Гребнев быстро вернулся.
– Никто Арона не видел. И в общежитии его нет. Я встретил оттуда двух товарищей, они его тоже ищут.
– Куда он мог деться?
– А мне что делать? – спросил делегат. – Я тогда пойду.
– Я могу с вами поговорить, – сказал Николай. – Что у вас за вопрос?
– У меня не вопрос. Арон интересовался, как работает на нашей фабрике рабочий комитет.
– Я – редактор харьковской газеты «Хлеб и Воля», Николай Ильич Даниленко. Мне это тоже интересно. С удовольствием вас выслушаю.
– Моя фамилия Новотельнов. Алексей Афанасьевич Новотельнов. Работаю на обувной фабрике «Витязь» в Москве.
– О, мы – почти коллеги. Я работал в Женеве механиком на резиновой фабрике.
– Ну, тогда мы поймем друг друга, – обрадовался тот. – Дело вот в чем, Николай Ильич. Когда наши бывшие хозяева сбежали из города и оставили фабрику на произвол судьбы, рабочие решили сами на ней хозяйничать, так сказать, коллективно.
– Вот это молодцы.
– Конечно, не все сразу согласились. А почему? Не верили в свои силы. Посуди сам, – неожиданно перешел он на «ты», почувствовав к собеседнику полное расположение. – Не было ни топлива, ни сырья, ни заказов. Как работать? Где доставать кожу и все остальное? Куда везти свою обувь? Ведь под боком у нас еще ряд таких предприятий, да и «Скороход» из Питера шлет свои товары. Хорошо нас поддержал старший экономист Лукьянов. Умная, скажу тебе, голова.
– Подождите, Алексей Афанасьевич, не так быстро. А главным инициатором кто выступил, анархисты?
– В основном да, но были большевики и беспартийные. Так вот. Создали мы несколько комиссий, и каждая из них занялась своим делом. Вместе с Лукьяновым они решали, что сейчас выгодней выпускать: ботинки, дамские туфли или кожаные сапоги? Военные заказы для армии нам давно перестали давать. Разослали повсюду своих курьеров. Стали заключать договора. Одну часть обуви продавали; другую – обменивали у себя в городе на мануфактуру, посуду, мыло; третью – вывозили в деревни. Зарплата выходила небольшая, но к ней еще рабочие получали продукты и вещи. Однажды было смеху: привезли откуда-то на обмен десять туркменских ковров. Рабочие постановили: их взять и разыграть, чтобы никому не было обидно. Голод, нищета, а людям ковров захотелось.
– Замечательный пример рабочей инициативы…
– Да, но сейчас вернулись наши прежние хозяева и хотят фабрику продать.
– Где же они были раньше?
– Это – известные предприниматели Холодовы. Испугались, что новая власть их арестует за махинации во время войны, и сбежали в Париж. Теперь увидели, что их никто не трогает, вернулись обратно. Два их других завода, кирпичные, загибаются, а фабрика работает исправно. Вот они и решили, пока не поздно, с выгодой ее продать. Предложили нам искать другую работу, да еще припугнули: в случае сопротивления ввести войска.
– Ну, это они хватили лишку, какие сейчас могут быть войска. А Совет рабочих депутатов?
– Что от него толку? Там одни эсеры и меньшевики, они на стороне хозяев, советуют с ними не связываться, ограничиться профсоюзной работой.
– А рабочие с других предприятий Москвы?
– Да сейчас сами все еле дышат. Некоторые советуют платить хозяевам половину прибыли, тогда мол, они успокоятся. Да с какой это радости делиться с ними: работайте и получайте, как все. Так они мало того, что сами не хотят ничего делать, угрожают тем, кто из их инженеров и служащих нам помогают. Вынудили уйти несколько толковых технологов, у нас сразу пошел брак, не могли найти причину, пока не обратились за помощью на «Скороход».
– Надо готовить своих специалистов.
– Вот то-то и оно. У нас или безграмотные, или два класса приходской школы. Барон меня сюда пригласил, чтобы я выступил на конференции, а я писать не умею, в смысле статей, да и с трибуны говорить не мастак.
– Давайте решим так. Я подготовлю материал с вашим рассказом в газете, она завтра выйдет, люди ее прочитают, и мы на конференции ее обсудим. Так оставлять это дело нельзя. А Барона вы дождитесь. Он обязательно придет.
День за окном угасал. Заглянувшее на минуту солнце осветило уставшие лица людей и исчезло. Кто-то щелкнул выключателем, под потолком ярко вспыхнула большая люстра. Николай пересел к другому столу и принялся за статью. В кабинет приходили люди, спрашивали Барона. Однако он так и не появился. Прождав еще с полчаса, Новотельнов ушел в общежитие.

* * *

Ночью все было тихо. Под утро Гаранькин поехал домой привести себя в порядок и через два часа вернулся, чтобы отпустить остальных.
– Как там, на улице? – спросил Николай.
– Пока спокойно: ни Крутова, ни милиции.
– Непонятно, зачем он сюда приходил.
Николай отнес готовую статью за подписью Новотельнова в типографию и, довольный тем, что оперативно все сделал и впереди предстоит интересный день, не спеша шел по улице, вдыхая свежий воздух, еще не нагретый солнцем и не задымленный машинами. От жары с деревьев нападали высохшие листья, скрипевшие под ногами, как это бывает осенью во время листопада. «Кроет уж лист золотой влажную землю в лесу... Смело топчу я ногой
вешнюю леса красу…», – пришли ему на ум первые строки стихотворения Майкова, но дальше, как не старался, вспомнить не мог.
Впереди мелькнула мужская фигура. Занятый стихами, он не заметил, откуда она появилась. По одежде ему показалось, что это – Барон: его серый сюртук и коричневые брюки. Он громко окликнул его. Не оборачиваясь, человек бросился бежать, свернув на соседнюю Черноглазовскую улицу.
«Показалось», – решил Николай, продолжая вспоминать стихи Майкова, но всплыли чьи-то другие строки на эту же тему: «Солнце реже смеется. Нет в цветах благовонья. Скоро Осень проснется и заплачет спросонья». «Старею, – подумал он с грустью. – Любимые стихи стал забывать».
В его распоряжении оставалось два часа. Спать не имело смысла. Побрился, принял душ и стал пить чай в комнате. На глаза попался конверт с письмом к Шарлю. Хорошо, что он не успел его заклеить, вытащил письмо и сделал приписку.
«Шарль! Несколько часов назад я беседовал с рабочим из Москвы. Он и его товарищи на своей фабрике сами, собственными силами, наладили работу предприятия, когда его хозяева сбежали. Сейчас у нас повсюду организуются такие фабрично–заводские комитеты, которые отстраняют хозяев и высший персонал от управления производство и сами его контролируют. В скором времени все фабрики и заводы смогут перейти в руки рабочих. В Европе ничего подобного нет, мы идем своим путем».
Когда он закрывал входную дверь, на площадку вышла Фанни Барон с усталым, измученным видом.
– Коля, - уставшим голосом сказала она, – я слышала, когда ты пришел. А где Арон?
– Не волнуйся, Фанни. Вчера милиция пыталась сорвать конференцию. Мы все там дежурили по очереди. Арон отсыпается в общежитии.
– Ты в этом уверен?
– Уверен.
– Теперь я успокоилась, а то всю ночь не могла уснуть. Ты же знаешь, какой он заводной. Может попасть в любую историю.
– Я иду на конференцию. Ты готова?
– Выйду через полчаса.
– Тогда до встречи.
Николай не мог понять, куда исчез Арон, если его не было ни в общежитии, ни дома и, что делать, если его не окажется на конференции?
На Садово-Куликовской улице все было спокойно. Над зданием федерации по-прежнему развивались анархистские флаги, висел плакат с приветствием делегатов. По улице ходили дружинники – рабочие с черными и красными повязками: неизвестно, что все-таки Пушкарь задумал, ведь зачем-то он сюда приезжал и угрожал анархистам?
Первым, кого он увидел в вестибюле, был Арон, отдававший распоряжения дежурившим на входе людям.
– Ты где пропадал? – накинулся на него Николай. – Фанни беспокоится.
– Ночевал в общежитии.
– Хитришь, братец. Тебя там не могли найти. Фанни скоро придет, покажись ей на глаза.
Николай обратил внимание на его светлый пиджак и черные в полоску брюки (прямо пушкинский денди!), которых он раньше у него не видел. Заметив, что Николай с интересом рассматривает его наряд, Арон весело подмигнул ему и продолжал разговор с дружинниками. «Надеюсь, у него хватило ума не надевать краденые вещи, – подумал Николай, – а если не краденые, то откуда они у него появились за одну ночь?»
На втором этаже делегаты, окружив Гаранькина, что-то оживленно обсуждали. Евгений Федорович поманил его пальцем:
– Ты читал сегодняшние газеты?
– Не успел. Что там такое?
– Убиты Крутов и Кабанец. Первый – в помещении милицейского управления, второй – в собственном особняке.
У обоих мелькнула одна и та же мысль: «Барон. Его рук дело». Извинившись перед товарищами, они отошли в сторону.
– Ты думаешь, все-таки Арон? – спросил Евгений Федорович.
– Утром я разговаривал с Фанни. Дома он не ночевал. И здесь его вчера не видели.
– Непонятно только, причем тут Кабанец?
– Возможно, они связаны друг с другом, Арону удалось это узнать.
– И когда только он все успевает? – покачал головой Гаранькин.
Николай не стал ему рассказывать, что, возвращаясь утром домой, видел вдалеке человека, похожего на Барона, и, когда он его окликнул, тот поспешил скрыться. Произошло это, как он сейчас сообразил, недалеко от Московской улицы, где находится дом Кабанца.
– Во всяком случае, – сказал он, – теперь нам никто не помешает провести конференцию. Я, Евгений Федорович, нашел вчера человека, который расскажет интереснейшие вещи о своей фабрике. Горячая дискуссия обеспечена.

ГЛАВА 5

Первый день конференции целиком ушел на утверждение регламента, повестки дня, представление делегатов и гостей с мест, которых оказалось значительно больше, чем ожидалось – еще бы! первая крупная конференция анархистов в России. Иногда слишком долго спорили и обсуждали какую-нибудь мелочь, не стоившую и выеденного яйца, это раздражало Николая еще в Париже, а сейчас и вовсе казалось неуместным.
В результате на обсуждение докладов и основных вопросов осталось четыре дня. Регламент никто не соблюдал. Каждому хотелось обязательно выступить и высказать свое мнение, а так как редко кто умел четко и ясно выражать свои мысли, то каждое заседание затягивалось до глубокой ночи.
Больше всего говорили и спорили о рабочих комитетах и профсоюзах. Одни считали профсоюзы наследием умирающего капиталистического общества и видели будущее за рабочими комитетами. Другие заявляли, что эти комитеты должны существовать только как профсоюзные ячейки. Их неумелая, порой реакционная деятельность привела ныне экономику и производство к кризису.
– Все это ложь, искажение истинного положения вещей, – возмутился анархо-синдикалист из Харькова Ротенберг. – Хватит подпевать Скобелеву. Профсоюзы обанкротились по всему миру, – в зале послышался смех. – И не стоит смеяться. Да, да! Сегодня нужны совершенно другие методы борьбы с хозяевами. Конечно, им не нравится, когда рабочие вмешиваются во внутреннюю жизнь предприятия, с профсоюзами легче иметь дело, они всегда готовы пойти на компромисс. Поэтому и Скобелеву, и тем людям, которые доказывают вредность фабкомов и призывают нас положиться на профсоюзы, мы скажем: «Прочь руки от революционных комитетов. Мы не пойдем по вашему пути. Мы должны закончить борьбу с капитализмом – вплоть до полного его исчезновения».
– Я тоже так считаю, – поддержал его Виктор Брыль, рабочий с Харьковского локомотивного завода. – Если мы хотим исчезнуть, пусть заводы достанутся профсоюзам, а если хотим выжить, то мы должны их взять в свои руки и немедля.
– Правильно, – закричал со своего места Новотельнов, размахивая свежим номером газеты «Хлеб и Воля». – Читали, товарищи, статью о нашей фабрике в Москве? Вот какую работу развернул наш комитет…
– Так у вас хозяева отнимают фабрику…
– Пусть попробуют, мы не сдадимся, – вдруг осмелел Новотельнов, бывший еще вчера в полном отчаянии.
Тут со своего места поднялся делегат из Шлиссельбурга Иустин Жук, член коллегии по управлению пороховым заводом.
– Ты, товарищ Новотельнов, не дрейфь, мы вам подскажем, как вести себя с бывшими хозяевами. Их время кончилось. Нечего теперь размахивать кулаками и качать свои права.
– Правильно, правильно, – закричали и захлопали в зале.
– А мы в свою очередь поучимся у вас, как вести товарообмен с крестьянами и другими фабриками.
– Порох обменяете на хлеб?
– Товарищи, я не против шуток, но не при серьезном обсуждении вопроса, – с досадой сказал Жук, направляясь к трибуне. – В прошлом номере этой газеты я тоже рассказал, как мы отобрали у наших хозяев завод, а у нашего соседа землевладельца барона Медема - кирпичный завод и молочное имение. Вот и приспособим их продукцию для обмена. Сейчас кирпич на рынке самый дефицитный товар. А при желании можно и порох пустить в дело. Была бы голова на плечах.
Ему дружно захлопали, он поднял руку, призывая к тишине.
– Вам, товарищи, известно о событиях, произошедших недавно в Петрограде. В борьбе с буржуями и капиталистами анархисты всегда готовы действовать вместе с большевиками, и эсерами, и даже меньшевиками. Но, товарищи, с большевиками надо быть осторожными. Я бы всем советовал внимательно ознакомиться со статьей Ленина «Удержат ли большевики власть?» Этот человек не сомневается, что большевики возьмут власть в свои руки и будут всем и всеми командовать. По его мнению, рабочий контроль везде и повсюду должны будут осуществлять Советы, тоже, как вы понимаете, к тому времени подконтрольные их партийным комитетам. Наши же призывы «переходить от контроля к захвату предприятий» и национализации всей государственной собственности он высмеивает, считая, что простые «железнодорожники и кожевенники» приведут страну не к социализму, а к анархии.
– Мы еще посмотрим, кто кому будет подконтролен, – закричали с мест. – Им бы только власть захватить.
– Товарищи, – Жук опять поднял руку. Был он крупный, широкоплечий, настоящий русский богатырь. Подкупал он и тем, что родился на Украине, руководил когда-то в Черкассах группой анархистов-коммунистов и как активный боевик за убийство жандарма отбывал пожизненную каторгу в Шлиссельбургской крепости.
– Товарищи! Анархистским призывам Ленин противопоставляет свой: общегосударственный всеобъемлющий рабочий контроль. Сами подумайте, какой может быть рабочий контроль при государстве? Это – ловушка. Вернувшись обратно с этой конференции, мы должны разъяснять рабочим этот обман и не дать большевикам нас облапошить.
«Вот молодец, – радовался его словам Николай Даниленко, – ловко раскусил Владимира Ильича».
Не менее горячо делегаты спорили об участии анархистов в Советах депутатов, хотя эта дискуссия несколько запоздала: во многих местах, по усмотрению своих групп, анархисты входили в городские, районные и крестьянские советы. Некоторые даже возглавляли их. По ходу обсуждения было названо имя председателя Павлоградского Совета рабочих депутатов Моисея Аристова – известного в прошлом анархиста, а теперь большевика. Услышав эту новость, Николай опешил. Так вот почему Моисей не подает о себе знать. Боится, что старые друзья его осудят, или решил на своем новом поприще держаться от них подальше?
Большинство людей сошлись на том, что участие анархистов в советах желательно только исключительно с информационной целью.
В последний день приняли решение провести в самое ближайшее время Всероссийский объединительный съезд. Для его подготовки выбрали Осведомительное бюро, Николай был избран его секретарем. На него ложилась вся работа по организации форума и выпуску информационного Бюллетеня.
Ольга Таратута при поддержке Барона два раза пыталась поднять вопрос о терроризме, но его рассмотрение откладывали на потом, а потом уже и времени не хватило.

ГЛАВА 5

Выполняя поручения конференции, Николай опубликовал в Бюллетене несколько обращений к анархистам России и сам лично побывал в Луганске, Крамоторске, Юзовке, Кременчуге, Херсоне, Мариуполе, Одессе, Николаеве, Новороссийске, Ростове-на-Дону. Все это были крупные промышленные города, где за первые месяцы революции анархисты сумели завоевать авторитет у рабочих. Под их влиянием находились целые железнодорожные участки, Донской промышленный район, Донецкий бассейн. В Екатеринославе ведущие профсоюзы и многие фабрично-заводские комитеты возглавляли анархисты. Все они без всяких сомнений поддержали идею о Всероссийском съезде. Теперь Николай собирался ехать в Москву и Петроград, чтобы там окончательно согласовать время и место проведения съезда.
За все это время в Ромнах он был четыре раза. Побыв с семьей два – три дня, возвращался в Харьков ночным поездом. Перед поездкой в Москву и Питер решил пожить дома не меньше недели и выполнить давно намеченные хозяйственные работы. Делая пересадку в Сумах, он встретил в вагоне своего старого товарища, режиссера Петра Остапенко, ехавшего навестить родителей. Друзья не виделись почти десять лет. Петр давно уехал из Екатеринослава. Работал в Харькове, Киеве, Петрограде. Теперь играл в Москве в небольшом театре. Сам писал для себя скетчи и водевили, сам их ставил, сам придумывал декорации и играл по нескольку ролей, так как неплохо пел и танцевал.
– В театре сейчас много пошлости, – с энтузиазмом рассказывал он Николаю, чтобы скоротать в дороге время. – Такие серьезные вещи, как «Гамлет», «Отелло», «На дне», «Чайка», никого не интересуют. И так вокруг много смерти и убийств. Зато в оперетту и на водевили идут охотно, – и пропел:

Зашел я в склад игрушек,
Веселых безделушек,
Весеннею порою как-то раз.
Из тысячи игрушек
Понравился мне турок,
Глаза его горели, как алмаз.

– Вот самая популярная сейчас песенка из одного водевиля, но не моего...
– А дальше в ней что?
– Дальше турок говорит:

Не беспокойтеся, мадам,
Заменю я мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам.

– Действительно, пошлость, – согласился Николай.
– Театр давно пора реанимировать, ему нужен свежий ветер, основательные перемены, как это делает в Питере Мейерхольд. Это – талантище, новатор, голова, полная идей. В Александринке поставил «Маскарад» по Лермонтову с декорациями Головина. В конце спектакля опускается черный прозрачный занавес, на котором изображен белый венок, за ним молча проходит скелет в треугольнике. Успех был невероятный. От государя Всеволоду преподнесли золотой портсигар с бриллиантовым орлом. А ведь это был своего рода реквием по самодержавию. Из Мейерхольда идеи так и брызжут. Представь себе театр будущего: сцена находится посредине зала, публика сидит вокруг или по бокам и тоже является участником действия. Или спектакль на открытом воздухе? Всеволод как-то задумал поставить пьесу в имении одной своей знакомой, где от дома шла большая лестница к Финскому заливу. Действие должно было происходить на этой лестнице ночью, при свете горящих факелов, с участием всего окрестного населения. К сожалению, спектакль не состоялся. Меня эта мысль тоже занимает, и еще – кубизм в театре. Слышал, что-нибудь о таком направлении в искусстве?
– Конечно. В Париже насмотрелся Пикассо и Жоржа Брака. Но геометрические фигуры на сцене не представляю.
– В Париже шли такие балеты в декорациях Гончаровой и Ларионова.
– Это было во время войны, я тогда не вылезал со своего завода.
– Да, старое искусство изжило себя. Новому обществу нужны новые формы выражения духовного и внутреннего мира, проникновение в его глубину, познание неизведанных тайн человеческого разума.
– По-моему, вы слишком много на себя берете. Старое искусство не может себя изжить.
– Как все эмигранты, ты отстал от жизни.
– Ты сам только что говорил, что в Москве много пошлости…
– Вот с этой пошлостью и надо бороться…
Расставаясь, Николай обещал Петру обязательно побывать в его театре, когда приедет в Москву.
В Ромнах было тепло. В садах деревья гнулись под тяжестью яблок и груш – в этом году выдался их небывалый урожай. Пахло нападавшими на землю и забродившими плодами. Ближе к окраине в пыли, у дороги кустились золотые шары и мальва, опутанная повиликой. Во всем этом был привычный покой и уют провинциального города, где, на первый взгляд, годами ничего не меняется. Но, проезжая на извозчике по знакомым улицам, Николай видел в домах закрытые ставни, хотя время давно перевалило за полдень, наглухо запертые ворота и двери. Даже собаки куда-то попрятались и притихли.
Перед тем, как приехать домой, он всегда давал телеграмму. Лиза и Вера выходили к этому часу на улицу, ожидая его около ворот. И сейчас они там стояли. Верочка первой его увидела и бросилась навстречу. По дороге за что-то зацепилась, упала и, больно ударившись коленками, заплакала. Николай подбежал к ней, подхватил на руки и расцеловал. В сумке для нее был приготовлен обещанный подарок – кукла с закрывающимися глазами. Увидев ее, девочка моментально забыла о разбитых коленках.
– А как ее зовут? – спросила она, еле переводя дыхание от восторга.
– Сама придумай. Хотя давай посмотрим на коробке, там должно быть сказано имя. Да, вот есть этикетка – «Светлана».
– Я тоже так буду ее звать.
Забыв о разбитых коленках, счастливая девочка побежала в дом, чтобы показать бабушкам и Олесе свой подарок. Николай и Лиза рассмеялись.
– Ты ее слишком балуешь, – сказала Лиза, беря его под руку и крепко прижимаясь к нему. – Третья кукла за наш приезд сюда.
– Ребенок должен запомнить, что у него было хорошего в детстве. Мы, маленькими, всегда ждали приезда нашей бабушки Екатерины Михайловны. Как-то она подарила мне на день рождения лошадь-качалку. Мне было года три или четыре. Володе она тоже понравилась, и он выменял ее у меня на саблю. Вскоре я сообразил, что обмен был невыгодный, и разревелся. Бабушка собрала всех братьев и велела нам играть во все игрушки по очереди.
– Неужели Володя был такой?
– Он же был ребенок. Мы все завидовали подаркам других. Каждый считал, что у кого-то лучше, чем у него. Также было и с подарками папы. Однажды рассердившись, он сказал, что больше не будет нам ничего привозить, но все равно привозил. Любил нас баловать.
Рассказывая, Николай искоса посматривал на Лизу. Несмотря на беременность, выглядела она весьма эффектно. На ней было синее в горошек платье с белым воротником и белыми манжетами на рукавах в три четверти, черный вязаный жилет, накрашенные губы. И еще он почувствовал нежный аромат французских духов.
– А духи откуда?
– Ни за что не догадаешься…
– Рассказывай, не томи.
– Маруся Нефедова приезжала.
– Молодец, сдержала свое обещание. Но как ее сюда занесло, они собирались с Ольгой в Киев?
– Кто-то уговорил ее ехать в Гуляй-поле, к Махно. До него она не доехала, остановилась в Александровске и организовала там свой отряд. Представляешь: Маруся, верхом на коне и командует мужиками?
– Она очень изменилась, даже внешне стала другой.
– Все равно в ней больше женского, чем мужского. Кого только она не любила за свою жизнь… Бжокач, Жевье, еще целый ряд мужчин, не говоря о поклонниках…
– В ней говорит обида за неудавшуюся жизнь.
– С чего ты взял?
– Бжокач вынудил ее продать свои картины, потом уехал и продолжал вытягивать деньги. Если бы не он, ее жизнь могла сложиться иначе.
– В Женеве она вспоминала какого-то Петечку Романовского, сделавшего из нее террористку. Безумно любила его, а он ее бросил.
– Вот-вот, с этого Петечки и идет обида.
– Ей здорово досталось за эти годы, теперь она хочет доказать, что все может. Нет, я Марусей восхищаюсь. Взбудоражила своим приездом. Идем скорей, Марфа тебе баню приготовила.
После бани (ее топили в летней кухне) и выпитой вишневой наливки Николай чувствовал себя абсолютно счастливым. Женщины не знали, как ему угодить. Мясо не было (на базаре оно было не по карману, а своих кроликов и кур берегли на зиму), но Марфа и Елена Ивановна напекли целую гору пирожков – с капустой, луком и яйцом, повидлом. Эти пышные румяные пирожки разной формы, чтобы знать, где какая начинка, могли заменить любое изысканное блюдо.
Елена Ивановна села за рояль. Затем она попросила Лизу что-нибудь сыграть. Лиза играла их общие любимые вальсы и пьесы Шопена. Все было, как в старые, лучшие времена.
Верочка не слезала у него с рук и мучила своими бесконечными вопросами: зачем и почему? Отвечая ей, он смотрел на Лизу, которая улыбалась им обоим краешками губ. Совсем скоро у них появится малыш, как считала мама, по положению Лизиного живота, это будет девочка. После поездки в Москву и Питер, а это займет не больше двух – трех недель, он вернется в Ромны и будет с семьей до тех пор, пока Лиза не родит, и еще некоторое время после родов, в зависимости от самочувствия ее и ребенка. Так он договорился с товарищами, а здесь будет писать задуманные статьи и вести переписку с группами по данным на конференции поручениям.
Лиза играла недолго. Ей было уже все тяжело делать: сидеть, стоять, лежать. Как она говорила, устала от самой себя. Эта беременность на последних месяцах проходила тяжелей, чем первая. Елена Ивановна говорила, что она мало двигается. Николай заставлял ее больше ходить, по вечерам они брали Веру и втроем гуляли по дороге вдоль забора и березовой рощи.
Утром он поднимался раньше всех и принимался за работу. За эти дни надо было починить крышу, заделать трещины в летней кухне, привести в порядок все садово-огородное хозяйство, которое увеличилось за счет площадки для тренировки лошадей и снесенной конюшни.
У женщин было свое занятие. После завтрака до самого захода солнца они обрабатывали фрукты: варили варенье, повидло, кисели, компоты, делали мармелад, желе, заготовки для пирогов, моченые яблоки с пряностями. Отборные яблоки и груши укладывали в ящики для зимнего хранения. Все остальное сушили. Сушка была самой утомительной работой: фрукты мыли, чистили, резали на кусочки и укладывали на противни. Противни расставляли повсюду, куда заглядывало солнце. К вечеру их собирали и относили в летнюю кухню. Летом также обрабатывали ягоды. Все это потом мама будет отправлять в посылках или передавать с оказией сыновьям. Так было всегда. Мама не хотела отступать от этих правил, хотя сахар неумолимо кончался. Его везде мало клали, рискуя испортить заготовки. «Ничего, – успокаивала родных Елена Ивановна, – я накажу ребятам, чтобы сладости ели сразу, а варенье переваривали».
Лиза поражалась энергии и неутомимости этой уже далеко не молодой женщины. Как простая крестьянка, она целый день крутилась по хозяйству: доила коз, кормила кур и кроликов, пропалывала огород. Особенно Лизе нравилось, когда она, собрав вместе кур, выводила их в сад «погулять на свежую травку». Высокая, с прямой спиной и палкой в руке, она, как часовой на сторожевой башне, зорко следила за своими питомцами, громко цыкая на них и размахивая палкой, когда они отходили от нее слишком далеко или забредали на грядки. А грядки теперь были повсюду, даже на месте клумбы с часами теперь росли свекла и морковь.
Вечером, казалось бы, можно успокоиться, но нет. После ужина все оставались в столовой-гостиной, читали вслух книги, музицировали. С Олесей Елена Ивановна разговаривала на французском и немецком языках, как она воспитывала в свое время все сыновей.
Николаю было жаль, что он разминулся с Ильей и Ваней. Братья провели в Ромнах две недели каникул и быстро уехали, так как устроились работать в студенческую трудовую артель. Наверняка они там жили впроголодь, но оба были гордые и в письмах ему в Харьков писали о чем угодно, только не о своих трудностях.
Один только Сергей упорно молчал. Он был членом Городского комитета большевиков, куда, как Николай знал от екатеринославских анархистов, входили Дима Ковчан и Нина Трофимова. Все бывшие соратники собрались в родном городе, даже Петровский входил в губернский комитет партии, был гласным городской думы и председателем её большевистской фракции, одновременно являясь и членом Предпарламента.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

Глава 1

Пролетка медленно двигалась по улицам Москвы. Мелькали красивые здания, храмы, лавки, кофейни с заманчивыми вывесками: «Лучшие в мире пирожные», «Рагинский. Кулебяка с осетриной» «Пальчики оближешь», «Обжорка на Покровке».
– Барин или, как вас там, сударь, – обернулся извозчик к своему седоку, – вы, наконец, скажете, куда вас везти?
– До Сухаревки далеко? – Николай никак не мог решить, куда ему ехать: к Володе домой на Сухаревскую площадь или в Дом анархии на Малую Дмитровку. Конечно, сначала хорошо бы заехать к Володе, привести себя в порядок, а потом уже заниматься делами, но Володя в это время был на работе, а потерять полдня в разговорах с его женой, с которой они еще не были знакомы, ему не хотелось.
– А до Малой Дмитровки?
– Это, смотря, как ехать. Только прикажите – мигом доставлю.
– А Красная площадь?
– Недалеко от Дмитровки.
– Тогда везите меня на Красную площадь.
– Вы барин, видать, в Москве-то первый раз?
– Можно сказать, первый, бывал только проездом.
– На провинциала не похожи. Из Питера или еще откуда будете?
– Из украинского города Ромны, но был и в Швейцарии, и во Франции, и еще Бог знает где. Но скажу вам, лучше нашей России ничего нет.
– Так чего же в ней хорошего? Ироды сбросили царя, разогнали полицию, ни порядка нет, ни уважения к людям. Есть нечего: не то, что человеку, лошади. Я, считай, как царя-то сбросили, третью лошадь поменял. И эта скоро с голоду сдохнет, вон как бока провалились. Вы уж, барин, за разговор-то наш душевный подбросьте еще полтинничек. Как говорится, без гроша и Москва – вша.
– Подброшу. Вы сами вроде не старый. Шли бы на завод или фабрику. Там больше заработаете.
– Вот и видать, что вы давно в России не были. У нас, считай, половина заводов и фабрик стоит. Я вот сейчас кучером заделался, на самом деле я – столяр-краснодеревщик, делал мебель на заказ. У меня в клиентах князья и графы ходили, сам князь Гагарин со мной за руку здоровался. В войну наше производство лопнуло. А ведь таких мастеров, как у нас были, еще поискать надо. Есть в нашем деле такие тонкости, что не каждый с ними справится. А вот спроси меня, в чем секрет? Нет, словами не объясню. Нутром чувствую: это надо так делать, а это – так. Другой туда же смотрит и не видит, потому что нет у него этого понимания. Был у итальянцев скрипичных дел мастер Страдивари, дерево сердцем чувствовал, так и в нашей профессии.
– Это вы верно заметили. В любой работе нужен творческий подход.
– Вы мне, барин, ответьте еще на такой вопрос: почему все наши господа обрадовались, что царя скинули, иные так до сих пор ходят с красными бантами? Свобода свободой, а им-то сейчас стало хуже, рабочие на заводах своевольничают, крестьяне у помещиков землю отымают, именья жгут…
– Поддались общей эйфории. Всем надоела война, ложь, обман. Думали, что Николай II уйдет и все изменится, наступит общее благоденствие, ан нет: стало еще хуже. Многие бы хотели вернуть все назад, да обратного хода нет.
Выехали на оживленную площадь. Извозчик стеганул кнутом свою отощавшую лошадь, и та боком, боком, обогнув памятник героям Плевны, пошла куда-то вниз, как оказалось, к Москве-реке. От открывшейся там панорамы у Николая захватило дух: на этом и особенно на том берегу реки сверкали золотые купола церквей, а справа, совсем рядом, виднелся знакомый по картинкам Храм Василия Блаженного и Кремль.
– Зарядье, – сказал кучер, довольный тем, что доставил удовольствие приезжему человеку, – а на той стороне, правее – Замоскворечье, царство купцов.
– Знал, что Москва – белокаменная, да златоглавая, но никогда не думал, что может быть такая красота.
– Небось, получше, чем в Париже?
– Куда там, – улыбнулся Николай.
Он всегда это любил: храмы, колокольный звон, крестные ходы, церковные праздники и обряды, как часть русской жизни, тесно связанной с ее культурой, музыкой, литературой, живописью. Вот и сейчас за кремлевской стеной раздался радостный перезвон колоколов, призывавших людей к праздничной службе – сегодня, как просветил его извозчик, был Покров Пресвятой Богородицы. И музыка эта напомнила ему финал из какой-то оперы: то ли «Бориса Годунова», то ли «Жизнь за царя».
– Ах, хорошо играют, – повернулся к нему извозчик, тоже наслаждаясь колокольным перезвоном. – Ты вот, что, мил-человек, видишь на углу трактир, там у меня есть знакомый половой, быстро нас обслужит. Чаек можем попить, с горячими бубликами, – сказал он, рассчитывая, что у его седока, как у всех людей, приехавших из-за границы, водятся деньжата, и он его угостит.
– Лучше давайте я тут расплачусь и пройдусь пешком. Дмитровка, говорите, близко?
– Рукой подать. Отсюда выйдете на Тверскую, дойдете до Страстного монастыря и от него сразу налево. Чемодан свой берегите. Не ровен час, вырвут из рук.
Николай от души накинул ему лишний рубль.
– Премного благодарен, барин, не обидели рабочего человека, – обрадовался тот и низко поклонился.
Ох, и хорош же был Собор Василия Блаженного! Николай два раза обошел его, любуясь архитектурой и ярко расписанными витыми и резными куполами – как в сказке о Золотом петушке. Где-то рядом должно быть Лобное место. Лоточник с пирожками указал ему на толпу людей. Там шел митинг. Взобравшись на чугунный камень, где в далекие времена проходила казнь государевых врагов и слетела голова самого Емельяна Пугачева, стоял солдат в потрепанной шинели с двумя георгиевскими крестами и, разрубая воздух правой рукой, как кузнечным молотом, кричал:
– Мы три года в окопах сидели, вшей кормили, ради чего спрашивается: чтобы с голоду теперь подыхать? Подождите, говорят, Учредительного собрания, оно все решит… Оно, что ль, нам хлеб принесет на блюдечке с золотой каемочкой? Кричат: «Свобода! Свобода!», а на кой хрен она нам нужна, если жрать нечего. Царя спихнули, а сами не знают, что дальше делать. Продали душу дьяволу.
Мысли солдата метались, как осенний ветер. Николай отправился дальше. Охватившее его волнение, когда он вступил на это историческое место, исчезло. Площадь жила своей шумной и слишком суетной жизнью. Мчались автомобили и повозки, гремели трамваи, народ не шел, а бежал в ту и другую стороны, толкая друг друга и наступая на ноги. На стенах торговых палаток висели потрепанные объявления Временного правительства, Городской думы, Совета депутатов. Никто на них не обращал внимания.
У Воскресенских ворот и соседнего Казанского собора на земле лежали и сидели безногие инвалиды и нищие. Между ними, вглядываясь в их лица, ходили милиционеры. Картина была настолько удручающей, что Николай невольно замедлил шаг. «Мертвых ищут, – сказал остановившийся рядом с ним мужик, торговавший сахарными петушками. – Вчерась вот также мертвую женщину с младенцем нашли».
Еще больше его поразило огромное количество детей, с криком и хохотом носившихся между прохожими, заставляя их испуганно шарахаться в стороны. И хохот у них был какой-то неестественный, животный, как бывает, когда человека насильно щекочут, и он впадает в истерику.
В толпе послышался женский крик:
– Украли. Сумку украли. Держите их.
– Вот они, двое, да ловите же их, – закричала другая женщина Николаю, около которого как раз в этот момент пробегали двое подростков. Ловко подставив одному из них ногу, он схватил мальчишку за воротник пальто.
– Дя-де-нька, отпустите, – захныкал тот, размазывая слезы по чумазому лицу. – Я ничего не делал.
Их окружила толпа. Подошла потерпевшая женщина, милиционеры. Парня обыскали, но ничего не нашли.
– Поди, теперь, сыщи, – ухмыльнулся продавец петушков. – Успел передать другим. У них тут целая шайка орудует.
– А этого теперь куда? – Николай указал на парня, перешедшего от него в руки милиционера.
– Известно куда: в приют. Их там кормят и одевают.
– Они оттуда все равно сбегают, – пояснил другой мужик, продававший из-под полы часы на золотой цепочке, явно ворованные. – Там их бьют, а здесь – свобода. Сироты! Все проклятая война. Барин, – обратился он к Николаю, надеясь, что своим разговором расположил его к себе, – купите часы, самому князю Гагарину принадлежали. Отдаю почти даром, замерз тут гуляючи.
– Спасибо. У меня самого часы лучшей швейцарской фирмы, – прихвастнул Николай, чтобы мужик отстал от него, и направился к воротам.
По Тверской он шел, нигде не останавливаясь и ни на что не отвлекаясь – будет еще время все осмотреть, пока не оказался у стен Страстного монастыря. Напротив него через дорогу находился бульвар и в самом начале его стоял известный по фотографиям памятник Пушкину – еще одно дорогое его сердцу место.
Вскоре он уже входил в подъезд большого серого здания с колоннами – Дом анархии, в котором находился «Совет Московской федерации анархических групп», возглавляемый его старым другом Леней Туркиным.
– Вы к кому, товарищ? – остановил его в дверях охранник.
– Мне к Туркину или Бармашу.
– Бармаш только что ушел, Туркин на месте. Сейчас доложу ему.
Пододвинув к себе телефон, он, не торопясь, набрал номер и, изложив суть дела человеку на том конце трубки, вежливо сказал Николаю:
– Пройдите на второй этаж, 25-я комната, товарищ Туркин вас ждет.
Но Леня сам уже спускался по широкой мраморной лестнице, покрытой ковровой дорожкой, и налетел на него с объятьями.
– Наконец-то объявился. Я знаю, что ты в России давно, почему до сих пор не написал?
– Не поверишь: по дороге в Ромны украли чемодан, где лежала тетрадь со всеми адресами. А в федерацию? Все думал добраться сюда самому и вот я здесь, … прямо с вокзала. Телеграмму мою получил?
– Получил и подобрал тебе помещение, чтобы вы с Лизой переезжали в Москву, а не сидели на Украине.
– Вам-то зачем я нужен? Тут у вас и так полно народу.
– Ты хорошо знаешь производство, умеешь найти подход к рабочему человеку. Нам такие люди, вот как нужны. Мы с тобой обязательно побываем на ряде предприятий. Кстати, о тебе рассказывал один товарищ с обувной фабрики…
– Новотельнов? Как его фабрика?
– Пока работает, нашли компромисс с хозяевами, но в целом дела с промышленностью в городе хуже некуда. Половина заводов стоит, рабочие не довольны. Сейчас самое время привлекать их на нашу сторону.
Леня был деятельно возбужден, полон гигантских планов. Как видно, четыре года в России не прошли для него даром, а революция вдохнула новые силы. Возглавляемая им Федерация объединяла десятки организаций.
Наверху было оживленно. По коридорам ходили люди, громко разговаривали, курили. В одном месте через открытую дверь виднелись пирамиды с винтовками. Николай остановился.
– Значит, это правда, что вы организуете отряды Черной гвардии?
– Мы и не скрываем. Готовим на всякий случай, ведь революция еще не закончилась, впереди – новые бои. У большевиков – Красная гвардия, у нас – черная. Потихоньку дело движется. Нужны люди, нужны деньги, а больше всего – военные специалисты. Их-то как раз и не хватает. Но есть отдельные замечательные люди. Вообще у нас тут полно тем для рассказов и романов. Может быть, тебя заинтересуют.
– Ты сам-то стихи пишешь?
– Нет, не пишу, только статьи. Времени не хватает. Вот мой кабинет.
На двери висела медная табличка: «Секретарь Леонид Туркин».
– Ты теперь большой человек, Леня, – улыбнулся Николай, оглядывая его огромный кабинет с кожаной мебелью, массивной хрустальной люстрой под высоким потолком и тяжелыми коричневыми портьерами на окнах. – Кто же до вас тут обитал?
– Купеческий клуб. А здесь была то ли биллиардная, то ли комната для карт, точно не знаю. Садись и рассказывай о себе.
– Для этого, Леня, не хватит целой жизни. Я же сюда приехал не просто так.
– Знаю. Вы провели конференцию и предложили созвать Всероссийский съезд. Полностью вас поддерживаем. Сами давно об этом говорим. И в Питере поддержат. Там уже собрались все наши: Волин, Раевский, Шатов, Ярчук, Шапиро…
– А Мишель?
– Кто-то говорил, что он живет теперь в Париже и не думает возвращаться. Женился и знаешь на ком, ни за что не догадаешься?
– На ком же?
– Тебе, наверное, будет неприятно…На Андре Бати…
– Действительно, неожиданная новость, – сказал Николай, стараясь подавить обиду, что Андре так быстро его забыла и вышла замуж. – Хоть бы передал с кем-нибудь письмо. А про Моисея слышал? Он теперь с большевиками, возглавляет в Павлодаре Совет депутатов.
– Нет, не слышал. Многие и наши, и эсеры переходят к большевикам. Считают, что у них больше шансов совершить новую революцию.
– Маруся Нефедова вернулась. Пьет, курит. Говорит, что жизнь ее здорово побила.
– Вот никогда бы не подумал, – сказал Туркин, направляясь к вешалке и натягивая на себя старенькое, потертое пальто, знакомое Николаю по Женеве и Парижу. – У нас еще будет время поговорить, а сейчас идем в редакцию нашей газеты «Анархия» к Гордееву. Он знает о твоем приезде и хочет, чтобы ты осветил обстановку на Украине.
– А чемодан?
– Оставь тут. Попрошу кого-нибудь занести в общежитие. Тут все рядом.
Николай был наслышан о братьях Гордеевых, Якове и Марке. Одно время они оба жили в Петрограде, прославившись тем, что разработали новое утопическое направление в анархизме – пананархизм. В Москве Марк работал вместе с Туркиным в федерации и редактировал новую газету «Анархия», в которой одинаково доставалось и Временному правительству, и Советам депутатов. Одновременно он продолжал развивать свой пананархизм, придумав в нем еще одно течение – анархоуниверсализм. Как и Карелин, он печатал рассказы, стихи, сказки, стараясь через них разъяснить читателям свои довольно туманные мысли и идеи. «Мы допотопные люди, — вещал он устами сказочных героев, — мы верим в чудеса и творим чудеса».
Николай почему-то представлял его себе солидным человеком, однако, когда они с Леней вошли в кабинет, из-за стола поднялся маленький, щуплый человечек с прыщавым лицом и весь какой-то неухоженный, но чрезвычайно энергичный. Он крепко пожал им руки и, не теряя времени, приступил к изучению документов Осведомительного бюро.
– Идею о Всероссийском съезде мы уже поддержали, – сказал он Николаю, закончив чтение. – Проблем с его организацией не будет, проведем в Москве, где-нибудь в ноябре – декабре. А сейчас садись за стол и пиши статью о положении на Украине, так сказать, из первых рук.
– Дай человеку отдохнуть, – вмешался Туркин, – он с дороги.
– Извините, товарищи, не подумал.
Открыв толстую папку, Марк вручил им стопку талонов.
– Идите, пообедайте в нашей столовой. Вам хватит на неделю.
Но Николай решил сначала написать статью. Марк и Леня сидели поодаль на диване и тихо разговаривали, чтобы не мешать ему.
Пришел рабочий из типографии за материалами Осведомительного бюро.
– Постарайтесь их набрать сейчас, чтобы пустить в завтрашний номер, – сказал Марк.
– А вашу статью отложить?
– А ты постарайся и то, и другое. Задержись на обед.
Рабочий ушел. Зазвонил телефон. Сняв трубку, Гордеев стал с кем-то ругаться, старательно приглушая голос, чтобы не мешать Николаю.
– Хозяин здания, – пожаловался он Туркину, закончив разговор, – то и дело увеличивает плату за аренду помещения, опять выставил новый счет. Дождется, что мы его выгоним.
– Пошли к нему пару гвардейцев, сразу станет шелковым.
– Придется, раз не понимает человеческого языка.
Невольно слыша их разговор, Николай удивлялся Лене: как он заметно изменился, даже голос стал жестким.
Часа через полтора статья была готова, и Марк, не читая, отправил ее в типографию.
Теперь можно было идти в столовую. Обед состоял из трех малосъедобных блюд и двух кусков черного хлеба: сырого и кислого. Николай отложил их в сторону, но, увидев удивленный взгляд Лени, заставил себя насильно проглотить оба куска. Москва голодала и очень сильно. В день на человека полагалась четвертушка черного хлеба и одна селедка. Федерация изыскивала возможность, чтобы усилить своим работникам питание и платить за обеды деньги, которые она зарабатывала издательской деятельностью, чтением лекций в клубах и отчислениями от гонораров за книги. И в Харькове они также делали.
– Как тебе Марк? – спросил Леня, когда они взяли по второму стакану чая. Его можно было пить сколько угодно: кипяток без сахара, слегка подкрашенный заваркой их сухой моркови.
– Не знаю. По одной встрече трудно судить, а его пананархизм не понимаю и не хочу понимать. Все смешал в одну кучу: терроризм, религию, науку. Знаешь, наверное, есть такой поэт Хлебников, в его стихах такая же заумь, как у Марка в голове, аж тошнить начинает, когда читаешь: смехачи, смехами, смеянствуют смеяльно… Тебе, как поэту, может прийти такое в голову?
– Они же футуристы. Мяукают, гавкают. Им весело оттого, что издеваются над словом. У нас вообще появилось много всяких изобретателей- фантастов. На днях один товарищ рассказывал мне о способностях человека управлять Вселенной и воскрешать умерших, вроде космизма Николая Федорова. «Все это очень интересно, – говорю я ему, – но причем тут анархизм?» «А притом, – отвечает, – что в основе этих возможностей лежит максимальная свобода личности и её творчества. Благодаря им социальную революцию можно совершить «в межпланетном пространстве». Свою теорию он называет «Биокосмизмом». Жюль Верн, да и только. Но к Марку претензий нет, он – хороший оратор, много выступает в клубах и на предприятиях. И газету с Бармашом делают интересную.
– Все эти новые «измы» рассчитаны на интеллигенцию, особенно молодежь, и отнимают у нас значительную часть аудитории, а это наносит вред движению. Прибавь сюда еще Карелина с его тамплиерами. Опять каждый тянет в свою сторону, как в известной басне Крылова.
– Карелин сам твердит об объединении анархистов. И Марк положительно отнесся к инициативе ваших товарищей провести съезд.
– Тогда я не понимаю их «измов». Есть теория, а есть практика, и с практикой у нас по сравнению с большевиками и другими партиями серьезный провал. Согласен?
– Согласен, – засмеялся Леня. – И еще вижу, что ты совсем не изменился.
– Если бы изменился, то в Москву приехал бы кто-нибудь другой, а я все еще надеюсь на объединение всех наших сил.
В редакцию он вернулся один. Марка тоже не было. Николай вычитал в гранках свою статью и документы Осведомительного бюро, после этого дождался верстки, чтобы посмотреть, как все будет выглядеть в номере. Все ему понравилось. Верстальщик умело расположил материалы на развороте и подобрал шрифты к заголовкам.
Ночью газету отпечатают и рано утром развезут по киоскам и подписчикам. У нее был тираж в 20 000 экземпляров, крупная общественно-литературная анархическая газета, не менее популярная, чем «Голос труда» и «Буревестник» в Петрограде.

* * *
Общежитие анархистов, куда его определил Леня, находилось в двухэтажном особняке в Большом Чернышевском переулке – минут 15 ходьбы от Дома анархии. До революции здесь жило много известных людей, и как рассказывал старый дворник Петрович, когда-то даже, размещалась масонская ложа. Башенные закругления по бокам дома придавали ему вид средневекового замка, вполне подходившего для тайных собраний и обрядов. С тех пор здание претерпело немало изменений, а нынче и вовсе было разделено на коммунальные квартиры.
Туркин позаботился – и совсем напрасно, чтобы с учетом большой семьи ему выделили три комнаты (одна большая, квадратная, две другие поменьше и смежные с большой). В квартире жили еще несколько человек, но никого из них в этот момент дома не оказалось.
Из окна кухни виднелись купол и колокольня соседнего собора, откуда как раз в этот момент молодой служка созывал народ к вечерней службе. Было видно, как он раскачивал колокол, и ветер трепал его длинные волосы и платье. Где-то рядом звонили в других церквях, Страстном монастыре, звон приходил и из Кремля – его соборов и с колокольни Ивана Великого.
В коридоре рядом с телефоном лежал толстый телефонный справочник. Он отыскал в ней рабочий и домашний телефоны Володи. Брат был пока на работе, и приказал ему немедленно приезжать к ним, иначе они с Леной и мальчиками на него обидятся.
По дороге он опять не переставал любоваться Москвой. Миновали один храм, другой, третий, за ним – два монастыря и снова храмы. Казалось, в этом городе были одни храмы и монастыри, а улицы и переулки существовали для того, чтобы по ним переходить из одной церкви в другую. Он так увлекся, что чуть не проехал свою остановку, пропустив объявление кондуктора. Его взгляд остановился на высокой башне с часами. «Это что за башня?» – спросил он соседа справа.
– Сухарева.
– Так это моя остановка, – спохватился Николай, вскакивая с места, – здесь Шереметевская больница?
– Здесь, здесь, – засмеялись над ним пассажиры, – да карманы держи крепче.
Спустившись вниз, он тут же попал в водоворот огромного сухаревского рынка, наполненного криками, гвалтом, неприятными запахами. Кого тут только не было: старухи с каким-то тряпьем, лоточники с сомнительного вида пирожками, заросшие мужики, продававшие из-под полы мутную жидкость, жуликоватые личности, высматривающие зевак, чтобы залезть к ним в карманы. То и дело кто-нибудь дико вскрикивал, обнаруживая, что у него украли кошелек. Толпа сразу начинала кружиться вокруг пострадавшего, не давая возможности подойти к нему милиционеру. Когда тот, наконец, оказывался около несчастной жертвы, воров уже и след простыл.
На выходе с рынка молодая крестьянка продавала белые хризантемы. Только тут Николай спохватился, что нужно купить цветы для Володиной жены Елены и попросил девушку выбрать пять самых крупных хризантем. Рядом одноногий солдат, тяжело опираясь на костыль, держал коробку с набором железных солдатиков (с ружьями и пулеметами), прося за него непомерно дорого – все содержимое его кошелька. Солдат наотрез отказался уступить цену, пригрозив за его настырность увеличить ее в два раза. Николай отошел от него и опять вернулся, решив, что раз в жизни можно побаловать племянников таким дорогим подарком.
Нужный ему дом он нашел в переулке и где? конечно, за церковью. Пожилая женщина в очках – вахтер (вроде консьержки), узнав, что он идет к профессору Даниленко, любезно сообщила, что Владимир Ильич недавно вернулся из больницы, и явно с уважением к профессору проводила Николая до лестницы.
Братья долго обнимались и тискали друг друга. В коридор вышли Елена и дети. Вежливо поблагодарив Николая за солдатиков, Шурик и Павлик с любопытством рассматривали родного дядю, удивительным образом похожего на их отца.
– Ну, вот и познакомились, – сказал Володя. – Теперь идемте в столовую, будем пить шампанское и есть пироги. У нас, Коля, есть чудесный человек, тетя Паша. Она печет замечательные пироги.
Кроме пирогов, Пелагея Трофимовна или просто тетя Паша, как все в доме – и дети, и взрослые называли домработницу, служившую у них еще с довоенных лет, наварила борщ, налепила вареников с вишней и творогом, приготовила настоящий кофе из зерен, какого Николай, пожалуй, не пил с тех пор, как уехал из Парижа. От такого обилия еды он отяжелел, осоловел и не способен был не только двигаться, но и разговаривать, с трудом отвечая на вопросы Елены о Лизе, дочке и всех домочадцах в Ромнах. Все это ее мало интересовало, но ей хотелось показать себя внимательной и заботливой женой еще перед одним близким родственником мужа.
Когда все темы для разговора были исчерпаны, Елена увела мальчиков спать, а братья перешли в Володин кабинет.
– Теперь мы с тобой будем разговаривать, пить кофе и коньяк, – весело сказал Володя, доставая из стола бутылку армянского коньяка. – Тетя Паша сейчас нам все приготовит.
– Красиво живешь, – не удержался Николай от восхищения, когда перед ними появился поднос с пирогами, копченой колбасой, нарезанной тонкими кусками, и кофейником.
– Все-таки учти, я неплохо зарабатываю, и мы можем пользоваться рынком. Ну, а шампанское, которое мы пили за столом, и коньяк – , весь какой-то неухоженный и приношения моих пациентов. Сколько не борюсь с этим, умудряются оставлять их в мое отсутствие. Я обычно все раздаю сестрам и нянечкам, а на сей раз решил побаловать тебя. Этот коньяк достался от одного купца. История тривиальная, как раз для твоих рассказов. Бедолага изменил жене, а та, узнав об этом, решила застрелиться и разворотила себе полчерепа. Купчина привез ее к нам. Дамочку удалось спасти… Отсюда коньяк и все остальное. У богатых людей много чего осталось в загашнике… Ешь, ешь, не стесняйся и кофе пей, ты его любишь. Что будет дальше с Россией, как ты думаешь?
– Трудно сказать. Временное правительство уже ни на что не способно. Ленин после июльских событий находится в бегах, но и там продолжает готовиться к вооруженному восстанию. Другие партии его не поддерживают, но он привык идти напролом.
– А Учредительное собрание? Все о нем говорят и ждут, даже большевики…
– Анархисты против него. Одна власть сменит другую, и все останется на прежнем месте. На Украине вообще не пойми, что творится. Цены растут, в магазинах очереди, как в Москве. В Харьков езжу со своими овощами и крупами. В общественной столовой дают скудные обеды. Здесь в федерации мы тоже ели по талонам обед с прозрачным супом и кислым, сырым хлебом. Как все это народ терпит?!
– Я бы вас всех перетащил в Москву. В такое время надо быть вместе, а нас разбросало по всему свету.
– Серега мне не пишет, сердится за то, что я стал анархистом… Даша опять беременна.
– Это они зря. Можно было на троих остановиться. Время сейчас неподходящее.
– А я отчасти рад, что мы живем в такое время. Для меня это богатый исторический материал... Володя, не обижайся, но мне пора.
– Я думал, ты у нас останешься, ты совсем спал, и ночь на дворе. В Москве в это время небезопасно…
– Дел много … Лиза с мамой не знают, что я поехал в Москву. Так что и вы с Леной не проговоритесь. Лишние волнения им не к чему.
– Надеюсь, ты еще заедешь, хотя бы перед отъездом. Я передам тебе деньги и подарки для всех. Где ты остановился?
– Мне выделили помещение в Большом Чернышевском переулке, рядом с Тверской. Там есть телефон. Приеду, продиктую номер.
– Звони каждый день. Если бы ты знал, Коля, как я рад тебя видеть.


ГЛАВА 2

Недалеко от трамвайной остановки в судорогах билась лошадь. До этого она кое-как бежала, подгоняемая вожжами и криками кучера, но тут резко остановилась, тяжело всхрапнула и, оглянувшись по сторонам, как бы ища у кого-то помощи, сначала присела на передние ноги, затем повалилась набок, путаясь в постромках и ломая оглобли. Кучер успел соскочить, и теперь, пытаясь ее поднять, гладил по голове и ласково уговаривал:
– Вставай, милая, вставай, кормилица. Придем домой, насыплю тебе овса, да самого лучшего, отборного.
Вокруг быстро собрались зеваки.
– Раньше надо было кормить, – назидательно сказал какой-то пожилой мужчина, – а не доводить бедное животное до такого состояния. Мучается она, не видишь что ли?
– Что же мне делать? – еще больше огорчился кучер. – Ветеринара бы, чтобы укол сделал, да где его теперь найдешь.
– Э, милый, – деловито сказала женщина в шерстяном платке, изъеденном молью. – Ветеринар с тебя денег затребует. Самому бы ноги не протянуть. Милиционера поищи, он знает, что делать.
Она открыла сумку и вынула двугривенник. Другие тоже, жалея человека, совали ему в руку, кто сколько мог. Он благодарил людей, проявивших неожиданную доброту, крестился и кланялся, не зная, что делать дальше. Лошадь тяжело дышала открытым ртом, на грязный снег стекала розовая пена.
Мимо проходил Николай Даниленко. Он видел, как упала лошадь, и хотел продолжить путь, так как такие сцены постоянно происходят на московских улицах, но узнал в кучере краснодеревщика, который вез его с вокзала в первый день приезда в Москву. Подойдя к нему, он сочувственно похлопал его по плечу:
– Что, дружище, последний свой заработок потерял. Что теперь делать будешь?
– А, это ты, парижанин! Вот люди добрые набросали деньжат, пойду, напьюсь и – в Москву-реку. Куда ж еще?
– Нет, дружище, так дело не пойдет. Спрячь свои деньги подальше в карман, они твоим детям пригодятся, хлеб им купишь. А я дам тебе записку, пойдешь с ней на обувную фабрику «Витязь». Там тебя пристроят.
– Ходил я туда, меня и слушать не хотели.
– Сходи еще раз.
– Какой ты ловкий: уже и в начальники выбился!
– Никакой я не начальник. А вот Алексей Афанасьевич Новотельнов, к которому я тебя направляю, уважаемый человек и смотри, не подведи меня. Если что, приходи в Дом анархии на Малую Дмитровку. Там подскажут, где меня найти.
– Так, значит, ты бандит?
– С чего ты взял?
– В газетах пишут, все анархисты – бандиты, воруют, убивают.
– Ты, сударь, не те газеты читаешь, - рассердился Николай. – Я тебе записку дал, так иди по ней, а не хочешь, так иди, топись, кажется, ты к Москве-реке собирался.
– Да пойду я к твоему Новотельнову. Ну, если он бандюгой окажется, найду тебя в этом Доме анархии, и ребят приведу.
– Смотри, как расхрабрился. Ребят приводи, только не для разборок, а на лекцию. Там вам расскажут об анархизме и книги дадут почитать.
– У меня лошадь подыхает, а он мне про анархизм мозги пудрит. Лучше помоги мне милиционера найти.
Николай привел ему с соседней улицы милиционера и, не оглядываясь, быстро зашагал дальше. Район ему был знаком. Здесь находилось несколько крупных предприятий, где активно действовали фабрично-заводские комитеты. Воспользовавшись своим приездом в Москву, он интересовался их работой и развитием анархо-синдикалистского движения в России. Однако сейчас по просьбе анархистов завода «Русский кабель» спешил на заседание суда, которое должно было проходить в здании кинотеатра «Атлет».
История, произошедшая недавно на этом заводе, была не единственной сейчас в Москве. Хозяева, возмущенные тем, что рабочие брали власть в свои руки, тем самым лишая их собственности, в отместку портили оборудование, устраивали поджоги, воровали сырье и топливо. Здесь тоже три инженера и два рабочих проникли ночью в самый главный цех и вывели из строя подъемные краны.
Их вряд ли бы нашли, если бы не рабочий Сергей Шумейко. На обратном пути к тайному лазу в заборе он увидел мешки с углем, отстал от всех и взвалил на спину один из этих мешков. Его заметили сторожа, обходившие в это время территорию завода. Вора задержали и оставили до утра, чтобы с ним разобралось начальство. Утром рабочие обнаружили диверсию в цехе и стали допрашивать Сергея. Тот во всем признался и выдал остальных подельников.
Заводской комитет хотел сам с ними разобраться, но районный Совет депутатов заставил передать дело в суд: совершено государственное преступление, и этих людей следует наказать по закону. Мало того, председателю Совета Чевкунову, бывшему инструментальщику с завода братьев Бромлей, большевику, пришла в голову мысль провести заседание суда в виде открытого показательного процесса, пригласив на него рабочих и инженеров с других предприятий, «чтобы никому неповадно было заниматься подобными делами».
Предполагалось, что, кроме законного представителя обвинения – прокурора, будет еще общественный обвинитель – со стороны рабочих завода, а в ходе заседания любой человек сможет взять слово. Главный судья был против и самого показательного процесса, и тем более общественного обвинителя и выступлений из зала, но Чевкунов и здесь убедил его, что этого требует революционная обстановка. Для заседания суда выбрали помещение кинотеатра «Атлет».
У входа в кинотеатр Николая ждал председатель завкома Лапигин.
– Опаздывайте, Николай Ильич, – сказал он, приплясывая от холода. – Все уже собрались.
– Тут недалеко с одним знакомым история приключилась, пришлось помочь ему. Как себя подсудимые ведут?
– Инженеры молчат, а Михеев и Шумейко чуть не плачут, клянутся, что исправятся. Черт их, видите ли, попутал. Шумейко грозит повеситься, если его упекут в тюрьму. При царизме, говорит, судили, а теперь свои же товарищи решили предать позору при всем честном народе.
– Вы должны помочь их семьям. Людьми двигало отчаянье.
– Если так рассуждать, то всем можно воровать.
– Я говорю не про воров, а про их семьи.
Зал был рассчитан на 150 человек, но народу собралось столько, что негде было не только сидеть, но и стоять: люди толпились в коридоре и на лестнице, самые «наглые», работая локтями и получая со всех сторон тумаки, пролезали вперед, чтобы посмотреть на судей и саботажников, как официально назывались подсудимые. Лапигин и Николай с трудом пробрались во второй ряд, где их ждал Леня Туркин.
Впереди за столом восседали трое судей, одетые в судейские мантии и с интересом рассматривающие публику, собравшуюся в зале. Для главного судьи где-то раздобыли стул с высокой спинкой. Вид у него был серьезный и неподкупный. На экране, закрытом темными шторами, висел плакат «Позор саботажникам и диверсантам!»
Специальным извещением на заседание вызвали главного инженера и главного механика. Они сидели в первом ряду, стараясь избегать недружелюбных взглядов рабочих.
В качестве общественного обвинителя выступал механик завода, анархист Тимофей Катырин, речь которому подготовил Николай. Тимофей и сам был хороший оратор, мог зажечь любую аудиторию, но обычно так увлекался, что забывал о заданной теме и уходил далеко в сторону. Николай отпечатал ему речь на машинке и просил не выпускать ее из рук.
Зал гудел, обсуждая сроки наказания для подсудимых. В отношении инженеров все было ясно: отправить на каторгу, чтобы знали, как портить общественное имущество. По поводу рабочих мнения разделились. Одни считали, что их тоже надо отправить на каторгу, другие понимали, что они пошли на это из-за проклятой нужды и голода – у Шумейко недавно умер маленький сын. Эти «защитники» просили Катырина смягчить обвинение и оставить Сергея и Степана на заводе под их ответственность.
Тимофей твердо стоял на своем. «Сегодня, – убеждал он товарищей, – они сломали подъемные краны, завтра подожгут завод. Эта «вражина» самая опасная, так как предает своего брата рабочего».
«Вражины» сидели, опустив голову. Шумейко до боли было обидно, что, польстившись на мешок угля, он подвел своих подельников, потерял обещанные деньги, и теперь загремит в тюрьму, когда его семья находится в ужасном положении. Перед глазами стояли печальные глаза маленького сына, умиравшего на руках обезумевшей от горя жены.
У подсудимых были три адвоката, нанятые хозяевами. Истец, то есть завком, считал дело настолько ясным и очевидным, что не собирался никого приглашать для защиты. Однако Туркин подключил к этому делу знакомого адвоката, Мамаева, занимавшегося до революции производственными процессами. Тот побывал несколько раз на заводе и провел свое собственное расследование.
Адвокаты и прокурор – представительный господин в наглухо застегнутом форменном сюртуке и пенсне, сидели за разными столами с правой стороны от сцены. За их спинами на стенах висели оставшиеся от прежних времен картины с фривольными сюжетами, которые в другое время вызвали бы у людей улыбки, но сейчас на них не обращали внимания. Напротив них на лавке, охраняемые милиционерами, сидели подсудимые.
Заседание длилось долго. Сначала опрашивали свидетелей. Их оказалось немало: мастера, рабочие, сторожа, грузчики. Неожиданно для зала адвокаты стали доказывать, что краны в цехе работали плохо, и инженеры вместе с рабочими вышли в ночную смену, чтобы заняться их ремонтом, заодно проверить и другое оборудование. Зачитывались какие-то технические документы, акты и рапорты, подтверждающие их слова. Главный механик и главный инженер с этим согласились, сказав, что сами выдавали механикам и инженерам допуск на ночные работы.
Казалось, их доводы перевесили чашу правосудия в сторону обвиняемых, но тут слово взял Мамаев и, ссылаясь на добытые им сведения и документы, заявил, что в целях экономии все последнее время и в указанные дни электричество по ночам в цехах отключалось так, что технические работы там проводиться не могли. Вызванная им в качестве свидетеля уборщица показала, что, когда она в тот день утром пришла в цех, на полу и лестнице, ведущей наверх, к кранам, были следы от свечей (капли воска), которыми «вредители» пользовались для освещения.
Также выяснилось, что летом краны прошли капитальный ремонт и работали хорошо. Прижатые к стенке, главный инженер и главный механик сидели, опустив головы. Лица адвокатов потускнели: Мамаев полностью расстроил выстроенную ими линию защиты; состав преступления был налицо. Тогда один из них, Корох, быстро ,перестроил свою тактику и стал доказывать право хозяев на собственность и неправомерность рабочих вмешиваться в управление производством, отстранять от работы инженеров и служащих (несколько человек из старшего технического персонала, действительно, в августе были уволены из-за того, что не хотели признавать завком). «Наших подследственных, – сказал он, – тоже в любую минуту могут оставить без средств к существованию».
В его руках появились справки о снижении зарплаты инженеров (у рабочих она, наоборот, выросла), резком повышении цен в Москве на все товары и продукты. Еще две справки подтверждали болезнь одного из инженеров из-за недоедания (во что трудно было поверить, глядя на его упитанное, розовощекое лицо) и болезнь жены другого инженера по той же причине. И, наконец, суду представили Свидетельство о смерти сына Сергея Шумейко – «трехлетнего невинного ребенка», который умер от голода; та же участь ожидает и других его детей, проживающих в крайней нищете. Корох говорил так убедительно, что кто-то из женщин громко всхлипнул. Настроение зала резко изменилось. Когда он опустился на стул, коллеги крепко пожали ему руку, уверенные, что победа осталась за ними.
Слово предоставили прокурору. Отстаивая интересы государства, то есть Временного правительства, он говорил долго и нудно, заявив под конец, что саботаж в военное время приравнивается к государственной измене и может караться смертной казнью, которую Керенский ввел на фронте (здесь зал ахнул: смертной казни этим людям никто не желал, только справедливого наказания). Всем пятерым он предложил дать по пять лет тюрьмы.
Настала очередь Катырина. Тимофей нарочно оставил на стуле написанный для него текст и, продолжив мысль прокурора о саботаже буржуазии, стал перечислять преступления буржуазии, о которых теперь регулярно сообщали газеты. Затем предложил в ближайшее время обсудить во всех заводских коллективах вопрос о переходе промышленных предприятий в руки рабочих.
Главный судья, выполнявший обязанности секретаря, недовольно потряс колокольчиком:
– Прошу прекратить агитацию. Вы на суде, а не на митинге. Ваши предложения?
– Инженерам, как организаторам диверсии, дать по 5 лет, а рабочим, поддавшимся их злым умыслам, – он замялся, выбирая между 2 и 3 годами, и решительно сказал, – по три года лишения свободы.
После его выступления главный судья с облегчением вздохнул, надеясь на этом поставить точку, поднял руку с колокольчиком, но тут из зала какой-то человек с коротко подстриженными волосами, в сером пиджаке и черной рубашке крикнул, что он просит слово. Его усиленно приглашали вперед, однако он вскочил на стул и громко заговорил так, чтобы его все слышали.
– Я, господа, тоже инженер, только с другого предприятия. Что же это получается? Как я понял, адвокат Мамаев представляет здесь заводской комитет. А кто такие эти люди – те же бандиты, преступники, злоумышленники, которые, возомнив себя хозяевами, отняли у настоящих владельцев их собственность и теперь правят балом, пытаясь предъявлять законным хозяевам незаслуженные обвинения, вроде того, что те пьют кровь рабочих и наживаются на их труде.
Послышались свист и улюлюканье. Люди повскакали с мест, некоторые влезли на сиденья, чтобы лучше рассмотреть говорившего.
– Какой он инженер? Провокатор.
– Его подослали хозяева.
– Хозяйский холуй. Сколько тебе заплатили денег?
Судья усиленно тряс колокольчиком, призывая к тишине и порядку.
– Человек дело говорит, – закричал кто-то в другом месте, стараясь перекрыть шум зала. – С каких это пор чернь устанавливает на заводах свои порядки (при слове «чернь» зал буквально взревел)? Есть власть – Временное правительство, извольте ему подчиняться.
– Ваше правительство давно прогнило.
– Нашел, кого вспомнить.
– Ему говорят — стрижено, а он — брито.
Оратор не сдавался.
– В господа заделались, денежки себе в карман кладете, – с яростью выкрикивал он. – Вас самих разбойников надо судить, и, как делали при Столыпине, – без суда и следствия вздернуть на виселице.
К ораторам с разных сторон пробирались дружинники, но те успели раствориться в толпе.
Когда, наконец, все успокоились, и наступила тишина, слово предоставили подсудимым. Инженеры, довольные выступлениями неожиданных заступников, отказались говорить. Рабочие каялись перед товарищами, прося их и судей проявить к ним снисходительность.
Судьи вышли в соседнее помещение и быстро вернулись, решив всем пятерым дать по три года тюремного заключения. Зал возмущенно загудел, недовольный сроками для инженеров. Судьи и платные адвокаты быстро исчезли. Арестованных увели к милицейской машине, ожидавшей их у входа. Мамаев, сославшись на важные дела, тоже заторопился к выходу.
– Пойдемте к нам на завод, – предложил Лапигин Туркину и Николаю. – Это рядом. Есть разговор.
Завод оказался огромным: за проходной тянулись длинные в два или три этажа корпуса цехов. Чтобы попасть в комнату, где обосновался завком, надо было пройти через цех, напомнивший Николаю цех на заводе в Париже. Гремели станки, крутились огромные катушки, на которые наматывались провода, под высоченным потолком бегали кабинки подъемных кранов. Людей было мало. Изредка к ним подходили рабочие, интересуясь, как прошел суд.
– Нормально, – отвечал Лапигин, пожимая людям руки. – Завтра все узнаете на собрании.
– А все-таки, как не хотят нас сломить, – довольно говорил он Николаю и Туркину, – завод работает, люди исправно получают зарплату.
На месте их ждали рабочие из завкома. Катырин тоже был тут, радостно улыбаясь: он остался доволен своей речью.
– Сейчас немного перекусим, – сказал Лапигин, – и – к делу.
В углу на керосинке шумел чайник. На столе стояли тарелки с отварной картошкой, домашними соленьями, черным хлебом, две бутылки самогона – обычная сейчас еда у тех, кто был связан с деревней.
– Не обессудьте товарищи: чем богаты, тем и рады, – сказал Лапигин, по-хозяйски наливая самогонку в стаканы. – Что же, в целом суд прошел хорошо, несмотря на небольшие накладки, он послужит серьезным уроком для других.
– Провокаторы все дело испортили, – посетовал кто-то. – Больно много их развелось. Ладно там инженеры, а то и рабочие туда же лезут. Обидно…
– Мы считаем всех своими людьми, советуемся с ними, а листки с критикой комитета постоянно кто-то разбрасывает.
– Это неизбежно, – сказал Лапигин, – раз у нас есть представители всех партий. Каждый говорит о своем, стараясь перетянуть людей к себе.
– Большевики открыто готовятся к вооруженному восстанию, формируют отряды Красной гвардии. Говорят, в Питере назначили его на день открытия Съезда Советов. Вы что-нибудь слышали об этом, товарищи? – вопрос относился к Николаю и Лене.
– Слышали, – сказал Туркин, отставляя в сторону стакан и тарелку. – На днях приезжал из Петрограда наш товарищ Игнат Кушелевич. Там идет серьезная борьба между большевиками, другими партиями и ЦИК. Многие категорически против того, чтобы восстание начинать сейчас, хотят дождаться Учредительного собрания. Ленин рассчитывал держать решение ЦК в тайне, но среди большевиков тоже нет единства. Зиновьев и Каменев выступили против восстания и изложили свою позицию в меньшевистской «Новой жизни». Оттуда и пошла вся информация.
– Вот предатели. И зачем их Ленин держит?
– Пожалела овца волка.
– Товарищи, тише, – остановил их Лапигин, – потом будем острить. А что думают об этом в федерации?
– Что тут думать? – сказал Туркин. – Цели у нас с большевиками общие, если они начнут, мы их поддержим.
– Отряды создать не трудно, только, где взять оружие?
– Пусть даст федерация. В Доме анархии его много.
– Откуда вы это взяли? – удивился Леня. – Его надо брать у солдат в гарнизонах, как это делают большевики. Они давно вооружились там по полной программе.
– Мы большевикам поможем, а они установят свою власть. Нам их диктатура не нужна, – сказал Катырин.
– Мы поддерживаем не их власть, а их цели, – возразил ему Николай, – Леня правильно сказал, они у нас общие. Кстати, в Москве большевики тоже выступают против восстания, так что неизвестно, как еще здесь все сложится.
– Товарищи, – сказал Туркин, – нам уже пора. Кушелевич привез из Питера анархистские газеты и прокламации. Я захватил часть из них. Раздайте их по цехам, а рабочим расскажите о нашей беседе…
На их счастье быстро подвернулся извозчик. Лошадь, видимо, получившая недавно хорошую порцию овса, быстро затрусила по заснеженной мостовой. Леня заснул. Николай думал о том, что пора возвращаться домой, всех дел тут не переделаешь, а данное Лизе обещание приехать ко времени родов надо сдержать. На счет Всероссийского съезда москвичи твердо высказались за то, чтобы провести его в Харькове в декабре. Петроградцы их поддержали. Это подтвердил и Кушелевич. Ехать туда не имело смысла. Однако, если большевики устроят восстание, все может сорваться. До чего же Ленин упертый, не считается ни с чьим мнением! Рвется к власти, когда Россия находится на грани полного краха.
За этими мыслями он тоже незаметно уснул. Извозчик с трудом разбудил их, когда они въехали в Большой Чернышевский переулок.
– Эка вас развезло, господа хорошие, – весело подмигнул он, смотря на их заспанные лица. – Кто тут сойдет, а кого дальше везти?
– Я здесь сойду, – сказал Николай и спросил Леню, – ты как?
– Голова трещит, вот что значит давно не пил. Статью в «Анархию» напишешь?
– Напишу. Все равно в тетрадь буду записывать. Я тебе хотел напомнить, что мне пора ехать домой. Получу от Марка доклад и уеду.
– Очень жаль. Завтра зайди ко мне, все обсудим.
Дома в дверях Николай нашел записку от Остапенко. Петр упрекал его в том, что он давно не звонил и не побывал в театре, как обещал, теперь у него новый круг творческих людей, с которыми Николай должен обязательно познакомиться. Если он воскресенье не придет по указанному адресу, то он серьезно обидится. Старые друзья так не поступают.
«Что еще за творческие люди? – усмехнулся Николай, удивляясь способности друга увлекаться новыми людьми и идеями. – Придется идти, раз обещал. После этого сразу домой».



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЕЩЕ ОДНА РЕВОЛЮЦИЯ

ГЛАВА 1

В пятницу из Питера пришла ошеломляющая новость: большевики все-таки устроили вооруженный переворот и захватили власть. Временное правительство арестовано. Ночью на заседании II съезда Советов рабочих и солдатских депутатов избрано новое правительство – Совет народных комиссаров во главе с Лениным. Приняты важнейшие документы: Декреты о мире и земле. В первом содержится обращение ко всем воюющим народам и их правительствам немедленно заключить перемирие и начать переговоры о справедливом демократическом мире без аннексий и контрибуций. Второй декрет отменил частную собственность на землю, объявил ее всенародной и государственной.
Москва пришла в движение. Московские большевики, еще вчера настроенные против вооруженного захвата власти, вынуждены были подчиниться настроению масс и оперативно создать Военно-революционный комитет под руководством Усиевича.
В свою очередь Московская городская дума организовала Комитет общественной безопасности во главе с городским головой эсером Рудневым и командующим войсками Московского военного округа полковником Рябцевым. В их распоряжении оказались около 20 тысяч человек. Это были скопившиеся в Москве офицеры, юнкера из военных училищ (Александровского и Алексеевского) и школ прапорщиков, отряды молодежи, формировавшиеся буквально на ходу. С военных складов им выдавали шинели, оружие и бомбы.
В один миг Москва превратились в военный лагерь. Мчались куда-то самокатчики, шли грузовики с солдатами, красногвардейцами, юнкерами, ревели броневики. Отовсюду слышались разрывы снарядов, пулеметная и ружейная стрельба.
Николай Даниленко, выйдя во второй половине дня из своего переулка на Тверскую, был поражен тем, что там творилось. Вверх и вниз непрерывным потоком шли люди, никем не управляемые и охваченные каким-то восторгом, граничащим с безумием. Одни кричали, пели, другие охрипшими голосами дружно скандировали: «Долой Временное правительство!», «Вся власть – Советам!»
Около Моссовета (бывшего Дворца генерал-губернатора) возбужденная толпа издевалась над юнкерами, прибывшими сюда, чтобы выгнать из здания Реввоенсовет. Николай подошел поближе.
– А ну, братцы, – кричали возбужденные голоса, – кто там впереди, поднаприте на этих вояк.
– Чего захотел, у них винтовки.
– На фронте мы немца брали голыми руками.
– Если ты такой смелый, так иди вперед, люди, пропустите его.
– Да куда их бить, – вмешался женский голос, – они же еще дети, сами нас боятся.
И, действительно, оказавшиеся первый раз в такой ситуации, безусые юнкера смущенно переступали с ноги на ногу, вопросительно посматривая на своего командира, рослого, угрюмого капитана. Тот молча разглядывал возбужденную толпу, надеясь, что люди покричат и разойдутся. Он еще помнил, как во время февральских событий, когда Николай II отрекся от престола, и власть перешла к Временному правительству, находясь в родном городе на излечении после контузии, вместе с такой же толпой шел по Тверской и, испытывая необыкновенный душевный подъем, восторженно кричал: «Да здравствует революция! Да здравствует свобода!» – до того всем надоел прогнивший царский режим со своей продажностью, коррупцией и распутинщиной. Все ждали коренных перемен, но вместо них началась непонятная смута. Теперь эти же люди призывали к новой революции, и их агрессивный настрой и новые революционные требования ему не нравились. Еще минута, и они сами без всякой жалости растерзают его самого и этих необстрелянных мальчишек. Негромко, но твердо он скомандовал:
– Р-ру-ж-жья на изго-т-овку, приготов-сь. На вас смотрит генерал Скобелев и вся Россия…
Голос командира и обращение к памятнику героя 1812 года, застывшего позади толпы на вздыбленном коне с поднятой вверх шашкой, подняли боевой дух юнкеров.
– Пли!
Взведенные затворы дружно щелкнули, и эхо выстрелов прокатились по всей Тверской. Толпа отпрянула назад и снова придвинулась к дворцу, теперь уже злая и решительная. Несколько человек стали отнимать у юнкеров винтовки. Кто-то запустил камнем в капитана. Тот выхватил из кобуры свой маузер, и разрядил в первые ряды всю обойму. Люди бросились врассыпную. Несколько мужчин и молодая женщина в пуховом платке и валенках остались лежать на тротуаре. Чугунный Скобелев молча взирал на это зрелище.
– Что вы стоите, ротозеи? Стреляйте, стреляйте, пли! – надрываясь, кричал капитан.
Из окна второго этажа дома губернатора выглянул человек в круглых очках, и, перевесившись через подоконник, закричал офицеру срывающимся голосом:
– Немедленно прекратите. От имени Реввоенсовета запрещаю стрелять в безоружных людей.
– Вас самих надо немедленно расстрелять, – со злостью выдохнул офицер и, перезарядив свой маузер, выстрелил в кричавшего: возможно, это был сам Григорий Александрович Усиевич. Окно с силой захлопнулось.
«Вот оно началось, – взволнованно думал Николай, отступая с толпой то вперед, то назад. – Теперь, кто кого одолеет».
Людской поток вынес его к Иверской часовне. Проход на Красную площадь перегораживали солдаты, отгоняя людей через проходные дворы к Никольской улице. Знающие люди объяснили, что только что на площади юнкера обстреляли отряд из Двинского полка, пришедшего из Замоскворечья на помощь красногвардейцам. Их командир убит. Юнкеров много. Они держат оборону Кремля, и большевики не могут их оттуда выбить, хотя подогнали пушки.
А там, видно, бой развернулся не на шутку. Гремели пушки, строчили пулеметы, щелкали оружейные выстрелы. Кто Кремль окончательно захватит, тот и будет победителем. Для Москвы он был то же самое, что Зимний для Петрограда. Там защитники дворца сдали его почти без боя, а здесь за русские святыни – Красную площадь и Кремль, где находились гробницы великих князей и русских царей и проходило «священное коронование» всероссийских императоров на престол, эти безусые юнцы стояли насмерть.
– Говорят, им дан приказ, если что: взорвать все храмы и колокольню Ивана Великого, – сказал какой-то благообразный старичок и смахнул с лица слезы.
– Как же это можно, колокольню Ивана Великого? – тут же возмутились голоса. – Бог их накажет.
– А им все равно.
– Не правда, юнкерам не все равно. Они за Бога и за царя. А вот большевики – безбожники, им ничего не стоит шарахнуть по колокольне своей восьмидюймовкой.
– Ты говори, да не заговаривайся. Большевики за народ и спросят у народа совета.
– На-ка выкуси, так и спросят. До сих пор у нас с тобой ни о чем не спрашивали.
Неизвестно, чем бы кончился этот спор, в который начали втягиваться и другие люди, по-разному относящиеся к большевикам и Временному правительству, но тут подъехала конная милиция и стала всех разгонять, освобождая проход для новых красногвардейских отрядов. Знающий народ моментально доложил, что это прибыла помощь из Петрограда. Откуда им это было известно? Они же сообщили, что рабочие захватили (или захватывают по второму разу) телефонную станцию, Почтамт, Крымский мост, ожесточенный бой идет на Неглинке за Государственный банк (Московской конторы Государственного банка).
«Все, как в Екатеринославе в 905-м году, – отмечал Николай, – вокзал, почтамт, телефонная станция, электростанция, банки, мосты». И также с опозданием власти объявили военное положение. Везде появились об этом объявления, ходил военный патруль: и красногвардейцы, и солдаты от Комитета общественной безопасности с красными бантами и повязками. Такой патруль его остановил, когда он с Никольской улицы хотел выйти к Неглинке и посмотреть, что там происходит около банка.
Изучив его документы, солдаты приказали ему свернуть в переулок на Ильинку. Оттуда, следуя указаниям других патрулей, видимо, приезжих и не знавших Москвы, он все дальше удалялся от центра, пока не вышел к Солянке. Тут он вспомнил, что недалеко отсюда, в Старосадском переулке живет Петр Остапенко. Трудно, конечно, предположить, что Петр в такой день усидит дома, но можно рискнуть, зайти к нему. Николай был у него всего один раз, номер дома забыл, но помнил, что окна его комнаты выходили на лютеранский собор.
Поднимаясь вверх по Большому Ивановскому переулку, он невольно замедлил шаг. На зимнем небе разгорался багровый закат, и на его фоне, на горе величественно застыли храм Святого князя Владимира и Ивановский монастырь. Старосадский переулок шел от них влево. Этот район вообще был замечателен своими культовыми сооружениями. Кроме этих русских святынь и лютеранского собора, по соседству, в другом переулке, находилась еще синагога. В монастыре в прошлые века томились многие члены царской семьи. Здесь при Екатерине II была заточена княжна Тараканова, дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Разумовского, имевшая все права на российскую корону.
За углом он увидел довольно неприглядную картину: двое мужиков в кожаных фартуках, испачканных кровью, снимали с грузовика трупы лошадей и отправляли их в подвал. Наверху находилась лавка с вывеской «Мясо, колбаса». Еще один мужик в таком же фартуке, стоя на лестнице, прибивал рядом с вывеской большую железную подкову с лошадиной мордой внутри, указывающую на то, что здесь продают конину и изделия из нее. Пока одни москвичи воевали, другие, пользуясь моментом, подбирали на улицах павших в бою животных и пускали их в оборот.
Петр оказался дома и очень обрадовался другу. Он тоже был на Тверской, стоял с толпой у Иверской часовни, и там ему пришла неожиданная мысль, касающаяся Николая.
– Ну, ну, интересно, – сказал Николай. Он замерз и, не снимая пальто, направился к самодельной печурке с трубой, в которой горел огонь. Рядом лежали старые журналы и мелкие щепки. Такие печурки-времянки сейчас можно было встретить во многих московских домах. В городе не было дров, их топили, чем придется, в основном книгами и старой мебелью.
Петр подошел к столу и взял в руки книгу.
– Узнаешь, твой роман «Цена измены». Когда я стоял в толпе людей и видел их сумасшедшие глаза, да, да, не возражай, они всегда у них такие, когда, подогревая друг друга выкриками, они готовы совершить любое действие: убийство или погром, мне пришла мысль написать сценарий по твоей книге и поставить его в своем театре. Теперь уже не до водевилей и опереток. Во французской революции все соответствует нынешним событиям: энтузиазм людей, уличные бои, красногвардейцы и юнкера, рабочие отряды и национальная гвардия…
Был еще такой депутат Мильер, которого перед тем, как расстрелять, заставляли встать на колени, а он отчаянно сопротивлялся. У тебя в книге этого эпизода нет, но я обязательно вставлю его. Перед смертью Мильер произнесет монолог, небольшой, но весомый – о свободе и насилии власти. И будет много музыки. Ах, как ты мне чудесно рассказывал про шарманщика с обезьянкой на улицах Парижа и пианиста, игравшего в каком-то магазине во время бомбежки. У меня в уме есть образ скрипача. Этого человека я помещу в тюрьму.
– Со скрипкой?
– Да. Когда кого-то из коммунаров уводят на расстрел, он берет в руки скрипку и играет Реквием Моцарта. И такая же музыка тихо звучит в конце, когда брат-предатель умирает на темных улицах Парижа.
– Весьма оригинально.
– Это еще не все. Навстречу убийцам брата-предателя (у тебя это германцы, а у меня будут версальцы) выходят гвардейцы. Их немного, но они полны мужества. Увидев, что версальцев в два или три раза больше, командир говорит своим солдатам: «Вперед, друзья! Пусть мы умрем, но наше дело победит!» Товарищи дружно ему отвечают: «Да здравствует Республика!»
Николай с восхищением смотрел на друга. Тот на ходу менял его сюжет, но, наверное, это было важно для пьесы и театра. А Петро увлеченно продолжал.
– Зная, что их дело рано или поздно восторжествует, бойцы смело вступают в сражение с версальцами… и гибнут. Тут снова вступает скрипка. Тихие рыдающие звуки скрипки постепенно переходят в мощную мелодию, в которой сочетаются страдания людей и радость победы.
– Да, – воскликнул он, подходя к столу и беря в руки книгу Николая, – это будет очень своевременная пьеса. Прошлое о настоящем. Как хорошо, что ты тогда прислал мне эту книгу из Женевы.
– Я давно забыл про нее. Но ты так хорошо все представил, что мне самому показалось это интересно.
– Поможешь написать сценарий?
– Не могу, уезжаю в Ромны, приеду сюда через месяц на съезд, но мне будет некогда.
– Как хочешь, только потом не ропщи, если что-то будет не так.
– Полностью тебе доверяю. И в воскресенье не смогу прийти...
– Наверное, с этими событиями и так все будет отменено.
– Что за творческие люди?
– Скажу тебе по секрету, они имеют отношение к тайной ложе тамплиеров.
– Можешь не продолжать. Это – Карелин.
– А ты откуда знаешь?
– Имел удовольствие познакомиться с его деятельностью в Париже и увидеть одну из его масонских пьес. Меня лично не интересует ни сам Карелин, ни его окружение.
– Там есть режиссеры, артисты, ученые, много профессоров из вузов. Меня привлекают их взгляды на саморазвитие личности.
– Ты хочешь, чтобы твои герои: большевики и красногвардейцы, ходили по миру и искали Атлантиду и чашу Грааля? Или забивать головы зрителей философией о светлом рыцарстве и их орденских делах?
Николай встал и, подражая голосу Никиты Виданова, поэта из эмигрантской библиотеки на авеню де Гобелен в Париже, ходившего слушать лекции таких же «интересных» людей из карелинского «Братства», с пафосом произнес.
– Какая главная цель в жизни каждого человека? Собственное исправление и очищение. Мы должны к ним стремиться независимо от всех обстоятельств.
– Зря, Коля, смеешься. Общество не сможет развиваться, если искусство будет топтаться на месте. Зритель теперь другой, ему надо показать, что жизнь даётся людям не для потребления, а для созидания, в первую очередь, созидания самого себя.
– Ты мне уже как-то говорил о новом искусстве. Для простого человека все это мудрено и не имеет ничего общего с тем, что происходит сейчас в России. Как бы со своей чашей Грааля вы не забрели в другую степь. Впрочем, поступай, как знаешь. А сейчас хорошо бы попить горячего чайку, я никак не согреюсь.
– Извини, сейчас поставлю чайник. Когда я чем-то увлекаюсь, могу говорить об этом бесконечно. У меня заварка из сухой моркови, зато есть хлеб и конская колбаса.
В голове Николая тут же выплыли фургон и трупы лошадей, но возникшее, было, отвращение к колбасе из такого мяса, быстро прошло, так как он толком давно не ел, не считая скромного угощения на заводе у Лапигина. Как говорится, не до жиру, быть бы живу.
– Я все с удовольствием съем, только давай быстрей, а то с комендантским часом как раз угодишь в участок.
– Оставайся ночевать.
– Не могу, до отъезда мне нужно решить много дел.

* * *
В субботу он тоже не уехал, не уехал и в последующие дни. В городе начиналось самое интересное, и ему хотелось увидеть все собственными глазами. Теперь картина была иной, чем в первый день. Напуганный артиллерийской канонадой, народ сидел по домам, лавки и магазины не работали. Многие хозяева предусмотрительно забили окна и витрины досками – от взрывов и погромщиков. В центре бои шли повсюду: у Никитских ворот, во всех соседних переулках, на Тверском бульваре, Страстной площади, Остоженке, Пречистенке. Кремль и собор Василия Блаженного обстреливали из тяжелых орудий, не думая о сохранении их исторических ценностей.
Переходя с улицы на улицу и рискуя угодить под пули или быть арестованным военным патрулем, Николай натыкался то на баррикады, то на окопы, то на минометные батареи. Стреляли из окон, с крыш, из арок, подъездов. Чтобы не пропускать юнкеров с Арбата (там находилось военное Александровское училище), большевики втащили пулемет на колокольню Англиканской церкви, находившейся недалеко от его дома в Большом Чернышевском переулке.
В свою очередь белые заняли на углу Большой Никитской кинотеатр «Унион» и развернули на его крыше свои пулеметные позиции. Пули беспрерывно барабанили по стенам соседних домов, отбивая штукатурку и влетая в окна квартир. Вероятно, там погибло немало людей.
После многочисленных атак красные отогнали юнкеров от Моссовета, и установили там несколько пушек, обстреливая из них гостиницу «Метрополь», занятую юнкерами, и Кремль. Пулеметы стояли на самой гостинице «Метрополь» и Большом театре. И та, и другая стороны занимали здания, имеющие стратегическое значение, рыли вокруг них окопы, подвозили свежие силы и орудие.
Несколько раз Николай пытался пройти к Дому анархии на Малой Дмитровке, но на Страстной площади и всех прилегающих к ней улицах шли ожесточенные бои. Через них пытались прорваться в центр воинские части Керенского, прибывающие с фронта на Брянский вокзал.
Точное положение дел никто не знал. Одни говорили, что Руднев и Рябцев предложили восставшим сдаться, другие, наоборот, утверждали, что это красные, получив подкрепление из Подмосковья, поставили перед Комитетом безопасности вопрос о сдаче, обещав в случае отказа устроить массированный артобстрел Городской думы. Противная сторона обвиняла в нерешительности и нерасторопности полковника Рябцова. Ходили также слухи, что Ревком и Комитет безопасности, чтобы выиграть время и дождаться подкрепления, ведут переговоры о перемирии и образовании «однородного социалистического правительства», и это перемирие вроде установилось, но было нарушено красными, выпустившими несколько снарядов по «Метрополю».
Вскоре стало ясно: большевики берут вверх. Со Страстной площади бои перешли на Тверскую улицу и продвигались к Красной площади. Не имея больше сил сопротивляться, защитники Кремля – юнкера, сдались и с поднятыми руками выходили через Спасские ворота. Их сажали в грузовики и увозили в Бутырскую тюрьму. Над Кремлевским дворцом взвился красный флаг.
Начались массовые похороны жертв с той и другой стороны. Защитников Временного правительства отпевали в храмах, главным образом Большого Вознесения у Никитских ворот, затем их отвозили на городские кладбища.
Самая большая похоронная процессия, несмотря на мороз, пешком направилась по Петроградскому шоссе на Братское кладбище, ставшее во время войны с германцами местом погребения сотни воинов, скончавшихся в московских госпиталях. По пути её следования во всех церквях проходили панихиды. К вечеру, в темноте, процессия вступила на кладбище, в свете факелов гробы опустили в могилу.
Большевики своих героев хоронили на Красной площади. Накануне ночью у Кремлевской стены (от Никольских ворот до Сенатской башни и дальше, с небольшим промежутком, до Спасской башни) вырыли две братские могилы. Длинный поезд из 238 гробов сопровождало несколько тысяч людей. Тихо звучала песня: «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Под ногами хрустел снег, тревожно ржали лошади милиционеров, следивших за порядком. Галки с криком взлетали в небо и падали вниз от мороза, как недавно падали от снарядов люди.
Николай шел в этой толпе и думал: «Все это было, было, было! Но теперь всему конец: социалистическая революция победила, это будут последние жертвы».
Гробы опустили вниз, закидали землей. Духовой оркестр из военных музыкантов в серых шинелях с красными воротниками исполнил «Интернационал». Рискуя отморозить уши, мужчины сняли шапки и так простояли, пока играла музыка.
Затем начался митинг. Выступало много людей: члены московского Реввоенсовета, председатель Совета депутатов Каменев, рабочие, солдаты. Из анархистов Николай никого не видел. Сколько времени это длилось неизвестно, так как часы на Спасской башне были повреждены во время боев и перестали не только отбивать время, но и исполнять царский гимн. Одна только лампадка по-прежнему горела на Спасской башне около иконы Николая Чудотворца.
Окончательно замерзнув в своем осеннем пальто и не дослушал до конца очередного оратора, Николай выбрался на Тверскую. В квартире никого не было. В эти дни, уходя рано утром, чуть свет, и приходя поздно вечером, он не видел своих соседей Павлова и Брянцева, с которыми за неимением времени вообще мало общался. Чей-то незнакомый тощий кот сидел на табурете и жалобно мяукал. Николай нашел на соседнем столе кастрюлю с холодной картошкой, съел сам три штуки и положил две коту. Тот съел и снова замяукал. Отдав ему все остатки, он написал соседям записку, что срочно уезжает домой и в следующий свой приезд вернет долг за себя и кота. Вода в кране еле капала. Кое-как умывшись, он позвонил Володе. Тот на него накричал, что он пропал из виду, когда такое творится в городе. В их больницу с утра до ночи возят раненых.
– Я сегодня уезжаю домой, но сначала мне надо будет заехать в Харьков, – сказал Николай.
– А подарки и велосипед?
– В следующий раз.
– Я пришлю на вокзал машину с водителем, он все привезет.
– Не надо. Я не знаю, как вообще уеду. Может быть, поезда не ходят.
– Найдешь моего водителя Максима около кассы, – настойчиво повторил Володя. – Он тебе поможет. Когда ты там будешь?
– По расписанию поезд отходит в десять, но видишь, какая сейчас ситуация…
– А-а, так ты едешь вечером, тогда приезжай к нам, до вечера еще много времени.
– Не могу. У меня есть дела.
– Раз так, я сам приеду на вокзал. Встретимся у касс. Если приеду раньше, куплю тебе билет с пересадкой в Харькове.
Николай с теплотой подумал о брате, который заботился обо всех них, как родной отец. Высокое положение его ничуть не меняло.
В оставшееся время надо было забежать в Дом анархии, попрощаться с друзьями и получить от Гордеева обещанные материалы к съезду. Охранник сказал, что Марк тяжело ранен, лежит в больнице, а Туркин с утра ушел на Красную площадь.
Тут появился Леня и набросился на него.
– Живой!? Я к тебе вчера два раза заходил домой. Трудно было дать о себе знать.
– Как? Тут все было перекрыто, а телефон не работал. Мне сказали, что Марк ранен?
– Да. Мы вели бой около монастыря. По всей Москве наших много погибло и ранено. Хочешь Марка навестить: он лежит тут рядом, в Екатерининской больнице?
– Идем, но ненадолго, вечером я уезжаю в Ромны.
Марк был ранен в живот и спину, ему предстояло несколько операций. Одну уже сделали. Он себя плохо чувствовал, но, увидев друзей, оживился и приподнял голову.
– Как вам это нравится: большевики создали Совет народных комиссаров исключительно из своих членов. Это им не пройдет, – возмущенно закричал он на всю палату. – Там, где начинается власть, кончается революция! Будет еще один бой между этими лживыми социал-демократами и творческим духом масс, между насилием и свободой.
– Не принимай все так близко к сердцу, тебе нельзя волноваться.
Вбежала сестра и приказала им уйти.
– Как же теперь наш съезд? – спросил его в дверях Николай.
– Не знаю. Врачи говорят, что я проваляюсь здесь до весны, и в группах сильные потери. Так что связывайтесь с Петроградом.
– А ты сам ничего не написал, я тебя просил?
– Написал. Возьмешь в верхнем ящике стола: там, кроме моего материала, несколько докладов с заводов, есть интересные предложения.
– Давай, Леня, здесь попрощаемся, – сказал Николай, когда они вышли из подъезда красивого здания с колоннами, когда-то принадлежавшего князю Гагарину, еще один дом князя, в конце Тверского бульвара, сгорел во время боев с юнкерами. – Зайду в редакцию, оттуда домой и на вокзал. Лиза и мама уже, наверное, сходят с ума. Как выяснится насчет съезда, сразу напишу тебе. А то сам приезжай в Харьков, тебе все будут рады.
– Вряд ли получится. Сам видишь, что тут у нас произошло. Придется все налаживать заново.
– Как еще все это примут на Украине? Там всему голова Центральная Рада.
Николай чуть не опоздал на поезд: до вокзала пришлось идти пешком, трамваи где-то застряли, а извозчики и таксомоторы были нарасхват. Несмотря на тревожные события в стране, поезда ходили и что удивительно – строго по расписанию. Володя был уже на месте. Рядом с ним стоял водитель Максим, зорко охраняя три ящика и детский велосипед.
– Володя, – растерялся Николай, увидев этот груз, – ну, как я все довезу. У меня растащат по дороге.
– На них наклейки Красного Креста. Если что, говори, что это правительственный груз на фронт и грабить его – подсудное дело, военный трибунал. В Ромнах тебе Дорошенко поможет, я дам ему телеграмму. В Харькове тебя смогут встретить и перенести вещи в другой поезд?
– Пошли телеграмму на адрес Федерации: Садово-Куликовская, 25, Гаранькину. Мне нужно передать им материалы.
– Как приедешь домой, сразу отбей телеграмму, – приказал Володя, крепко обнимая его на прощание.
Снова он ехал в переполненном вагоне. Ящики с яркой наклейкой Красного Креста стояли на верхней полке, привлекая к себе двойное внимание. Особо любопытным Николай разъяснял, что везет ответственный груз для фронта. За ящиками лежал разобранный велосипед. За него Николай беспокоился большего всего, и всю ночь не смыкал глаз, напевая про себя вальс «Амурские волны».
В Харькове к его вагону по телеграмме подошли Гаранькин и Барон, помогли перенести вещи в поезд, отправлявшийся вскоре в сторону Ромен. Николай передал им часть докладов, другие оставил себе, чтобы использовать для подготовки к съезду.
– Москвичи отказались помогать со съездом, – сообщил он с горечью, – там во время боев погибло много народу. Гордеев серьезно ранен, предложил обратиться в Питер.
– Это долгая история, – сказал Гаранькин, –проведем у себя сами где-нибудь в конце декабря. Теперь, в связи с тем, что большевики захватили власть в свои руки, придется о многом поразмыслить.
Ударил третий раз колокол. По перрону торопливо пробежал кондуктор, предупреждая публику об отправке поезда.
– Желаем вам с Лизой удачи, – сказал Барон, одной рукой пожимая ему локоть, другой – засовывая в карман конверт.
– Что это?
– Немного денег. Товарищи собрали.
– Это лишнее, – Николай хотел вернуть конверт, но Барон остановил его.
– Не надо, Коля, обижать людей. Мы же от души.
– Спасибо! Приеду, за мной жареный картофель и магарыч.

ГЛАВА 2

Даниленко жили на своей улице около 30 лет, пользуясь среди соседей большим уважением. Илья Кузьмич помогал многим ставить заборы, стелить полы, чинить крыши, белить хаты, класть печки: он был мастер на все руки. К Елене Ивановне бегали по хозяйству: за солью, мукой, сахаром, а то и за советом: что делать с запившим мужем или отбившимся от рук сыном. Несмотря на свою занятость большой семьей и хозяйством, она всех выслушивала, поила чаем и обязательно давала с собой сладости и пироги, такой у нее был издавна заведен порядок. Она знала, кто, чем живет, у кого какие радости и беды.
И об их семье все знали, от соседей ничего не скроешь. Все жалели Елену Ивановну, когда Илья Кузьмич надолго уезжал за большими заработками в другие города, и ей одной приходилось возиться с детьми и хозяйством. Марфа появилась у них, когда родился четвертый сын Гриша. От работников (конюхов) они давно отказались. Когда же во время войны на нее навалилась череда несчастий с сыновьями и к довершению всего болезнь и смерть Ильи Кузьмича, все искренне ей сочувствовали, стараясь проявить, кто как мог, внимание и заботу.
Вот и сейчас, Аникий Дмитриевич Дорошенко, зная, что Николай должен приехать из Харькова и почему-то сильно задерживается, скрывал от его родных газеты с новостями о перевороте в Петрограде. Отсутствие Николая он связывал с этими событиями, и, желая сделать как лучше, сочинил от его имени телеграмму и принес ее Даниленко.
– Телеграмма из Харькова, – сказал он Елене Ивановне, вышедшей на стук в ворота. Та поспешно вскрыла ее, не обратив внимания на размазанные штемпели.
– Коля, пишет, что еще задержится на неделю. Лизонька теперь успокоится. А газеты?
– Опять не привезли.
– Странно, – Елена Ивановна подозрительно посмотрела на старого почтальона. – Аникий Дмитриевич, скажите правду: что-то случилось в России?
– Ничего не случилось. Вечно, вы, Елена Ивановна, что-то подозреваете.
Долго оставаться в неведении было невозможно. Их соседка Агриппина, теща Степана Костюка, найдя на столе свежие киевские газеты, обрадовалась им и, дождавшись, когда Степан уйдет из дома, побежала с ними к Даниленко, решив, что Елене Ивановне и Лизе интересно будет узнать последние новости из России.
– Новая революция, – ахнула Лиза. – Временное правительство арестовано, большевики установили власть Советов. Насчет Харькова ничего нет. А вдруг там тоже были бои и Колю убили? – вырвалось у нее непроизвольно, и она грузно опустилась на стул.
– Что ты Лизонька, – разволновалась Елена Ивановна. – Он же прислал телеграмму, скоро приедет. Недолго осталось.
Однако в душу ее закрались сомнения. Отправившись на Почту, она заставила Митрича во всем признаться, и, пристыдив старика за обман, пусть и во имя их блага, велела отправить срочные телеграммы в Харьков, Екатеринослав, Москву, Киев и Барнаул (Грише), чтобы все дети прислали ответные телеграммы и успокоили ее материнское сердце.
На обратном пути ей попалось объявление на домах: «II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов принял Декрет о мире. Новая власть отказалась от тайной дипломатии и провозгласила немедленное заключение «всеми воюющими народами и их правительствами… справедливого, демократического мира…без аннексий и контрибуций». «Ну, наконец-то, народ вздохнет», – обрадовалась Елена Ивановна и заспешила домой сообщить такую долгожданную новость родным.
На следующий день пришел довольный Митрич с двумя телеграммами из Москвы от Володи. Одна была самому почтальону, где он просил помочь Николаю выгрузить из поезда тяжелые вещи, вторая – Лизе, с точным числом, 13 ноября, когда он приедет в Ромны.
Женщины долго гадали, какое отношение имеют телеграммы Володи к приезду Николая. Так ничего и, не придумав, стали с нетерпением ждать, когда он сам появится и все объяснит. Оставалось не так уж долго – два дня. И Елена Ивановна стала советоваться с Марфой, какую из оставшихся трех кур «отправить» к его приезду в борщ.
В доме все резко кончалось, даже дрова. Как назло в эти дни выпало много снегу, стоял небольшой мороз. Пришлось выгрести из сарая старый кизяк, лежавший там лет десять, а затем разобрать на дрова и сам сарай, перетащив оттуда весь инвентарь в летнюю кухню. Там же находились и вся их немногочисленная живность: коза, куры и два кролика, оставленных Верочке для забавы.
… После завтрака холодный неуютный день собрал всех в гостиной-столовой. Лиза вязала из козьего пуха кофту для Веры и рассказывала Елене Ивановне и Марфе, как в Америке празднуют католическое Рождество, которое и здесь, в России, было не за горами. Елена Ивановна готовила в печке (в чугунках) ставший «традиционным» обед: постные щи и отварную картошку. Марфа раскладывала по тарелкам соленья, кислую капусту, моченые яблоки. Вкусно запахло чесноком и гвоздикой.
Вера сидела на подоконнике, рисуя на запотевшем стекле человечков с надувными шарами. Вдруг она прильнула носом к стеклу и радостно закричала:
– Папа, папочка приехал!
Соскочив с подоконника, девочка помчалась в прихожую. Елена Ивановна и Марфа поспешили за ней. Лиза с трудом поднялась с кресла и подошла к окну, радуясь, что Николай приехал раньше времени. Но это был не Николай, а Дмитрий Ружинский. Верочка узнала его и бросилась к нему навстречу, совсем забыв, что у нее теперь был другой отец, которого она называла папой.
Накинув теплый платок, Лиза вышла в коридор встречать гостя.
Дмитрий держал дочку на руках, та радостно обнимала и целовала его, повторяя, как попугай: «Папа, папа, приехал». Елена Ивановна и Марфа, сообразив, в чем дело, вежливо с ним поздоровалась и ушли в столовую.
Дмитрий радостно улыбался, однако, увидев, что Лиза беременна и уже на большом сроке, нахмурился.
– Вот, – сказал он, целуя ее в обе щеки, – еду по делам в Киев, решил заглянуть к вам. Очень соскучился.
– Ты вовремя приехал. Сейчас будем обедать.
– Давайте лучше погуляем по городу.
– Я далеко не хожу. Верочка тоже дома сидит, на улице холодно.
– Совсем не холодно, – возразила девочка. - Я хочу погулять с папой. Он меня покатает на санках.
«Маленькая предательница, – с обидой подумала Лиза, – как будто Коля не катает ее на санках».
– Недалеко от вокзала я видел фотоателье, – сказал Дмитрий, – давайте съездим туда, сфотографируемся.
– Мамочка, ну, пожалуйста, поедем, – захныкала Вера.
– Хорошо. Поедемте, – покорно согласилась Лиза, лишь бы что-то делать.
Дмитрий взял ее под руку, и они медленно пошли к воротам.
Местного фотографа, Юрия Тарасовича Кожуха, в городе с уважением называли мастером за то, что он очень хорошо делал цветные художественные портреты размером 35 на 50 см. В доме каждого уважающего себя роменчанина непременно висел в дорогой рамке или багете такой портрет, стоивший далеко недешево. Сейчас в ателье редко кто заглядывал, и Юрий Тарасович с объятиями встретил неожиданных посетителей. Если бы не Лизино положение, он бы долго пересаживал их с места на место, подставляя то стулья, то кресло и стул, то танкетку, чтобы найти, как он говорил, нужный ракурс и освещение. Улыбаясь и деловито расспрашивая, каких размеров нужна им фотография, он посадил Дмитрия и Лизу рядом на стулья. Верочку поставил ближе к матери, чтобы скрыть ее живот.
– Обнимитесь и склоните друг к другу головы, – приказал Кожух. Дмитрий послушно обнял Лизу за плечи и приблизил к ней свою голову.
На обратном пути он ни с того ни с сего затеял разговор о том, что, раз она ждет второго ребенка, пусть отдаст ему Верочку.
– Ты так говоришь, как будто эта игрушка, - возмутилась Лиза. – Она привыкла к Коле и его родным. Ее все любят.
– В Умани ей тоже будет хорошо. У меня квартира и большой пост. Я – секретарь горкома партии.
– С кем же ты там живешь?
– Один, но найму няню. В городе скоро откроются детские сады, школы. Я ее люблю и… тебя. Мне без вас плохо.
Мы с тобой все решили в Нью-Йорке. Зачем возвращаться к прошлому?
– Я ничего не решал, ты меня поставила перед фактом. Это не только твой ребенок, но и мой. Я тоже имею на него право.
– Ты за этим сюда приехал?
– Нет, но я не знал, что ты беременна. Ты же видишь: Вера меня не забыла и любит.
– Она ребенок, ничего не понимает.
– Пусть она сама решит, с кем ей жить. Верочка, ты хочешь со мной поехать в Умань?
– Хочу, – не задумываясь, ответила та, но увидев огорченное лицо матери, добавила, – только с папой и мамой.
– Заметь, – не сдержала улыбки Лиза, – слово «папа» она поставила на первое место. Она сама так называет Колю, мы ее не принуждали. Приезжай сюда сам и общайся с дочерью сколько угодно, но больше не поднимай этого вопроса.
– Ты помнишь наш уговор насчет фамилии и отчества Верочки?
– Помню.
– Я хочу быть Даниленко, – совсем некстати заявила Верочка, уже не раз спрашивая взрослых, почему у них с мамой другие фамилии.
– Ребенок сам не мог до этого додуматься, – снова завелся Дмитрий. – Вы ее настраиваете против меня.
– Не говори глупости. Она – умная и сообразительная девочка.
– Я хочу поговорить с Николаем, дай мне его адрес в Харькове.
– Оставь его в покое, у него и так много забот.
– Лиза! Вернитесь ко мне. Я приму и твоего второго ребенка.
– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – Лиза взяла Веру за руку и, насколько позволяли силы, быстро пошла вперед. С унылым видом он последовал за ними, чтобы забрать свой чемодан.
– Дмитрий уже уезжает, – сказала Лиза Елене Ивановне, собиравшейся пригласить их всех на обед, и ушла с дочкой в свою комнату. Та плакала и просилась к отцу. Позже Лиза жалела о своем поступке, но в тот момент ей показалось, что он способен силой отнять девочку и увезти ее с собой.
Елена Ивановна поняла, что между Лизой и отцом Верочки произошел неприятный разговор, но не стала ее расспрашивать, захочет, сама расскажет.
Все теперь старались ее не волновать, так как сроки родов приближались. Учитывая ее чрезмерную полноту, женский доктор Плетнев заявил, что при родах могут быть осложнения. Нужно лечь в больницу, чтобы она была на виду у медперсонала, а при необходимости вызвать искусственные роды или применить кесарево сечение.
– Только не кесарево, – испугалась Лиза, наслышанная еще в нью-йоркской больнице о неудачных операциях таким способом. Елена Ивановна ее успокаивала, говоря, что у нее тоже бывали тяжелые роды, врачи любят перестраховываться. Сама она всегда рожала дома в присутствии мужа и старой земской акушерки Марии Косач, давно ушедшей на тот свет.
Ждали Николая. Он расстроился таким положением дел, но привык слушать Володю, а тот ему внушил в Москве, что надо полностью довериться Плетневу и выполнять все его советы. Разговоры о больнице и тревога за Лизу отвлекли внимание родных от ящиков и велосипеда. Все решили, что это – посылки из Москвы, которые Володя специально приурочил к приезду Николая.
Лизу отвезли в больницу, положили в палату, где находились еще десять рожениц. Родным разрешали их посещать в любое время. Николай целый день был с женой, успокаивая ее, что все будет хорошо. Его самого поражало, что живот ее увеличивается, а ребенок сидит на месте. Плетнев постоянно прослушивал плод и говорил, что все идет нормально: сердце малыша бьется, он ведет себя активно, как и полагается вести себя в этом сроке в утробе матери.

ГЛАВА 3

У православных наступал Рождественский пост, совпадавший с праздником Введения во храм Пресвятой Богородицы. Накануне этого дня вечером мама и Марфа долго молились, готовясь на следующее утро пойти на праздничную службу. Марфа вскоре легла, а Елена Ивановна все продолжала молиться. Николай в соседней комнате слышал, как она шепотом произносила имена Лизы, Верочки, братьев, своих невесток Даши, Лены, всех внуков и внучек и снова Лизы и Верочки. Эти молитвы и разговор с Богом о родных людях укрепляли ее дух, сломленный после смерти мужа. Незаметно под этот шепот он уснул. Разбудил его лай Пушка. В коридоре стояли Марфа и Елена Ивановна. Олеся в одной рубашке спускалась сверху по лестнице. Глаза ее были расширены от ужаса.
– А вдруг это погромщики? – испуганно воскликнула Елена Ивановна. – Коленька, возьми икону.
– Я им покажу погром, – буркнула Марфа, которая ничего на свете не боялась, схватила кочергу и пошла к воротам вместе с Николаем, спустив по дороге с цепи Пушка.
Услышав голоса, с той стороны закричал женский голос:
– Николай Ильич, это нянечка из больницы.
– Что случилось? Моя жена, – перепугался Николай, впуская женщину во двор и придерживая за ошейник отчаянно лаявшего Пушка.
– С вашей женой все в порядке. Она родила дочку. Больницу захватили гайдамаки. Всех больных повыгоняли. Беременных оставили до утра. Вот я и бегаю по домам, родных предупреждаю, чтобы их забрали.
– Спасибо вам. Сейчас мы за ней приедем. Может быть, пройдете в дом, выпьете чаю?
– Нет. Мне надо еще в три места сбегать, – заторопилась женщина и скрылась в темноте.
– Мама, – крикнул Николай, – вы слышали, Лиза дочку родила. Соберите пока для них вещи, а я пойду к деду Афанасию за лошадью. Да магарыч Плетневу не забудьте.
– Ах, Лизонька, вот молодец, – не могла удержаться от радости Марфа, – родила в такой большой праздник. Я с тобой тоже поеду.
Дед Афанасий – еще один их сосед, белый, как лунь, полу-глухой и такой древний, что с трудом передвигал ноги. Лошадь была не его, а племянника Данилы, приехавшего из села подрабатывать извозом.
На стук в ворота долго никто не выходил. Николай перелез через забор, постучал в закрытые ставни. Наконец в дверях показалась белая голова Афанасия.
– Данило, ты что ль?
– Это я, дедушка, ваш сосед Николай.
– Носит по ночам нечистая. Подожди, лампу засвечу.
В доме были одни старики: Афанасий и его такая же глухая и слепая жена Пелагея. Племянник уехал на праздники домой, в село. Николай объяснил деду, зачем ему нужна лошадь и положил в его сухую, жилистую руку две бумажки.
– Смотри, Миколка, – говорил старик, вытирая рушником слезившиеся глаза, – лошадь отымут, Данило снесет мне голову, да и помрем тут все с голоду.
– Тогда мы вас, дедушка, с бабой Полей возьмем на постой.
– Все шутишь, пострел. А деньги возьми обратно, не обижай старика.
– Нет, ты меня не обижай, дед, приедет племянник, выпьете с ним за мою доченьку.
Выведя из сарая лошадь, Николай дрожащими от волнения руками запряг ее в сани и выехал из ворот. Марфа ждала его на углу. Сани легко заскользили по укатанной дороге. Что-то твердое уперлось ему в бок из тюка с одеждой, провел рукой – ствол ружья.
– Марфа, ты, что мне подсунула под бок?
– Ружье.
– Откуда оно у тебя?
– Так, на всякий случай.
– И много их в доме, этих ружей?
– Хватит, чтобы бандитов отогнать. Еще при Илье Кузьмиче завели, когда грабители повадились в сад лазить.
– Ну, конспираторы. А от меня, почему скрывали?
– Забыли, пришел черед и вспомнили.
– Стрелять-то хоть умеешь?
– Тут и уметь-то нечего, – прихвастнула Марфа, не только никогда не стрелявшая, но, как человек глубоко религиозный, считавшая это большим грехом. Но недаром говорят: у страха глаза велики. Почуяв опасность в словах прибежавшей из больницы женщины, она достала из сундука ружье и сунула его в тюк с одеждой: авось пригодится.
Больница находилась от них через несколько кварталов. Не так далеко, но отощавшая лошадь плелась еле-еле. Фонари нигде не горели. Дома казались нежилыми, вымершими, даже собаки не лаяли. Редко, где сквозь узкие щели в ставнях пробивался свет от керосиновых ламп. Но и в этой темноте они замечали тут и там группы вооруженных людей. Два раза их остановили. Это были гайдамаки. Николай боялся, что они станут обыскивать сани и найдут оружие. Марфа велела ему молчать, а сама на смешанном русско-украинском языке объясняла, что они срочно едут в больницу за родившимся ребенком и, показывая на лошадь, весело приговаривала: «Та нехай она здохне, и я разом с нею, якщо брешу». Лошадь оставалась на месте, и, так как веселая жинка с неразговорчивым возницей не внушали особого подозрения, их отпускали восвояси.
Здание больницы было оцеплено бандитами по периметру, на крыльце около входа стояли часовые.
– Смотри-ка, – воскликнула Марфа, – сколько их сюда понаехало! Дармоеды. Опять базар не будет работать (во время наезда отрядов и даже задолго до этого – откуда только крестьяне все узнавали, базар пустел).
Марфа осталась в санях, Захватив тюк с одеждой, Николай подошел к часовым.
– Ты куда? – спросил один, грозно преграждая ему дорогу ружьем.
– Жена здесь лежит. Недавно родила. Приехал забрать.
– Красная карточка есть (после 3-го универсала "щiрые украинцы" получили красные карточки – удостоверения личности, что они являются гражданами УНР).
– Нет. Говорю же: приехал жену с ребенком забрать.
– А в руках что?
– Одежда для них.
– Как фамилия?
– Даниленко, – сказал Николай, понимая, что Лизина фамилия может вызвать ненужную реакцию.
– Кто тебя знает, что ты за птица, – сказал часовой и, продолжая держать ружье в том же положении, приказал другому охраннику. – Иди, проверь, есть такая баба.
Через десять минут вышла санитарка из родильного отделения и подтвердила, что у этого человека жена находится в палате с новорожденным ребенком. Николая пропустили.
В вестибюле и коридорах тоже стояли эти вояки, громко разговаривая и гогоча.
– Весь спирт выпили, – шепотом поведала санитарка. – Пьяные со вчерашнего вечера.
– Откуда их принесло?
– Где-то вели бой, привезли много раненых.
Лиза была в палате одна. Сидела на кровати с перепуганным лицом, прижимая к груди ребенка. Увидев Николая, радостно вскочила.
– Коля, ну, наконец-то, одежду привез?
– Все привез. Одевайся, а я на доченьку посмотрю.
Взяв малышку, он осторожно прикоснулся губами к ее щечке. Девочка спала. У нее было сморщенное лицо, крохотный, курносый носик и длинные, черные ресницы, загнутые кверху.
– Коля, ты рад, что дочка? – спросила Лиза, заворачивая девочку в теплое одеяло. – Давай назовем ее Олей.
– Отличное имя, – сказал Николай, который от нахлынувшего счастья, что все волнения остались позади, был согласен, на что угодно. – А где Плетнев? Хотел ему преподнести в подарок магарыч.
– Оперирует раненых петлюровцев.
– Он же женский врач?
– А им все равно, лишь бы был в белом халате. Больных разогнали. Плетнев еле уговорил оставить беременных женщин до утра. Наглые такие типы, уселись в палате, разглядывают нас, как зверей в зоопарке. Один уставился на мой живот, поигрывает пистолетом, ухмыляется. Пьяный, мало ли что ему в голову взбредет. Тут у меня со страху все и началось. Так закричала, что все бандиты из палаты сбежали. Это случилось около часа ночи.
– Выходит, вы обе – героини, и вам полагаются боевые награды.
– Шутишь, а нам было не до смеха. Мне страшно, Коля. Никогда не было страшно, а сейчас страшно. Как мы доберемся до дома?
– Внизу Марфа ждет на санях. Платок надвинь на лоб и щеки прикрой.
Лизин страх невольно передался и ему. Впервые он ощутил опасность, связанную с тем, что Лиза – еврейка. Ее прекрасные, глубокие глаза не только привлекали своей красотой, но и выдавали ее национальность. Он взял на руки ребенка и приказал Лизе уткнуться лицом в его плечо. Но теперь на них никто не обращал внимания. Часть людей спала на полу вдоль стен, оглашая коридор густым храпом, другие сидели на подоконниках и щелкали семечки, сплевывая шелуху на пол. Успокоился только, когда в санях придвинул к себе ружье.
– Случилось что? – забеспокоилась Марфа, почувствовав в этом его движении что-то неладное.
– Так, проверил для порядка. Держите крепче ребенка, прокачу вас с ветерком, – сказал он, с силой дернув вожжи и выводя из сонного состояния застоявшуюся лошадь. Та нехотя сдвинулась с места и, поняв, что они едут обратно и, возможно, дома ей перепадет лишняя порция овса, чуть быстрей, чем раньше, затрусила по улице.
В темноте он не заметил, как от забора отделилась женская фигура и бросилась к ним навстречу, чуть не угодив под лошадь. Лиза вскрикнула от испуга. Николай и Марфа, соскочив на землю, подняли женщину.
– Эта же София, – узнала Марфа, – дочь корчмаря Ясиновского. Гайдамаки на днях заманили ее к себе и снасильничали. Она и так была не в своем уме, а теперь совсем свихнулась.
– София, вы не ушиблись? – озабоченно спросил Николай. Та что-то быстро-быстро повторяла, грозя кому-то кулаками и выкрикивая: «Гореть, гореть вам всем в аду синем пламенем…».
– Вот некстати, – сказала Марфа. – Что с ней делать?
– Посадим в сани. Отвезу вас с Лизой домой, а потом ее к Юзефу.
– Куда же ее рядом с дите? Ты лучше отвези Лизу, а я тут с ней постою. Потом за нами приедешь.
Елену Ивановну расстроила история с Софией: она расценила ее появление и безумные выкрики как дурной знак, предсказывающий беду. Николай пошутил над ее суеверием и повернул сани обратно. Однако мамины слова подействовали и на него: стало тревожно на душе. Обманутая в своих ожиданиях по поводу овса, лошадь упрямилась, не желая никуда ехать. Николай сердито ворчал на нее, дергал за вожжи и только, когда прошелся кнутом по ее худым бокам, сдвинулась с места. Завернув за угол, он увидел одну Марфу.
– А где София?
– Сбежала. Кричала, ругалась, затем вырвалась из рук и была такова. Завтра скажу Юзефу, пусть ее поищет.
– Иди, Марфа, успокой наших, а я лошадь отведу к Афанасию. Старики, наверное, волнуются, не спят.
Когда он вернулся, в доме шла обычная в таких случаях суета. Ребенка вымыли, завернули в нарядное одеяло с красной лентой, уложили в кроватку, в которой выросли младшие дети Даниленко. Для Лизы в летней кухне организовали баню, а, так как дрова теперь были в дефиците, устроили банный день для всех, а за ним – и большую стирку.
К вечеру потянулись соседи с поздравлениями и подарками. Мама и Елена Ивановна выставили на стол угощенье: пироги (постные по случаю поста), картофель, соленья, сладости, ну и, конечно, свое домашнее вино и различные наливки. Лиза из-за того, что чувствовала еще слабость, больше лежала, но иногда выходила к гостям принимать поздравления.
Мужчины шумно разговаривали и произносили тосты за здоровье родителей и дочек. Женщины заглядывали в комнату, где стояла кроватка с малюткой. Пришли Агриппина с дочерью. Марфа не пустила их смотреть дите и быстро выпроводила домой.
– А где Агриппина с Ганной? – спустя какое-то время спросил Николай.
– Ушли.
– Так быстро?
– Нечего Ганке тут делать. Зависть ее мучает. Хворобу еще какую наведет на Лизу и Оленьку.
– Что нам завидовать? Пусть своих детей заведет, никто не запрещает.
– Не дает ей бог детей. Да и не любит она мужа, по тебе все сохнет.
– Скажешь, Марфа. Сколько можно старое вспоминать?
– Горбатого могила исправит.
К ночи гости разошлись, в доме все давно спали, только счастливые родители еще долго бодрствовали. Николай то и дело вскакивал с места, подходил к детской кроватке, чтобы полюбоваться малышкой. Он не мог поверить, что у него родилась дочь.
– Сколько ты еще сможешь здесь пробыть? – спросила Лиза, расчесывая свои пышные волосы, успевшие за последнее время сильно отрасти.
– Неделю, не больше, но я обязательно вырвусь после съезда, хотя бы дней на пять к Новому году. Вы на меня не можете обижаться, я часто приезжаю.
– А когда ты нас заберешь в Харьков?
– Когда Олечка подрастет.
Лиза надулась, как обиженный ребенок.
– Это очень долго.
– Надо, Лизонька, потерпеть. Скоро лето, пойдут фрукты, ягоды. И мама с Марфой рядом, я за тебя и детей могу быть спокоен.
– Мы с Верой и Олечкой, – сказала она, нажимая особенно на имена детей, – хотим быть с тобой. И потом я тоже могу вам помогать: печатать на машинке или работать с детьми. Не забывай, что я – дипломированный воспитатель, к тому же с музыкальным опытом. У многих есть дети, я организую для них специальную группу или музыкальный кружок. Будем устраивать концерты.
– Милая моя, девочка, – он обнял ее за плечи и притянул к себе. – Я сам буду о вас очень скучать. Давай хотя бы ближе к следующей осени.
– Так долго, почти год. Ну, хорошо, – согласилась Лиза, понимая, что Николай прав и надо в первую очередь думать о детях, – но не позже.

ГЛАВА 3

В некоторых вопросах Елена Ивановна была очень упряма, переубедить ее было не только трудно, но и невозможно. В таких случаях Лиза узнавала в ней знакомый характер мужа. После того, как Николай уехал в Харьков, она сказала Лизе, что Олю обязательно надо крестить. Они с Колей могут в Бога не верить, а ребенок в этом сам разберется, когда вырастет. Нельзя, чтобы в такое суровое время малое дите оставалось без защиты Всевышнего и ангела-хранителя. Марфа ее поддержала. Обе не могли забыть историю с безумной Софией.
Из сундука вытащили белую материю. Елена Ивановна сама скроила и сшила крестильную рубашку, крыжму, чепчик. Делала она все с большой любовью, основательно, как будто шила вещи на всю жизнь, а не на одну церемонию, которую отец Никодим – настоятель соседнего храма, обещал провести быстро, так как там было холодно.
– Кто же будет крестными родителями? – спросила Лиза.
– Будет одна крестная мать – Олеся. Сейчас ей 14, через три года станет совсем взрослой. Лучшей восприемницы не найти. Посмотри, как она возится с Верочкой.
Во время крещения Лиза была на улице. Холод загнал ее в храм. Стоя около дверей, она видела, как отец Никодим читал молитвы, затем, попросив крестную мать повернуться лицом в западную сторону храма, задавал ей вопросы, и та уверенно на них отвечала. Наконец священник три раза погрузил расплакавшуюся малышку в купель. Олеся держала наготове крыжму. Вместе с Марфой они быстро просушили тело девочки, надели на нее крестик, крестильную рубашку и завернули в теплое одеяльце.
В этот день Елена Ивановна, обычно мало рассказывавшая о себе, стала вспоминать свою молодость, княгиню Шаповал, которая приходилась родственницей попадье в одном полтавском храме. В доме настоятеля этого храма, отца Сергия, они и познакомились с Ильей Кузьмичом.
– Как же вы его полюбили, ведь он был простым сапожником? – спросила Лиза, любуясь ее лицом, сохранившим остатки прежней красоты.
– Он мне сразу понравился, как только мы познакомились. Чужой вроде человек, а казался близким, родным. И уж очень был хорош собой, как из сказки об Иване-царевиче. Я ему тоже понравилась. В первый же день он сделал мне предложение. Тогда я ему ничего не могла сказать. Пробыли мы в гостях недолго, и вскоре уехали. В следующий раз встретились через два года на похоронах попадьи. Он снова завел разговор о женитьбе, сказал, что все это время думал обо мне, пытался даже разыскать. И опять увидела я в нем родство душ. Отец Сергий был на его стороне, расхвалил тетушке. В его лице сам Господь благословил нас, обвенчал и всегда поддерживал. Сколько было в нашей жизни тяжелых моментов, все переносили. Вот и вам бы с Колей обвенчаться в церкви. Ты бы, Лизонька, приняла Православие, – неожиданно сказала она.
Лиза напряглась. Она не думала, что этот доверительный разговор между ней и свекровью перейдет на такую тему. Она согласилась на крещение Оли, но сама не собиралась менять веру и надеяться в жизни на какого-то Бога.
– Мама, я не верю в Бога и никогда не смогу заставить себя читать молитвы и выполнять все обряды. Это все – ложь и обман.
– Зря ты так, Лиза. Неужели ты и в своего Бога не веришь?
– В детстве верила, а потом перестала.
Лиза вспомнила, как на Хануку они каждый вечер собирались вокруг стола с ханукией, и отец торжественно зажигал свечи. На глазах ее выступили слезы.
– Мой папа был членом екатеринославской общины, помогал бедным, давал всем деньги. На праздники мы с мамой объезжали с подарками приюты и больницы. И что же? Папа умер на пароходе, а мои родные в Нью-Йорке так нищенствовали, что мама вынуждена была продавать на улице мороженое. А еврейские погромы? Разве Бог – наш или ваш, если бы он, действительно, существовал, может допускать такое зло? Или он нас сильно ненавидит? Только за что? Что сделали ему те люди, которых раньше убивали черносотенцы, а теперь убивают все подряд? Кого обидела несчастная София?
– Это испытание свыше.
– Для чего? Чтобы принять новое испытание?
– Всевышнего нельзя осуждать, – сурово сказала Елена Ивановна, и лицо ее, освещенное приятными воспоминаниями, нахмурилось.
Лизе не понимала, почему свекровь, обычно тактичная в вопросах веры и Лизиной национальности, завела этот неприятный для нее разговор. Хотя догадаться было нетрудно: по всей Украине и в самих Ромнах шли страшные погромы, в которых участвовали и бывшие черносотенцы, и гайдамаки, и большевики – эти в своих зверствах над евреями не отставали от остальных.
Несколько дней назад на почту к Дорошенко приходили гайдамаки и расспрашивали, где в Ромнах проживают евреи. «Ты должен тут всех знать, – угрожали они ему. – Не скажешь, отрубим язык». Бедный Митрич и так от страха лишился дара речи. Бандиты повалили его на пол и били нагайками, пока он не потерял сознание. Хорошо, в этот момент кто-то зашел в помещение почты и, увидев экзекуцию над почтальоном, побежал звать на помощь людей. Старика спасли. Его дочь, узнав, в чем дело, рассказала об этом Елене Ивановне. Вот почему та затеяла с невесткой разговор о религии и венчании, ходила вокруг и около, не зная, как перейти к главному вопросу. Наконец она решилась.
– Лиза, дочка, неужели ты не понимаешь, для чего я завела этот разговор? По всей Украине идут еврейские погромы. У Митрича на днях бандиты выпытывали, где в Ромнах живут евреи, чуть не забили старика до смерти. Хорошо Костюка сейчас в городе нет, он всех тут знает и станет первым погромщиком и убийцей.
– Что я ему сделала, мама? У меня муж – украинец, и вы все – украинцы, их давние соседи, близкие люди. Его теща то и дело ходит к вам за мукой и солью.
– Это только предлог, чтобы душу тут отвести. Агриппина сама его боится.
– Может быть, нам все-таки в Харьков уехать, это большой город. Я давно Коле об этом говорю, но он считает, что тут, с вами, надежней.
– И правильно. Куда же в такое время путешествовать с детьми? Кругом разбой, тиф. Нет, я вас никуда не пущу. Пока мы с Марфой живы, вас в обиду не дадим. Вот, веру бы ты сменила, стало бы спокойней.
– Мама, вы успокаиваете сами себя. Никакая вера теперь не поможет.
– Доченька, мне страшно. За всех моих детей страшно. И почта плохо работает. Миша молчит, из Екатеринослава никто не пишет. Где ребята, что с ними? Илья с Ванюшей в это время всегда приезжают на каникулы…
– Они работают в трудовых артелях, наверное, не могут вырваться. Да и Сергей в большевистской власти, они с ним не пропадут.
Лизе казалось, что она нашла веский аргумент для Елены Ивановны, и, чтобы успокоиться самой – этот разговор взволновал и ее, вышла в сад, где Олеся гуляла с девочками. Уезжая в Харьков, Николай дал всем наказ, чтобы не оставляли детей без присмотра даже в собственном саду, такое теперь было неспокойное время.
– Иди в дом, погрейся, – предложила она Олесе.
– Я не замерзла. Марфа поставила самовар. Сейчас будем чай пить. Лиза, – таинственно произнесла Олеся, придвигаясь к ней и заглядывая ей в лицо, – что ты чувствовала, когда первый раз влюбилась?
– Ого, – воскликнула Лиза. – Мы влюблены. Рассказывай, в кого. Да я и так знаю, во внука Митрича, Ваню Дорошенко.
– Откуда ты знаешь? – покраснела девушка.
– Он целый день вертится около ворот, ожидая, когда ты куда-нибудь пойдешь. И в церкви я его сегодня видела. Что ты так смутилась? В этом нет ничего стыдного. Любовь – самое прекрасное, что может быть. Ничего на свете больше не существует, только тот, которого ты любишь, и все мысли – о нем. Все вокруг становится другим.
– Мама говорит, что мне еще рано с парнями встречаться, а Марфа гоняет Ваню от ворот. Вдруг он от меня откажется и влюбится еще в кого-нибудь? Я тогда умру от горя.
– На Ваню это не похоже, он – серьезный товарищ.
– Ты, правда, так думаешь?
– Зачем мне тебя обманывать?
Лиза обняла девушку. Олесе было 14 лет, чуть меньше, чем ей, когда она увидела на городском митинге Николая и решила завоевать его сердце. Как давно это было, а чувства с тех пор не изменились: и страсть, и волнение после долгой разлуки, и желание быть красивой, видя в глазах мужа восхищение.
– О чем ты задумалась, Лиза?
– Да так, о своем. Сейчас кругом бог знает, что творится, а есть и радость – наша девочка влюбилась. Это так хорошо.

* * *
5 января 1918 года на имя Лизы пришла телеграмма из Умани. Осторожный Митрич долго ее рассматривал и на всякий случай вручил Елене Ивановне. Та, не имея привычки читать чужую почту, отдала ее невестке. Прочитав ее, Лиза вскрикнула и без сил опустилась на стул.
– Доченька, что случилось?
– Диму убили гайдамаки. Похороны 7 января. Что же делать? Надо послать Коле телеграмму. Может быть, он сможет туда поехать? У Димы, кроме нас, никого нет из родных…
Николай узнал об убийстве Дмитрия из газет. Тот был крупным политическим деятелем большевиков: руководителем Уманского комитета РСДРП и членом ЦИК Советов Украины, избранным недавно на I Всеукраинском съезде Советов. Его убили вместе с председателем Уманского Совета депутатов Урбайлисом украинские националисты из «Куреня смерти». В эти же дни в Киеве был арестован офицерами и жестоко убит руководитель украинских большевиков Леонид Пятаков. Так Рада расправлялась с деятелями советской власти.
По просьбе Лизы Николай поехал в Умань. В парке «Софиевка» (Царицын сад с водопадами, гротами, прудами), построенном графом Станиславом Потоцким для своей жены Софии, ему показали здание Главного училища садоводства, в котором когда-то учился Дима, но не успел его окончить, сбежав из города от преследований полиции. Теперь им там гордятся и чтут его память.
Похороны и митинг проходили в центральном сквере. Собралось много народу. Звучали торжественные речи. Об обоих убитых говорили много теплых и возвышенных слов. Николай почти ничего не знал о Ружинском. Лиза избегала разговоров о своих отношениях с ним, как будто хотела забыть о нем раз и навсегда. Кто-то из бывших эмигрантов рассказал, что в США он был членом русского отделения организации «Индустриальные рабочие мира», организовывал в Нью-Йорке и других городах рабочие митинги и забастовки, писал статьи в рабочие газеты.
В его квартире оставались бумаги, письма, фотографии его родителей-поляков, погибших во Львове во время войны, детские снимки (мальчик в платье), где Верочка удивительно похожа на него в этом возрасте.
В другом пакете он нашел общие фотографии Лизы, Дмитрия и Верочки, сделанные в Америке где-то на пляже, на пароходе, в сквере около их дома, и одна – в Ромнах (Николай знал, что Дмитрий приезжал к ним домой). На ней стояла печать фотоателье Кожуха. Было такое чувство, что он заглянул в чужую жизнь.
Он упаковал весь архив в чемодан, чтобы передать его Лизе: Вере будет интересно все это посмотреть, когда она вырастет.



ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИНОЗЕМНОЕ НАШЕСТВИЕ

ГЛАВА 1

Последнее время Михаил Даниленко редко виделся со своим тестем Петром Григорьевичем Рекашевым. Тот теперь входил в Центральную Раду и целыми днями был занят, то участвуя в заседаниях Рады и правительства, то выступая на митингах и собраниях. Делал он все с большим энтузиазмом. Трудно было поверить, что этот человек еще совсем недавно был ярым монархистом, а после февральской революции, как и все киевские черносотенцы, обвинил Шульгина и Гучкова преступниками за то, что они заставили Николая II отречься от престола. Но этот русский патриотизм оставался в нем недолго. Вскоре он близко сошелся с Михаилом Грушевским и, став его соратником в борьбе за независимость Украины, пошел по следам своих братьев – Сергея и Федора. Сергей Григорьевич тоже входил в Раду от Всеукраинской рады военных депутатов и занимался организацией национальных украинских войск. Федор после революции уехал в Вену, чтобы оттуда поддерживать сепаратистов и доставать для них деньги.
Братья вспомнили, что их род имеет богатые старинные корни и по отцовской линии принадлежит к украинской казацкой старшине, берущей свое начало от легендарного полтавского сотника Василия Забудько. В кладовых еще хранились разные семейные реликвии, портреты далеких предков: знатных атаманов Запорожской сечи, награды, жалованные тем за хорошую службу в те времена, пернач* (*Символ власти полковника.), значки, посохи, нашлись даже казачьи жупаны и сабли. Все это вытащили на свет божий, привели в порядок, проветрили, почистили, заштопали там, где поработала моль, а сабли так отполировали, что они заблестели, как новые.
Портреты развесили в обоих домах рядом с портретами гетмана Мазепы, мечтавшего о создании независимой Украины и призвавшего в свое время на помощь в борьбе с Петром I шведского короля Карла XII. Жупаны носить, конечно, никто не собирался, а одну из старинных кривых сабель Сергей Григорьевич надевал на публику, когда выступал в военной форме перед депутатами Рады или солдатами украинских полков.
Националистические взгляды Петра Григорьевича и Сергея Григорьевича теперь уже против России и «кацапов-москалей» (раньше они направлялись против евреев) были глубоко чужды Михаилу. Он категорически не поддерживал идеи об изменении статуса Украины: ни ее автономии в составе России, ни тем более как самостоятельной, суверенной республики. Также он не принимал и не понимал февральской революции, считая, что ее совершили далеко не умные люди, действовавшие в угоду своих личных интересов.
Михаил был растерян: как офицер, присягавший на верность царю и Отечеству, то есть России, он вынужден был предать это отечество (царь был предан другими) и подчиниться новой власти: Центральной Раде. Его участие в войне с Германией, боевые награды, потеря руки – все это оказалось напрасным и никому не нужным делом. Так же, как не нужным было его адвокатское занятие, принесшее ему когда-то в Киеве известность. Все судебное производство ныне захлестнул политический сепаратизм, а на первое место ставилось знание украинского языка. И уж совсем не было желания работать в Раде, чего настойчиво добивался от него тесть. После всех событий на Украине он остался без дела и не мог найти достойного занятия на гражданской службе. Хуже того, он потерял ко всему интерес.
– Поймите же вы, наконец, Михаил Ильич, – убеждал его Рекашев. – Той России, которую вы защищали на фронте, нет. Монархия пала. Николай II сам отрекся от престола. Кто кого предал: вы его или он вас, слабый, безвольный человек, подтолкнувший народ к революции? В России теперь хаос, братоубийство, голод. Вы же не хотите, чтобы то же самое происходило на Украине? Пусть они копаются в собственных испражнениях, а мы будем строить свое сильное и богатое государство. На Украине для этого все есть.
– Вы сами еще недавно боготворили Николая и кляли большевиков, которые разлагают фронт, – возмущался Михаил двурушничеством тестя. – Если Россия потерпит в войне поражение, для Украины это будет конец.
– Зря вы отказываетесь работать с нами. Все ругают Раду за то, что она не проводит реформы, а у нее для этого нет профессионалов. Грушевский неоднократно спрашивал о вас. Неужели вы не хотите принести пользу своей родине?
– То, что вы сотворили с Украиной, – это не родина. Вы жалуетесь, что некому проводить реформы, но ведь Рада сама в этом виновата. Набирает на службу одних украинцев, людей, совершенно ни в чем не сведущих, а прежних выгоняет только за то, что они не сочувствуют вашим идеям или не знают украинского языка. Ведь это абсурд. Вся ваша политика построена на ненависти, а это никогда не приводит к нужным результатам.
– У вас, мой милый, хандра, вам надо заняться делом.
Эти слова, произнесенные не первый раз, Михаил воспринимал, как упрек в том, что они с Марией и Катей живут на его небольшое пособие по инвалидности, и тесть вынужден им помогать. Самолюбие его страдало.
После этого разговора они долго не виделись. За это время в России произошла новая революция, на смену Временному правительству пришла власть большевиков. Совет народных комиссаров, с самого начала не признававший Центральную раду и отделение Украины от России, начал с Радой переговоры, потом, видя бесполезность этого дела, их прервал и объявил ей войну. Красная армия вступила на территорию Украины.
С тоской и болью смотрел Михаил на эти события. Он по-прежнему не мог найти приличную работу и ждал 26 января – день рождения Петра Григорьевича (ему исполнялось 60 лет), когда они пойдут к Рекашевым в гости. Тесть непременно заведет разговор о его работе в Раде или правительстве, и Михаил согласится войти в Министерство юстиции. Может быть, действительно, занимая там какой-нибудь крупный пост, он сможет принести пользу: навести порядок в судебных учреждениях и освободить из тюрем сотни людей, задержанных без санкций прокуроров и не знающих, за что они сидят.
Как назло, обстановка на Украине в эти дни резко ухудшилась. Двигаясь в разных направлениях, советские войска захватили Донбасс, Харьков, Екатеринослав, Полтаву и, соединившись в районе Конотоп – Бахмач, подходили к Киеву. Готовясь к их приходу и желая им помочь, рабочие – большевики города, устроили восстание на заводе «Арсенал» и других предприятиях города, и его вот уже несколько дней пытались подавить украинские части Рады и гайдамаки Петлюры.
Стрельба на улицах шла постоянно. Трудно было определить, идут ли это бои между рабочими и войсками Рады, или орудуют банды мародеров, которых видимо-невидимо развелось в самом городе и его окрестностях, а, может быть, это уже входят передовые части Красной армии. На днях газеты сообщили о приближении советских войск под командованием полковника Муравьева, прославившегося своим приказом о беспощадных самосудах на месте.
Справлять юбилей в такой обстановке было безрассудством. Но Петру Григорьевичу хотелось собрать у себя нужных людей, продемонстрировать им лишний раз свою приверженность нынешней власти. Теперь это был новый круг знакомых: члены Центральной и Малой Рады, офицеры из полков Хмельницкого и Полуботика (друзья Сергея Григорьевича, ставшие теперь их общими друзьями). Место ректора Цытовича заняли несколько профессоров из университета Святого Владимира, якобы давно мечтавшие о независимости Украины и ее освобождении от российского гнета.
Исчезли и бывшие соратники Рекашевых из числа священнослужителей и преподавателей киевских духовных учреждений. Одни из них – таких было немного, поддерживали идею националистов («комиссаров Церковной рады») об автокефалии украинской православной церкви, другие, как их бывший друг и соратник протоиерей Иоанн, оставались верными слугами Русской церкви, продолжали входить в «Союз русского народа» и, наверное, предали анафеме обоих Рекашевых. Братьев это не особенно заботило: вместе с новыми национальными идеями у них исчез интерес и к русскому духовенству. Даже, когда к Петру Григорьевичу, как к члену Рады, пришла группа знакомых священников с жалобой на то, что националисты устраивают разного рода провокации с целью захватить храмы, в том числе и Софийский собор, он отказался им помочь, сославшись на то, что этот вопрос находится не в его компетенции. При этом Петр Григорьевич знал, что протоиерей Иоанн оставался духовником Марии и Ангелины Ивановны, но помочь ему не хотел.
… Всю ночь где-то на окраине гремели пушки, трещали пулеметы. Утром стрельба стихла, но никто не мог сказать, что там происходит, так как газеты еще или вообще не выходили. Воспользовавшись затишьем, Михаил после завтрака отвез жену и дочь к Рекашевым, сам обещал подъехать к пяти часам, когда собирались все гости.
Дома он стал обдумывать, как намекнуть Петру Григорьевичу о том, что согласен работать в Раде, чтобы это не выглядело особенно унизительным. В квартире находились еще кухарка Татьяна, слуга Харитон и няня Евдокия Христофоровна, жившая у них последние два года. Она стала совсем дряхлой, плохо видела, но всех согревала своей душевной теплотой и лаской. Особенно жалела она Михаила, потерявшего на фронте руку. Вот и сейчас, увидев, что он нервно ходит по кабинету и чем-то озабочен, стала его утешать.
– Ты, батюшка мой, – вглядывалась она в его лицо своими подслеповатыми глазами, – не печалься, что черная полоса настала. Жизнь-то она вся состоит из этого: то радость, то горюшко. Вон солнышко за окном улыбается, и ты улыбнись. Печаль-то и уйдет.
– Добрая вы, душа, нянюшка. Да времена такие настали, что теперь не скоро все изменится.
– Надо брать пример с Петра Григорьевича. Правильный он человек, знает, как надо жить. Был высоко, и еще выше взлетел.
– Я не умею так жить, нянюшка. И не хочу, чтобы Катенька так жила.
– Гордыня в тебе говорит, голубь мой, гордыня…
– Гордыня – это, когда человек ставит себя выше других, а я, няня, привык сам всего добиваться и не хочу ни от кого зависеть.
– А ты помни, что ты не один. Бог рядом с тобой. Скажи себе: «Хоть я и песчинка малая, но и обо мне Господь печется. И да свершится надо мною воля Его»... Я же…
Не успела она договорить, как рядом с домом что-то ухнуло и разорвалось. Стоявшие на подоконниках цветы в горшках с грохотом свалились вниз.
– Свят, свят, свят, – затряслась и истово закрестилась старушка. – Никак окаянные большевики наступают.
В коридоре хлопнула входная дверь. Не постучавшись, в кабинет вошел слуга Харитон. Его бледное лицо перекосилось от страха, ноги подгибались, вот-вот упадет. Михаил заботливо усадил старика на диван.
– Что происходит, Харитон? Вы выходили на улицу?
– Нет, ваше благородие. Только в подъезд. Там полно народу. Сказывают, большевики вошли в город. Повсюду идут бои.
– Сидите тут и не выходите из дома.
Взяв в коридоре пальто, Михаил стал неловко одной рукой натягивать его. Харитон встал, чтобы ему помочь, и снова опустился на диван.
– Куда же вы, ваше благородие? Стреляют, аккурат по нашей улице...
– Пойду к Рекашевым. Может быть, придется у них остаться на ночь. А вы никуда не выходите. Еды хватит на несколько дней, и дверь никому не открывайте. Евдокия Христофоровна, присмотрите за Харитоном. Дайте ему капель от сердца.
С трудом поднявшись, Харитон упал ему на грудь.
– Ваше благородие, Михаил Ильич, ведь убьют. Что мы скажем Марии Петровне? О Катеньке, доченьке подумайте…
Старик зарыдал, и в тон ему заплакала Евдокия Христофоровна. Он даже не мог их обнять своей одной рукой, погладил Харитона по плечу, няню поцеловал в щеку.
Внизу скопился народ: свои жильцы и прохожие, спрятавшиеся в подъезд от обстрела. Толком никто ничего не знал. Одни говорили, что большевики взяли центр города, другие, что войска Рады сдерживают их на Подоле.
Михаил пытался пробиться к выходу. Его останавливали, говоря об опасности.
– Ради бога, – умолял он в отчаянье, – мне срочно нужно по делу.
Он сам понимал, что выходить на улицу под артиллерийским огнем подобно самоубийству. Разумней было вернуться назад и позвонить Рекашевым (почему он сразу это не сделал?) по телефону, но кто-то сказал, что линия перебита, и телефон не работает. Вскоре отключили электричество. Подъезд погрузился в темноту. Толпа испуганно притихла.
Неизвестно сколько прошло времени: полчаса, час, полтора… Вдруг стало непривычно тихо. Михаил приоткрыл дверь. Улица была пустынна, только какой-то мужичок, видимо, ограбивший где-то лавку или склад, сгибаясь от тяжести, тащил на спине два мешка. В одном мешке была дырка, из нее вытекала на землю белая струйка муки. «Преступник оставляет за собой следы», – с горькой усмешкой подумал Михаил и шагнул за дверь.
Быстро темнело. Фонари не горели. Редкие фигуры выходили из подъездов и, оглядываясь по сторонам, направлялись в нужную им сторону. Боялись темноты, боялись друг друга, боялись грабителей, убийц, мародеров, а больше всего, что снова начнется обстрел.
На Бибиковском бульваре в шестиэтажном доме известного юриста Григория Боброва, отца убийцы Столыпина – Дмитрия Богрова, полыхал пожар. Во флигеле этого дома Дмитрий жил и вел довольно беспечный образ жизни. И вот они парадоксы жизни. Одни бандиты свалили памятник Столыпину, а другие, их идейные враги, ненароком подожгли дом его убийцы.
Огонь ярко освещал особняк Рекашевых с плотно зашторенными окнами. Только в одном месте, где находилась гостиная, через отошедшие занавески виднелась узкая полоска света от свечей или керосиновых ламп.
Раньше, когда съезжались гости, вдоль тротуара выстраивались господские экипажи. Теперь их заменили автомобили. Сейчас их было немного: тех гостей, которые успели приехать до начала обстрела. Среди них выделялся трофейный опель младшего Рекашева, привезенный им из поездок на фронт. Этот опель был тайной завистью старшего брата.
Михаил долго стучал и дергал дверь. Наконец с той стороны раздался испуганный голос Андрея, слуги Петра Григорьевича:
– Кто там?
– Андрей! Откройте ради Бога. Это я, Михаил Ильич!
Услышав его голос, сверху по лестнице спускались Мария и Катя. Девочка от радости повисла у него на шее. Маша в волнении повторяла, что они в начале обстрела связались с Харитоном, и тот сказал, что Михаил давно ушел. Она сходила с ума.
– Ты бы, Миша, лучше остался дома, – ласково сказала она, прижимаясь к его груди.
– Как я мог там оставаться, не зная, что тут с вами?
Немногочисленные гости находились в гостиной, ярко освещенной свечами в подсвечниках, купленных совсем недавно в большом количестве из-за частого отключения электричества. Михаил увидел своего бывшего коллегу Николая Владимировича Порша, назначенного министром военных дел вместо Петлюры, превысившего свои полномочия в переговорах с советским правительством и спровоцировавшего военный конфликт между УНР и Советской Россией. Была и другая, не менее весомая причина, – Грушевский и особенно честолюбивый Винниченко опасались его все возрастающей популярности в украинизированных частях киевского гарнизона. Отстраненный от дел Петлюра для борьбы с большевиками решил самостоятельно сформировать в Киеве особое боевое военное подразделение — Гайдамацкий кош Слободской Украины.
Поршу было далеко до своего предшественника. До войны он «прославился» тем, что занимался нечистыми делами и был исключен из сословия адвокатов. В военном деле он ничего не понимал, армии не знал. Месяц назад он заявил, что не надо бояться советской власти и вступать с ней в переговоры, так как с Западного фронта движутся украинские части в 100 тысяч человек, до середины января они с треском выбьет большевиков из страны. Даже после потери всех крупных городов он успокаивал, что дальше советские войска продвигаться не будут. И вот цена его слову – большевики подошли к Киеву.
Рядом с Поршем сидел генерал Лука Лукич Кондратович, тоже хорошо известный Михаилу по военной службе. Этот стал националистом еще до создания Рады и по собственной инициативе посылал в армию людей, агитирующих солдат-украинцев переходить в украинские полки. Тогда ни он, ни Петлюра не добились того результата, на который рассчитывали: солдаты-украинцы кочевали из полка в полк, поддерживая то большевиков, то войска Рады, а то и вовсе разбегаясь на все четыре стороны.
В кресле с бокалом вина развалился доктор Иван Митрофанович Луценко, организатор на Украине казачества. Доктор ненавидел все русское, хотя, будучи в России военным врачом, сумел там дослужиться до чина надворного советника. Теперь он хотел полностью возродить старое казачество и перестроить Украину на казачий лад. Петр Григорьевич не только приветствовал эту идею, но и вкладывал в нее немалые деньги. Такая им вдруг овладела страсть ко всему украинскому.
Было еще другие люди, но их Михаил плохо знал или видел первый раз. Все они приехали сюда с какого-то заседания до начала артобстрела, успели слегка закусить и в ожидании остальных гостей и званого обеда пили в гостиной вино и обсуждали восстание на заводе «Арсенал» и арест в Раде депутатов большевиков.
Наступление Красной армии застало всех врасплох. Порш пытался связаться с военным комендантом Ковенко и командующим украинскими войсками Шинкарем, занимающимся обороной Киева. Он то и дело подходил к молчавшему телефону, нервно дергал ручку аппарата и усиленно дул в трубку. Кондратович тоже всем видом выражал озабоченность сложившейся обстановкой и нервно гладил свои густые черные усы. Остальные думали о том, как бы поскорей попасть домой, и там ждать развитие событий и указаний Рады.
Появление Михаила встретили радостными возгласами. Услышав, что на улицах никого нет, первым ушел Порш. Слышно было, как за окном долго тарахтела и фыркала его машина: шофер никак не мог завести мотор. В последующие 15 минут разошлись и все остальные.
Остались Сергей Григорьевич, его жена и младшая дочь Татьяна. У Татьяны было грустное лицо. Война расстроила ее планы выйти замуж за офицера Генерального штаба, которого для нее в Петрограде присмотрела ее старшая сестра Елена в доме их родственников Жилинских. Третья их сестра Ирина вышла замуж за инженера-металлурга из Мариуполя и жила теперь там.
Петр Григорьевич предложил родным пройти в столовую, отведать «скромный» обед, состоявший из разных салатов, мясных и рыбных блюд (холодных и горячих); были даже балык из осетрины, отварной говяжий язык и копченая треска, фаршированная овощами. К ним подавались коньяк и вина дорогих марок. Все это кухарка и горничная купили за немалые деньги в магазинах или обменяли за вещи на базаре.
После того, как произнесли тосты за здоровье юбиляра и всех его близких, Петр Григорьевич предложил выпить за важное событие в жизни Украины – провозглашение ее свободной суверенной державой. Об этом недавно объявил 4-й Универсал, принятый Радой в ответ на вторжение советских войск на Украину.
– Как много у нас теперь планов, – голос его зазвенел от подступивших к горлу слез гордости, – народ поверит Раде и сам отвергнет советскую власть.
– Если большевики нам не помешают, – охладил его пыл младший брат.
– Они, наверное, разбомбили весь Киев, – сказал Михаил. – Если они и дальше продолжат свое наступление, то разорят всю Украину...
– Тогда Раде придется пойти на крайние меры, – Петр Григорьевич произнес это каким-то таинственным голосом и замолчал. То, что он хотел сказать, пока обсуждалось в узком кругу людей, куда не входил Сергей Григорьевич.
– Договаривай, раз начал, – с обидой сказал тот.
– Надеюсь, все останется между нами. Рада сама, без России, хочет заключить сепаратный мир с Германией, позвать сюда немецкие и австрийские войска, чтобы выгнать большевиков.
Михаил даже подпрыгнул от такой новости.
– Что, – воскликнул он, резко срывая с шеи накрахмаленную салфетку, – позвать врагов на нашу землю? Это предательство, даже хуже: убийство собственного народа. Столько людей погибло на фронте, я, я…потерял руку, а теперь германцев хотят сюда пригласить хозяйничать, да еще наверняка не просто так, а в обмен на наши хлеб и сало.
– Успокойтесь, Михаил Ильич, это только кулуарный обмен мнениями, сам Грушевский об этом не знает.
– А я приветствую это решение, – сказал Сергей Григорьевич. – Немцы наведут порядок и избавят нас от большевистской заразы.
– На что годится ваша Рада, если сама ничего не может сделать. Ваши универсалы – пустые, никому не нужные бумаги. Раздел земли без выкупа…, – зло усмехнулся Михаил. – Вы, господа, опоздали: крестьяне давно захватывают землю и без всяких выкупов. Больше я не намерен слушать ваши прожекты. Маша и Катя собирайтесь. Идемте домой, пока стрельба не возобновилась.
Женщины еле его успокоили. Ангелина Ивановна предложила всем остаться у них до утра, а пока приступили к чаю: к нему были куплены дефицитные по нынешним временам конфеты и пирожные.
Михаил быстро выпил одну чашку и ушел в отведенную им комнату.
– Он стал невыносимым, – сказал Петр Григорьевич, – все оттого, что ничем не занят. Только работа мобилизует человека.
– Папа, Миша сегодня хотел дать тебе согласие войти в министерство юстиции.
– Наконец-то. Грушевский хочет, чтобы его избрали в коллегию Верховного суда. Но, боюсь, что из-за наступления большевиков теперь все это повиснет в воздухе.
Их разговор прервал стук в парадную дверь. Все замерли от страха, решив, что это большевики заняли центр и обходят дома. Петр Григорьевич приказал слуге Андрею спуститься вниз и узнать, в чем дело. Из своей комнаты вышел Михаил.
– Подождите, Андрей, – остановил он слугу. – Я открою.
– Миша, пожалуйста, будь осторожней, – умоляющим голосом произнесла Мария, – дверь не открывай, только спроси.
– Это не большевики, – успокоил ее муж, – стучат слишком деликатно.
Тревога, действительно, оказалась напрасной. Пришел посыльный от премьера Голубовича. Центральная рада и правительство срочно уезжало (бежало) в Житомир, пока Брест-Литовское шоссе было свободно. Рекашеву предлагали выехать туда вместе с семьей.
– Вам нужна машина? – спросил посыльный.
– Нужна. Здесь еще мой брат с семьей, тоже член Рады.
– Мне приказано переговорить только с вами. Возможно, к вашему брату послан другой человек.
– Сергей, ты готов ехать с нами на своей машине? – спросил Петр Григорьевич.
– Готов, – ответила вместе него его жена и обратилась к Ангелине Ивановне. – Лина, вы поделитесь с нами своей одеждой?
– Конечно. Мы сейчас все быстро соберем.
Посыльный ушел.
– Я никуда не поеду, – заявил Михаил. – Мне нечего бояться.
– Как это нечего? – возмутился Петр Григорьевич. – Вы – царский офицер. Вспомните, как матросы расправлялись с ними в Одессе и Севастополе.
– Я не могу оставить одних Харитона и Евдокию Христофоровну. Они и так напуганы.
– Тогда мы тоже останемся, – не задумываясь, поддержала его Мария.
– Нет, вы обязательно поезжайте. Я посмотрю по обстановке и приеду следом.
– Даже не уговаривай, я тебя не брошу, – упрямо твердила Мария, готовая на что угодно, лишь бы не расставаться с мужем. – А Катюша поедет с дедушкой и бабушкой.
– Я тоже останусь с вами, – заявила Катюша.
– Михаил Ильич, – разозлился Рекашев, – из-за вашего упрямства вы готовы погубить всех своих близких.
– Папа, ну зачем ты так. Мы сами способны принять решение.
– Делайте, что хотите, но Катя здесь не останется, – решительно произнес Рекашев и ушел в свой кабинет, хлопнув дверью.
– Машенька, – Михаил прижал к себе голову жены, – Петр Григорьевич прав, ты должна поехать ради Катеньки.
– Я без папы не поеду, – захныкала Катя. – Папочка, пожалуйста, поедем с нами.
– Девочка моя, успокойся. Большевики долго не продержатся. Говорят, немцы приближаются к Петрограду. Скоро Советам настанет конец.
– Хорошо, – уступила Мария, – мы поедем, если ты дашь слово, что вскоре приедешь.
– Ну, куда же я без вас. Конечно, приеду.
Женщины ушли собирать вещи. Михаил вернулся в комнату и тяжело опустился на диван. Он до сих пор не мог успокоиться от разговора с Рекашевыми о немцах, а теперь еще и неожиданное предложение Рады ехать в Житомир. Все окончательно рушилось в их жизни.
Пришла Катя, села к нему на колени, обняла за шею.
– Папочка, я тебе буду каждый день писать письма.
– И я тебе.
– Но ты не знаешь нашего адреса.
– Ты мне его укажешь с первым письмом.
– А туда большевики не придут?
– Если придут, вы поедете дальше, но я вас обязательно найду. Я же вас с мамой люблю больше всего на свете.
– И мы тебя очень, очень любим. Ты у нас самый лучший. Я так и дедушке говорю.
– Ах, ты мое солнышко, – ласково сказал он, целуя дочь в русую головку и стараясь скрыть досаду, что Петр Григорьевич в присутствии Кати позволяет себе его обсуждать, – но ты забыла, что твой папа – адвокат и в защитниках не нуждается. И еще он – офицер. О-фи-цер! – произнес он с гордостью. – Знаешь, кто это такой? Человек, презирающий трусость и подлость.
– Жаль, я не мальчик, а то тоже стала бы офицером, и презирала бы, как и ты, трусость и подлость.
– Девочки тоже могут быть такими.
Катюша незаметно уснула у него на коленях. Поддерживая своей единственной рукой ее голову, он любовался хорошеньким личиком дочери. Как Рекашеву не хотелось, чтобы она пошла в их породу, девочка была копией Елены Ивановны: ее карие глаза, улыбка и ямочка на подбородке, как и у него самого.
В душе Петр Григорьевич был рад, что Михаил остается в Киеве и сможет присматривать за особняком. Отдав прислуге все распоряжения, он стоял теперь в кабинете у окна в ожидании машины. Где-то по-прежнему строчили пулеметы и ухали пушки. Дом Богрова продолжал гореть, ярко освещая улицу и бульвар со стройными силуэтами пирамидальных тополей. Пламя, вспыхнувшее несколько часов назад на крыше, медленно спускалось с этажа на этаж, пожирая деревянные перегородки. Это страшное зрелище наводило на него ужас и страх.
– Господи, помоги нам, вырваться из этого ада, – зашептал неожиданно для самого себя Петр Григорьевич и, повернувшись лицом к тому месту, где когда-то висел иконостас, осенил себя крестом и стал неистово молиться. – Грешен я, грешен. Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен; не предай меня врагам моим, яко к Тебе прибегох, избави меня, Господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и Тебе слава и благодарение во веки. Аминь.
Затем позвал горничную, приказал достать из сундука висевший раньше в углу кабинета иконостас и уложить его в чемодан.
Другой брат, как военный человек, оставался совершенно спокойным. Распорядившись насчет машины и одежды, он прилег в гостиной на диван и мгновенно уснул.
Машина пришла через три часа, когда нервы у всех были на пределе. Шофер торопил: из-за сильного обстрела Крещатика и Владимирской улицы (большевики прицельно били по Педагогическому музею, где находилась Рада) ему пришлось ехать окружным путем.
Трофейный опель Сергея Григорьевича уже стоял у подъезда. Вынесли вещи, разместились по машинам. В последнюю минуту Петр Григорьевич решил взять с собой слугу Андрея, которого сначала оставлял дома. Опять началась суета, один чемодан вытащили, и часть одежды из него переложили в дорожный саквояж.
Но вот все заняли свои места. Последние слова прощания, наставления, поцелуи. Дверцы захлопнулись, и машины растворились в темноте.
Михаил успокоил прислугу Рекашевых и, обещав изредка к ним приходить, направился к себе на Большую Васильковскую.

ГЛАВА 2

Еще несколько дней в Киеве шли непрерывные бои, гремели пушки, падали и рвались снаряды, трещали пулеметы. У Муравьева в арсенале было около семи тысяч штыков, 26 пушек, три броневика, два бронепоезда. Броневики осыпали пулями окна и витрины в нижних этажахи. Артиллерия громила верхнюю часть зданий. Войска Рады, получившие подкрепление за счет гайдамаков Петлюры и украинских частей, отступивших к Киеву под напором советских войск, упорно сопротивлялись, но силы были неравные. Вскоре они позорно бежали, сдав жителей на произвол врага.
Это, наверное, была одна из самых страшных страниц в истории древнего города. Начались массовые грабежи и зверские расстрелы. Главный удар обрушился на бывших царских офицеров, не зависимо от того, принимали они участие в борьбе с советской властью или нет. Задача убийц облегчалась тем, что Рада в своих целях осенью провела регистрацию офицеров, военных врачей и чиновников бывшей российской армии. Солдаты и матросы, обвешанные ручными гранатами и пулеметными лентами, ходили по указанным в этих списках адресам, проводили обыски и уводили свои жертвы на бульвары и в парки. После короткого допроса их расстреливали. Весь город превратился в кладбище.
Искали также членов Центральной Рады и украинского правительства, вольных казаков, гайдамаков, черносотенцев. Досталось и служителям православной церкви. В Киево-Печерской лавре арестовали самого митрополита Владимира и пытались у него узнать, где монахи прячут золото, но тот упрямо молчал, тогда его вывели за ворота лавры и закололи штыками.
… Вскоре после того, как Рекашевы покинули город, из особняка Петра Григорьевича позвонила горничная, и, рыдая в трубку, сообщила Михаилу, что «проклятые изверги» ворвались в дом, забрали все, что можно было унести, изнасиловали молодую кухарку Дуню и увели ее с собой. Обещали еще раз прийти, чтобы «посмотреть на пригодность» неподъемную мебель, оставшуюся в доме.
– Что нам делать, ваше благородие?
– Бросайте дом и расходитесь, кто куда может, а если некуда идти, приходите ко мне на Большую Васильковскую.
– Нам всем некуда идти. Мы все придем.
– Приходите, а дом все-таки заприте.
– Да что толку. Они все закрытые шкатулки и ящики открывали выстрелами из винтовок. Такой грохот устроили.
– Бог с ними. Уходите скорей.
– Ваше благородие, – запричитал Харитон, слышавший этот разговор. – Да куда ж вы их? Вам бы самому, где спрятаться или уехать.
– Куда же от них спрячешься, они теперь повсюду. Хорошо, наши успели уехать…
Харитон ликвидировал шинель Михаила и все, что могло выдать его службу в армии. Остались только военные награды и документы к ним. Михаил не разрешил их трогать, несмотря на все слезные уговоры слуги.
– Эх, ваше благородие, вы себя не жалеете, так подумайте о своей семье. Ведь эти награды – ваши самые главные улики. Убьют изверги, не посмотрят, что вы – инвалид.
– Такой инвалид никому не опасен.
– Так они убивают не за опасность, а за служение русскому государю. Мало ли, что у вас на уме зреет…
Все эти дни Евдокия Христофоровна поддерживала здоровье Харитона, а тут сама слегла, да так что перестала ходить. Можно было позвать доктора Пантюкова, жившего на втором этаже, но ходили слухи, что его сын, ротмистр Арсений Пантюков, перешел служить в Красную армию, ходил там чуть ли не в больших начальниках. Возможно, благодаря ему большевики обходили их дом стороной. Но надолго ли?
Пришли люди Рекашевых. Дворник бросился Михаилу в ноги.
– Ваше благородие, за нами от самого дома увязался какой-то человек, мы от него пытались избавиться, пошли обходным путем. Он то ли отстал, то ли на маневр какой пошел, вы уж не обессудьте, ваше благородие, подвели мы вас.
– Зачем же вы пришли сюда, сукины дети? – закричал Харитон. – Мы его благородие оберегаем, а вы его под монастырь подставили.
– Успокойтесь, Харитон, – остановил его Михаил, – если большевики захотят сюда прийти, они дорогу найдут. Проведите лучше людей на кухню, пусть Татьяна поставит самовар.
Весь день прошел в суете, наступил вечер. За окном валил снег, свистел ветер, но даже он не мог заглушить звуки выстрелов. Харитона одолевала тревога. Он то и дело подходил к окну в столовой и воспаленными от бессонных ночей глазами вглядывался в темноту. Семьдесят лет он живет на свете. Служил камердинером у Петра Григорьевича, потом, когда его дочь Мария вышла замуж за адвоката Даниленко, Рекашев предложил ему перейти в услужении к Михаилу Ильичу. Он перешел с неохотой, так как привык к старому хозяину и его семье. Но и молодой хозяин оказался не хуже, да чего уж там говорить, Харитон привязался к нему всем сердцем и полюбил, как сына, за простоту и уважение к простому человеку.
За окном мело и выло. Пурга усиливалась, за плотной стеной снега ничего не было видно. Вдруг послышался шум подъехавшей машины. Он внимательно вгляделся в черное пятно, застывшее около дома… Грузовик! Из него выскочили люди и быстро вошли в подъезд. У Харитона от страха сжалось сердце, он пошатнулся и, держась за левый бок, опустился на соседний стул. Дом был большой, и квартир в нем было много, но он нутром чувствовал, что эти люди приехали к ним.
Горничная Рекашева в это время находилась в комнате нянюшки, дворник и швейцар отдыхали в людской. Сам Михаил был в кабинете и делал записи в дневнике, описывая события последних дней: приход большевиков в Киев и их зверства (вот главная улика против Михаила – дневник, о чем Харитон не догадывался). В какой-то момент он задумался над тем, что два его родных брата тоже были большевиками. Правда, Коля вовремя раскусил их сатанинскую сущность и перешел к анархистам (хотя и те не лучше, при царе занимались террором). Сергей так им и остался, и сейчас является частью той своры, которая захватила власть и чинит расправу над неугодными ей людьми. Трудно представить, чтобы брат сам в этом участвовал, но от этого сущность его как большевика не меняется.
Да и сам он, как адвокат, защищал в царских судах братьев и других революционеров, но никогда не верил, что эти люди, призывавшие свергнуть самодержавие, смогут осуществить свои дикие замыслы.
Его размышления прервал звонок. Послышались шаркающие шаги Харитона, испуганные голоса прислуги: «Кто это может быть?» Михаил вышел в коридор: «Харитон, подождите, я сам открою». Тот испуганно замахал на него руками и, не в силах произнести ни одного слова, показывал глазами уйти обратно в кабинет. Не слушая его, Михаил открыл дверь. В коридор ввалилась толпа людей: солдаты с винтовками и одна женщина.
Женщина сняла черную каракулевую кубанку с белым верхом, пригладила коротко остриженные волосы. Похоже, она была у них главной. «Почему-то у большевиков в начальниках ходят одни женщины, – подумал Михаил. – А, может быть, к нам в гости пожаловала сама Евгения Бош?*» (*Евгения Богдановна Бош в то время исполняла обязанности главы советского украинского правительства, которое 30 января перенесло свою работу из Харькова в Киев) Рядом с ней стоял с папкой в руках интеллигентного вида солдат с гладкими, как у ребенка, щеками и в круглых очках – из учителей или студентов.
– Офицер? – спросила женщина глуховатым, прокуренным голосом, внимательно вглядываясь в лицо Михаила...
– По профессии я – адвокат, на фронте был офицером, полковник, – гордо заявил Михаил, не обращая внимания на гримасы Харитона, умоляющего его молчать.
– В Раде состоял?
– В списках Рады его нет, – опередил Михаила интеллигент с папкой, вынимая из нее лист бумаги, – женат на дочери Рекашева Петра Григорьевича. На того есть запись: бывший черносотенец, член «Партии правового порядка» и «Союза русского народа», ярый антисемит. Сейчас состоит в Раде. Сбежал из Киева вместе со своим братом, тоже бывшим черносотенцем и членом Рады. Это из того особняка, где сегодня был Макаров со своими ребятами.
– За изнасилование прислуги Макаров ответит перед революционным трибуналом, а за то, что его ребята выследили эту офицерскую крысу, получит от меня благодарность, – выразила свою милость комиссарша.
Она прошлась по комнате, демонстрируя стройные, красивые ноги, обутые в теплые сапожки с высокой шнуровкой, где-то реквизированные, возможно, в доме Рекашевых. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не беспокойно бегающие глаза, как обычно бывает у неуравновешенных людей или того хуже – психически больных. И тут он узнал эти бегающие глаза – дочери чиновника Щербинского, которая когда-то, будучи эсеровкой, совершила террористический акт и, благодаря его усилиям и заключению Сикорского об ее тяжелом психическом состоянии, была освобождена и увезена отцом для лечения в Швейцарию.
Лечение, видимо, пошло ей на пользу. Она выглядела вполне здоровой, только теперь уже была не эсеровкой, а большевичкой, но не все ли равно, под каким партийным знаменем заниматься убийством. Это – забава и тех, и других борцов за справедливость.
Девушка его тоже узнала, ухмыльнулась.
– Помню, помню… Вы мне однажды спасли жизнь. Но вам не повезло: мой принцип – никому не делать послаблений, будь это твой сват или брат.
– Барышня, – бросился на выручку Михаилу Харитон, – да как же это можно. Ваше благородие ваших людей от виселицы спасали, а вы ему прослабление не хотите сделать. Он же офицером стал по нужде. Заставили. А попробуй не пойди, так на месте расстреляют. И стреляли. Что там немцы? Русские генералы наших украинских солдатиков до сих пор на фронт силой гонют. Хорошо, батюшка-то наш, руку потерял, специально потерял, чтобы только не идти за царя-ирода воевать.
Харитон сам не знал, что говорил. Не выдержав, комиссарша рассмеялась. Михаил тоже невольно улыбнулся. В этот момент из комнаты, как приведение, вся в белом (белой ночной рубашке, белом пуховом платке на плечах, с седыми волосами и бледным лицом) появилась Евдокия Христофоровна. В руках она держала икону – так обычно делали киевляне во время еврейских погромов.
– А это еще кто, твоя матушка?
Харитон опередил его.
– Матушка, матушка, – затараторил он, – при смерти лежала, а тут силы нашла, чтобы сыночка своего защитить. Все мы, барышня, кланяемся вам в ноги, чтобы вы смилостивились над вашим благородием, – и он тяжело опустился на колени.
– Встань, встань, старик, – она дала знак рукой солдатам, и те подняли его. – Теперь у нас нет благородиев. Ты еще можешь быть благородием, солдаты могут, а он… – Она запнулась, не зная, какое подыскать слово, чтобы выразить свою мысль. – Впрочем, мать его мне жаль. Похожа на мою матушку. Бедняга умерла вскоре после моего суда, хоть этот адвокатишка и освободил меня. Ладно, раз народ заступается за него, пусть живет.
– А вы что рты разинули? – набросилась она на солдат. – Пройдитесь по квартире, проверьте, нет ли здесь оружия и вообще, что тут у него есть.
– А ты ведь, адвокат – буржуй, – сказала она тоном, не предвещающим ничего хорошего, – сколько людей на тебя работает. Это все твои слуги?
– Да, упаси господи, – снова затараторил Харитон, почувствовав перемену в ее настроении. – Все – родные и знакомые, матушку приехали проведать. На смертном одре она находится.
Солдаты разбрелись по комнатам. Раздались выстрелы, которыми они, как у Рекашевых, открывали шкатулки и запертые ящики в столах.
– Ну, ну, не балуйте, у меня, – громко закричала им Щербинская и, кокетливо поведя плечами, обратилась к Михаилу. – Нам лишнего не надо, а то, что возьмем, пойдет на дело Революции. Тебя, адвокат, теперь в покое не оставят. Донесение есть на тебя и твоих родственников. Стрельцов, – приказала она интеллигенту, остававшемуся все это время при ней, – давай сюда чистый бланк. Я тебе охранный документ дам и печать поставлю. Пусть только кто тронет, – пригрозила она кулаком, и бегавшие глаза ее вспыхнули бесовским огнем. – Со мной лично будет иметь дело.
Пришли солдаты с огромными тюками награбленного добра.
– Там много всего, – сказал солдатик, весь какой-то кособокий, со следами оспы на лице и вылезающими вперед, как у кролика, передними зубами. – Надо бы еще раз сюды наведаться.
– Одних шуб и мехов на целый магазин, – добавил другой, облизывая языком толстые мокрые губы и причмокивая ими, – три шубы взяли и еще осталось. Видать, дюже богатый.
– Я ему документ дала за своей подписью, – остановила их Щербинская. – И смотрите у меня: больше сюда – ни ногой. Узнаю, сама всех перестреляю. Ну, старик, прощай, – сказала она Харитону, – повеселил ты меня от души. И ты, адвокат, прощай.
Она пожала Михаилу руку, и, повернувшись на каблуках, так что взвизгнула половица, направилась в прихожую. Вся группа последовала за ней.
Упав в кресло, Харитон разрыдался. Нянюшка продолжала стоять в дверях с иконой в руках, не имея сил сдвинуться с места. Один только Михаил не мог удержаться от смеха и громко расхохотался. Теперь, когда опасность миновала, все это ему представилось, как хорошо разыгранная комедия в духе Гоголя или Салтыкова-Щедрина.
– Ваше благородие, – спросил дворник Рекашева, – это правда, что они больше не придут?
– Обещала, что не придут. Дала бумагу с печатью. Я ее положу в гостиной на стол. Если опять придут с ружьями без меня, говорите, что сама Щербинская поставила эту печать. Впрочем, кто ее знает, какой она занимает пост? Я вел ее дело в 909-м году. Спас от виселицы. Бывают же такие встречи?! Ну, а теперь давайте пить чай и обязательно выпьем коньячку. Нянюшка, спасибо вам за все. А вы, Харитон? Быть вам после революции адвокатом. Такую речь произнесли. Я ее обязательно запишу и Марии с Катюшкой покажу.
– Господь, наш всемилостивейший. Хоть бы скорей их увидеть, тогда и умереть можно. Ох, и страху я натерпелся, ваше благородие.
– Вот хороший случай из адвокатской практики: когда страх превзошел всякий талант.
– Смеетесь, ваше благородие, над стариком, а я уж думал кончено дело, всех перестреляют.
– Дело считается закрытым, Харитон, когда судья оглашает окончательный приговор, а нашим судьям было не до приговора, они занялись грабежом. Подождите, и над ними свершится законный суд.

ГЛАВА 3

Революция в России нанесла сильнейший удар ее союзникам по Антанте: с прекращением военных действий они потеряли поддержку русской армии, отвлекавшей на себя силы Германии и Австрии. Но России теперь было не до чужих бед. Внутри страны, полуразрушенной четырехлетней войной, голодом и тифом, шла гражданская война, и большевики всеми силами стремились решить вопрос о мире.
Уже несколько месяцев в Брест-Литовске, где находился штаб Восточного фронта германской армии, шли упорные переговоры с Германией, требовавшей уступить ей оккупированную территорию России. Чтобы спасти советскую власть и избавить народ от новых бедствий, Ленин готов был согласиться на эти условия. Ему нужен был мир и только мир. Но не все в ЦК его поддерживали. Троцкий со своими сторонниками и «левые коммунисты» во главе с Бухариным категорически выступали против любых уступок. Действуя заодно с левыми эсерами, они требовали «революционной войны» с германским блоком, утверждая, что война разбудит революцию в Германии и других странах.
Однако именному Троцкому было поручено возглавить на переговорах советскую делегацию. Имея четкие указания Ленина и Совнаркома немедленно подписать мирный договор на условиях немцев, он сделал все наоборот, объявив немецкой делегации, что Советское правительство прекращает с ними войну и демобилизует армию. Так Лев Давыдович выразил свою собственную позицию: «Ни мира, ни войны. Мир не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем». Воспользовавшись этим, немцы тут же начали наступление по всему русско-германскому фронту и, не встречая серьезного сопротивления, за несколько дней оккупировали Латвию, Эстонию, заняли Двинск, Минск, Полоцк, Псков и вплотную приблизились к Петрограду.
Рада тоже прислала свою делегацию в Брест-Литовск во главе с министром транспорта и промышленности Голубовичем, ставшим в конце января премьером правительства вместо Винниченко. Обвинив Советское правительство в том, что оно вело переговоры без ее участия, она заявила, что отныне Украина, как «самостоятельная суверенная держава», будет сама устанавливать международные отношения. 27 января был подписан мирный договор между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, – с одной стороны, и Украинской Центральной Радой, – с другой. Одновременно Рада обратилась к Германии и Австро-Венгрии с официальной просьбой о вооруженной помощи против большевиков. За это Украина должна была до 31 июля 1918 года поставить огромное количество зерна, яиц, мяса, сала, сахара, пеньки, марганцевой руды и пр. Австро-Венгрия обязалась создать в Восточной Галиции автономную Украинскую область.
Немецкие и австро-венгерские войска вступили на Украину и двинулись в глубь ее территории. Предвидя возмущение общественности, Рада выпустила обращение к народу. «Отныне, – говорилось в нем, – немцы уже не враги нам, и мы призываем всех граждан Украинской Народной Республики спокойно и доверчиво встречать немецкие войска… Все свободы, установленные III и IV Универсалами, остаются и дальше. Профессиональные союзы, Советы, крестьянские и рабочие, должны и дальше вести свою работу... В это во все немцы не вмешиваются и никаких изменений делать не могут. Они приходят как наши приятели и помощники, чтобы помочь нам в трудную минуту нашей жизни, и не имеют намерения в чем-либо изменять наши законы и порядки, ограничивать самостоятельность и суверенитет нашей республики».
Немцы тоже заверили население, что они идут, «как товарищи, а не как враги украинского народа. Мирные граждане и крестьяне, которые любят порядок, могут быть уверены, что немецкие солдаты помогут им».
Со дня на день этих «товарищей» ожидали в Киеве. Муравьев срочно собирал по всему городу транспорт, чтобы вывезти награбленное за эти дни огромное добро. Евгения Бош, выступая утром на митинге в доме Купеческого собрания, убеждала присутствующих, что Киев они не сдадут. Через два часа ее автомобиль промчался по городу, рискуя столкнуться с передовыми немецкими частями.
Но первыми в городе появились не они, а отряды армии УНР: гайдамаки, сечевые стрельцы и запорожцы во главе с атаманом Гайдамацкого коша Симоном Петлюрой. Торжественным маршем они прошли по Крещатику. Сам Петлюра ехал в шикарном черном автомобиле. На Софийской площади перед колокольней собора их встретил епископ Никодим и отслужил молебен в честь изгнания большевиков...
Парад не был санкционирован сверху и вызвал недовольство немцев и Рады. Петлюру отстранили от командования своего войска, и под новым командованием отправили его гайдамаков на фронт с большевиками.
На следующий день под усиленной охраной немецких отрядов появилась и Рада. Возвращение для многих ее членов было печальным: одни из них нашли свои дома и квартиры ограбленными, другие вообще лишились всей собственности. Больше всех пострадал Грушевский. Его огромный шестиэтажный дом на Паньковской улице сгорел вместе с ценной библиотекой и этнографической коллекцией украинской древности, которую он собирал в течение всей жизни. Погибли старинные иконы, ковры, первопечатные книги. Кое-кто по этому поводу злорадствовал: мол, Бог покарал его за разрушение дела Богдана Хмельницкого: отделение Украины от России. Как потом оказалось, большевики целеустремленно бомбили его дом, якобы, заранее предупредив об этом жильцов, но, как утверждали сами жильцы, они ничего не знали.
К разбитому корыту вернулись и Рекашевы. Оба их дома были полностью разграблены. В особняке Сергея Григорьевича стоял взвод казаков, устроивших на первом этаже конюшню и нужник. В комнатах второго этажа они жили, разводя на полу костры из книг и мебели. Чудо, что они не спалили весь особняк. В доме стоял жуткий запах гари и туалета, по комнатам бегали крысы.
Петру Григорьевичу повезло больше: у него жили более приличные люди, но в доме ничего не осталось, на топливо употребили всю мебель и двери, разобрали даже полы. Ангелина Ивановна сидела на чемоданах посредине бывшей гостиной и горько рыдала.
Рада выделила пострадавшим депутатам деньги на временную аренду помещений. Петр Григорьевич снял номер в отеле «Континенталь» на Крещатике, Сергей Григорьевич – квартиру, недалеко от своего дома, чтобы следить за его ремонтом.
С балкона «Континенталя» они все вместе наблюдали, как в Киев вступали основные германские силы во главе с Главнокомандующим германской армией на Украине генерал-фельдмаршалом Германом фон Эйхгорном. Впереди на черных конях ехали генералы в касках с золочеными шишаками, за ними, под бой барабанов, маршировали солдаты в серо-зеленых мундирах и новеньких фуражках, дальше следовали кавалерия и артиллерия. Замыкали шествие несколько танков, от грохота которых хотелось закрыть уши и бежать отсюда как можно дальше. Перепуганные насмерть вороны и галки с криком носились в небе, глядя сверху на это иноземное нашествие.
Михаила ошеломили порядок и выправка немцев, их сытые, самодовольные лица. Трудно было представить, что русская армия их успешно била два года и добила бы, если бы не революция. Он вспомнил, как в те дни, когда началась война, киевляне устраивали манифестации, громили немецкие лавки и учреждения, как криками «ура» встретили переименование столицы России из Петербурга в Петроград. Все немецкое вызывало тогда у людей злобу и лютую ненависть. Вспомнил он и солдат из своего полка, погибавших на проволочных заграждениях и в атаках. Их потом наспех хоронили в чужой земле, укладывая друг на друга в общие могилы и прикрывая сверху ветвями деревьев.
И вот эти недобитые немцы, довольные, с усмехающимися наглыми лицами победителей шествуют по центральной улице Киева. Стоявшие на тротуарах люди восторженно встречали своих «спасителей», надеясь, что они выгонят с Украины большевиков. Не могли налюбоваться на них и оба Рекашевых, размахивая шляпами и выкрикивая: «Lang Lebe der Wilhelm».
– Такого позора я еще не видел, – возмутился Михаил и ушел в дальнюю комнату, чтобы не слышать крики и бравурные немецкие марши.
К обеду к Петру Григорьевичу пришел Орест Богданович Полгур, один из бывших помощников генерал-губернатора Сухомлинова в Киеве, а ныне член украинской партии кадетов и большой человек в правительстве Голубовича. Рекашев с ним сблизился в 1915 году, когда Сухомлинова, бывшего до этого военным министром, обвинили в связях с немецкой верхушкой и взяточничестве. Петр Григорьевич не любил Сухомлинова за то, что тот отрицательно относился ко всем националистическим организациям и в первую очередь к «Союзу русского народа».
Не без участия таких людей, как Полгур и Рекашевы, военного министра привлекли к суду, устроили на него травлю в прессе. И вот теперь эти же люди сами привели на Украину немцев и готовы с ними целоваться и обниматься, как с самыми близкими и дорогими людьми.
За обедом у Михаила было плохое настроение, он с трудом сдерживал себя, чтобы своим возмущением не огорчать жену и тещу. Но, когда Полгур заявил, что немцы наведут в городе порядок, и можно будет спокойно выходить на улицу, он сказал, что ему стыдно за Раду и всех, кто поддержал ее преступную инициативу отдать Украину в руки оккупантов.
– Рада спасла независимость Украины, – возразил ему Петр Григорьевич, разливая в бокалы немецкий пунш, неизвестно откуда взявшийся в его доме. – Если бы мы не пригласили сюда немцев, это сделали бы Ленин и Троцкий, отдавшие на растерзание Германии часть своей страны. Только тогда бы немцы нас беспощадно грабили и убивали, а сейчас они действуют в соответствии с взаимным договором.
– Наивные люди. Можно подумать, что они сейчас не будут нас грабить и убивать. Вы видели их лица? Они чувствуют себя хозяевами, а нас считают рабами, достойными презрения.
– Я поражаюсь вам, Михаил Ильич, – сказал Рекашев. Спорили они вдвоем, все остальные молчали. – Вы собственными глазами убедились, что собой представляют большевики. До сих пор невозможно открыть форточку, такой запах идет отовсюду.
– А кто позволил им сюда прийти? Украинские войска и ваши знаменитые казаки вместе с Казачьей Радой. Бросили город на произвол судьбы, показав самую настоящую трусость, да и сама Рада хороша…
– Зря вы нас ругаете, – вступил в разговор Орест Богданович. – В Европе уже в открытую говорят о том, что рано или поздно странам Антанты придется вмешаться в дела России, если они не хотят и у себя получить большевистскую заразу. Многие русские деятели тоже предпочли бы видеть у себя немцев, чтобы избавиться от большевиков и их Советов.
– Это такие же предатели, как Рада. Я не люблю Шульгина и его газету «Киевлянин», но приветствую его поступок закрыть газету в знак протеста против прихода сюда немцев. Поступил как порядочный человек и гражданин.
– Нашли, кого ставить в пример. Самая отвратительная личность в нашем городе, какую я знаю. Уехал отсюда и слава богу, не будет больше мутить воду против Рады.
– Петя, – вмешалась Ангелина Ивановна, – мы устали от ваших разговоров.
Рекашев вспомнил, что дал обещание жене не заводить споров с зятем, и переменил тему разговора.
– Михаил Ильич. Мы сейчас начинаем создавать новую судебно-законодательную систему. Маша до нашего отъезда в Житомир говорила, что вы собирались работать в Министерстве юстиции.
– Уже нет. Меня пригласили на преподавательскую работу в университет. Я защитил магистерскую диссертацию и принят туда на кафедру юридического права читать лекции. Это меня вполне устраивает.
– В министерстве вы будете получать намного больше. Подумайте о Маше и Катеньке.
– Я только о них и думаю.
Несмотря на старания Ангелины Ивановны и Марии сблизить своих мужчин, отношения между ними с каждым таким спором все больше ухудшались. Если раньше, до войны, Михаил не мог примириться с деятельностью Рекашева в «Союзе русского народа» и его антисемитскими взглядами, то теперь такое же раздражение у него вызывал его фанатизм в украинском сепаратизме и ненависти к России. Нельзя уважать человека, который, как хамелеон, подстраивается под тех, кто занимает в данный момент высокий пост и может ему пригодится. Когда правительство возглавлял Винниченко, он был с ним в близких отношениях. Стоило тому сдать позиции, как Петр Григорьевич о нем забыл, и теперь «заигрывает» с Голубовичем. Также постепенно он отошел от Порша, затем от Кондратовича. В его окружении теперь появились новые люди, изредка посещавшие обеды в их номере отеля. При этом он убеждал родных, что все делает в интересах Украины.
Между тем все, что Михаил предсказывал в отношении Рады, со временем сбывалось. Все уже видели, что она фактически не имеет на Украине ни власти, ни сторонников. В стране царит хаос. Отдельные области, уезды, города и даже села находятся в руках атаманов вооруженных банд, занимающихся грабежом и насилием, повсюду идут еврейские погромы. Из-за попустительства властей, не желающих принимать мер для их пресечения, они превратились в геноцид еврейского народа. В самом Киеве расцвел такой бандитизм, что во многих районах жители боялись выходить из дома не только по вечерам, но и днем.
Видели это и немцы. Они сами стали наводить на Украине и в Киеве порядок, наладив в первую очередь работу железной дороги, по которой в Германию и Австрию непрерывным потоком шли поезда с продовольствием и сырьем.
Пока у крестьян были полные амбары, оккупанты не обращали особого внимания на деревню, сполна получая для себя и муку, и мясо, и яйца. Официально немецкое командование разрешало каждому военнослужащему в день отправлять домой продовольственную посылку весом до 12 фунтов. Но когда запасы оскудели, а весной оказалось, что значительная часть земель не засеяна, начальство забило тревогу.
Фельдмаршал Эйхгорн издал приказ об обязательном и принудительном засеве полей (и крестьянских, и помещичьих) силами крестьян. Помещикам вернули права на землю, крестьян же превратили в сельскохозяйственных рабочих, получавших за свой труд лишь треть собранного урожая. Повсюду начались массовые протесты и расправа с помещиками и управляющими. В ответ немцы применяли карательные меры, еще больше озлоблявшие крестьян.
Убедившись, что Рада не способна контролировать ситуацию и обеспечивать свои «продовольственные» обязательства, немцы стали думать о том, чтобы сменить в стране власть, но так, чтобы это сделали сами украинцы, без их вмешательства. Им не хотелось зря проливать свою кровь. Их интересовали только хлеб, мясо и уголь.


ГЛАВА 4

Предложение о работе в университете, о котором Михаил говорил Рекашеву, исходило от его бывшего коллеги Евгения Елизарова, того самого, что в 1909 году пригласил его стать защитником трех женщин из «Боевого интернационального отряда анархистов-коммунистов» Борисова. Вернувшись с фронта с тяжелым ранением в ногу и ампутированной кистью правой руки, Евгений защитил магистерскую диссертацию и, получив звание приват-доцента, преподавал в Киевском политехникуме и университете Святого Владимира. Он давно предлагал Михаилу последовать его примеру, и тот, в конце концов, начал работать над диссертацией о профессиональных этических правилах адвоката и его дисциплинарной ответственности. Это не составило для него особого труда, вскоре он защитил ее в университете (его там помнили и, как оказалось, студенты изучали его статьи в журналах и речи на заседаниях судов), получил и звание, и должность профессора. Его новое занятие и окружение вполне его удовлетворяли.
Еще до прихода большевиков Елизаров сошелся с офицерами-украинцами, озабоченными судьбой Украины. Михаил несколько раз бывал у него дома на тайных собраниях. Эти были большей частью люди из аристократической среды: дворяне и землевладельцы. Они критиковали правительство Рады, называвшее себя социалистическим, за принятые законы в интересах рабочих и крестьян. Особенно их возмущал IV Универсал, упразднивший право частной собственности на землю и признавший ее собственностью всего народа без выкупа. Они мечтали сменить весь состав Рады и ее правительство, вернуть право собственности, но дальше разговоров дело не шло.
Во время большевистского нашествия многие из них не успели или не захотели покинуть город и в большинстве погибли. Те же, кто сбежал и вернулся обратно, лелеяли всю ту же мысль: сбросить Раду и установить новую, удобную для них власть. Теперь они делали ставку на Павла Скоропадского, бывшего генерал-лейтенанта Русской императорской армии, флигель-адъютанта Николая II, крупного, богатого помещика, атамана Вольного казачества, единогласно избранного на первом съезде казаков в Чигорине 6 октября 1917 года, а вместе с ним установить новое государство – гетманство, которое вернет страну к прежнему, монархическому строю.
Скоропадский сам был душой заговора, опираясь как крупный землевладелец, не только на офицеров, но и на Союз землевладельцев Украины (помещиков) и Украинскую демократическую земледельческую партию. Все вместе они составляли «Тайное украинское народное общество».
Принимая горячее участие в судьбе Михаила, Елизаров опять приглашал его к себе на тайные заседания. Узнав о планах заговорщиков, Михаил отказался участвовать в их собраниях и старался как можно реже общаться с Евгением. Он не был сторонником Рады, но категорически был против гетманства и вообще каких-либо новых потрясений на Украине, которые приведут страну к очередному кровопролитию.
Знала ли о готовящемся перевороте Рада? Михаил несколько раз спрашивал об этом Петра Григорьевича. Тот только усмехался, говоря, что у Рады всегда было много врагов, кто только не мечтает о том, чтобы поставить на ее место других людей. У нее есть своя агентура, ей известно обо всех подпольных организациях. Скоропадский же, которого кто-то прочит на должность гетмана, далеко не та фигура, которая может решить проблемы Украины.
– Почему же? – возразил ему Михаил, но не для того, чтобы заступиться за гетмана, а ради справедливости. – Скоропадский занимал большие должности в русской армии. Командование его высоко ценило. И здесь он много сделал для создания украинских частей, защищал с ними Раду и Украину от большевиков.
– Зачем вы мне все это говорите? – разозлился Петр Григорьевич. – Я вас уверяю, что немцев Скоропадский не интересует. Там больше суетятся французы. Плохо то, что есть люди, которые вместо того, чтобы активно работать и помогать Раде, настраивают немцев и Антанту против нас, требуют сменить правительство и руководство. Хуже нет, когда, свои же украинцы за твоей спиной строят козни. Но ничего. На днях мы примем Конституцию Украины, ряд важных законов. Кстати, вы заметили: Скоропадский съехал из «Континенталя», наверное, заметил, что наша агентура за ним следит, живет теперь где-то на частной квартире.

* * *
В конце марта Ангелина Ивановна неожиданно слегла. Она простудилась еще в Житомире и до сих пор сильно кашляла. Врачи опасались, что ее заболевание может перейти в чахотку.
Мария и Катя навещали ее каждый день. Как-то Михаил после университета зашел за ними в отель. Очередной приглашенный (пятый по счету) врач только что вышел из их номера, прописав новые лекарства. Михаил предложил сходить в аптеку, Петр Григорьевич сказал, что пойдет их провожать и сам все купит.
– Я бы разрешил и Ангелине Ивановне прогуляться, – сказал Михаил. – Володя всегда советовал так делать моим братьям, болеющим легкими. Сейчас на улице тепло, светит солнце.
– Нет, нет, – испуганно замахал руками Рекашев. – Не дай бог ветер подует, снова поднимется температура. Вот, если бы ваш знаменитый доктор здесь курировал Ангелину Ивановну, тогда другое дело.
– К сожалению, он не отвечает на мои письма. Мы отрезаны от остального мира.
– Хорошо бы маме в Крым, – мечтательно произнесла Мария.…
– Прекрасная мысль, только не в Крым, а снять дачу где-нибудь под Киевом, как в старые добрые времена, когда Катюша была маленькой, – подхватил ее мысль Петр Григорьевич.
– Помните, как Катюша боялась купаться в Днепре, и мы ее силой затаскивали в воду? Было такое замечательное время. Кому понадобилось все это разрушить?
– Все это скоро кончится. Завтра, мы примем свою Конституцию, в истории Украины откроется новая страница, – сказал тесть, радостно потирая руки.
Михаил не стал его больше слушать, взял рецепты и отправился в аптеку.
Шел седьмой час вечера, жизнь в Киеве била ключом. Везде работали кафе и рестораны, откуда неслись музыка Вагнера и вальсы Штрауса. Через широкие стекла можно было видеть немецких офицеров с роскошными, ухоженными женщинами. Они пили вино и ели деликатесы, которые доставали где-то спекулянты. Все самое лучшее и дорогое было для этих завоевателей. Афиши извещали о приезде венской оперетты и известной берлинской певицы Сарры Штайнер, в которую, как говорят, был влюблен Эйхгорн, специально выписавший ее из Берлина.
В поисках нужных лекарств он дошел до аптеки Марцинчика на Крещатике и, возвращаясь обратно в отель, как назло встретил Елизарова. Тот приветливо протянул ему руку.
– Ну, что, Миша, все избегаешь меня, только не пойму почему. Мы все желаем добра нашей родине. Должен тебя предупредить как старого товарища, что Раде скоро настанет конец, мы провозгласим нового правителя.
– Какого-нибудь немца?
– Причем тут немец? Я же тебе говорил: гетмана Скоропадского.
– Не все ли равно. Кого бы вы ни поставили с подачи немцев, он будет плясать под их дудочку.
– Напрасно ты так. Скоропадский – боевой генерал, привык действовать самостоятельно. Он, кстати, о тебе хорошего мнения, готов взять тебя в новое правительство или в любую военную или юридическую структуру. Деньги у него есть, высокая зарплата обеспечена.
– А тебе он что предложил?
– Я сам вызвался работать в Министерстве юстиции, – сказал Елизаров, не обращая внимания на сарказм Михаила. – Хочешь, будем работать вместе?
– Спасибо. Меня устраивает преподавательская должность… Ты…, ты так уверенно обо всем говоришь, как будто Скоропадский уже сидит на своем троне.
– Поживем, увидим, – загадочно улыбнулся Евгений.
Михаил рассказал об этом разговоре жене и забыл о нем. Все они были заняты здоровьем Ангелины Ивановны, которое с каждым днем ухудшалось. Мария и Катя теперь жили в отеле; по просьбе жены Михаил тоже иногда там ночевал. Надежда была на лето, сухую погоду и возможность больной больше находиться на свежем воздухе.


ГЛАВА 5

Узнав о преступном сговоре Рады с Германией и вступлении немецко-австрийских войск на территорию Украины, Николай Даниленко решил забрать семью в Харьков. Но, пока он добирался до Ромен по забитой беженцами и военными составами железной дороге, немецкие войска заняли город.
Все там уже было чужое. На привокзальной площади висел огромный щит со словами «Deutsch Faterland». Немецкий патруль из шести человек с винтовками через плечо, в своих огромных касках подозрительно осматривали каждого приезжего с ног до головы.
– Хозяева, – услышал Николай шепот в толпе, – били их, били на фронте, да видно мало. Теперь сюда приперлись.
– Говорят, их сам Голубович позвал.
– И этого расстрелять вместе с ними. Теперь маршируй под их команду: эйн, цвей, дрей...
Из здания Почты, размахивая на ходу руками и что-то крича, бежал Аникий Дмитриевич Дорошенко. Николай пошел ему навстречу.
– Николай, – сказал Митрич, с трудом переводя дыхание и оглядываясь по сторонам, – домой тебе нельзя. Костюк и Щербина около вашего дома выставили караульных. На Почте сейчас полно людей. Зайди с другой стороны и посиди в подсобке. Через час у меня обед, закрою дверь и приду к тебе.
Николай прошел в подсобку, но сидеть в духоте и одиночестве было невыносимо. Время от времени он выходил в коридор и заглядывал в операционный зал. Комната была заполнена немцами, отправляющими продуктовые посылки. Запах сала и копченой колбасы стоял, как в мясной лавке.
Давно наступило время перерыва, но немцы не хотели о нем слышать. Только к вечеру стих этот бесконечный поток. Еле живой Митрич сидел за столом, обмахиваясь газетой.
– И так каждый день, – пожаловался он Николаю. – Несут и несут полные ящики. Каждый старается урвать свой «кусок хлеба с маслом».
– Аникий Дмитриевич, давайте ближе к делу. Что Костюку и Щербине от меня нужно?
– По просьбе немцев они составили список лиц, неугодных новому режиму. Агриппина слышала, как Степка хвастался Ганне, что этот список открывают братья Даниленко: вы с Сергеем – как большевики, Миша, Володя и Илья – как офицеры царской армии. Володя в России, на остальных отправили сведения по месту их проживания. А тебя около дома караулят круглый день. Тюрьма забита, с иными расправляются прямо на улице. Столько людей погубили.
– Не пойму, чем мы этим деятелям не угодили. Ну ладно я, Ганка на меня зуб имеет, а братья причем? Большевики били офицеров, и эти теперь туда же. Костюк сам был офицером, да еще комиссаром Общественного комитета. Его первого должны вздернуть на виселице.
– О, он не так прост: при каждом новом хозяине меняет свою шкуру. Теперь он – он у нас вроде коменданта города, а Медный – его заместитель. Они из-за этого чуть горло друг другу не перегрызли. Здесь еще не так зверствуют, а вот в селах... Нашли даже тех, кто якобы поджег дома Сабуровых и Деминых: те, конечно, оказались евреями, из-за этого устроили в городе погром. Ясиновский пришел к немецкому коменданту жаловаться на гайдамаков, изнасиловавших его дочь. Его избили и вздернули на виселице перед корчмой. Хороший был еврей, всех жалел, прощал долги… Так что, Миколушка, пока тебя здесь никто не видел и не донес, кому следует, поезжай обратно. Скоро будет поезд на Полтаву, а там как-нибудь доберешься до России. На Украине сейчас делать нечего. Это Елена Ивановна и Лиза так рассудили и просили тебе передать.
– Нет, Аникий Дмитриевич. Раз я сюда приехал, то должен побывать дома. Меня никто не видел. Я у вас еще посижу, а в часов 10 проберусь к задней калитке сада. Она заколочена досками. Вы как-нибудь незаметно сообщите Марфе, чтобы она вытащила из них гвозди.
– Ох, и попадет мне от Елены Ивановны за такую самодеятельность. Но раз надумал идти, иди. Оставь здесь все вещи и документы, да пальто сними, возьми мой запасной кожух, в нем не так будешь привлекать внимание.
Ночью Николай подошел к березовой роще с другой стороны их сада, куда выходила задняя калитка. В роще расположились какие-то люди, на дороге стоял их караул, в темноте ржали лошади. Дорошенко почему-то об этих людях его не предупредил: или не знал, или забыл. Что делать? Он походил вокруг, надеясь, что караульные уйдут спать, но тех сменили другие мужики. Наконец, решив: будь что будет, он подошел к молодому парню с краю рощи и попросился на ночлег. Тот осветил спичками его лицо, пошарил по карманам дедова полушубка, провел рукой по брюкам.
– Странная ты личность, – задался он вопросом, – кожух на тебе старый, а брюки и пиджак, видать, из-за границы, и ботинки не наши. Да меня это мало интересует. Ботинки и весь твой костюм я реквизирую в пользу общества, шляпа и шарф тоже пригодятся. Давай, сымай все, - приказал он суровым голосом и стал с какой-то радостью срывать с себя свою рваную и давно не стираную одежду, чтобы отдать ее Николаю, а взамен надеть его. – Теперь порядок, – улыбнулся он, оглядывая себя со всех сторон и похлопывая по карманам пиджака, не осталось ли и там чего-нибудь полезного. Хорошо, что Николай, по совету Митрича оставил у него вместе с чемоданом документы и все бывшие при нем ценные вещи.
Николай вынужден был натянуть на себя его грязное тряпье.
– Вот теперь ты выглядишь по-нашему. Бери свой кожух и идем к костру.
У костра вповалку спали люди. Один только бородатый мужик, видимо, костровой, сидя дремал, машинально ворочая палкой потухшие угли. Из открытого рта его тонкой струйкой стекала слюна.
– Садись тут, – сказал караульный, потрогав рукой чайник на перекладине и подбрасывая в костер лежавшие рядом дрова. – Еще горячий. Посиди тут немного за кострового, а потом разбуди Лешего. Э, черт, всегда так. Пять минут посидит и начисто отключается, костер за него дядя будет поддерживать.
Дрова быстро разгорелись, сильное пламя устремилось вверх, к большой ветке березы, почерневшей от огня.
– Смотри, парень, – обеспокоился Николай, – дерево загорится, рощу сожжете.
– В такой холод? Нет, дело давно проверено. Нам неприятности с местной властью не нужны. Так куда же ты все-таки, панове, идешь?
– Вчера приехал из Полтавы, иду домой в Житное, есть тут недалеко такое село, да задержался у старой знакомой.
– Остался бы у нее ночевать.
– Батя ее неожиданно с хутора приехал. Шум бы поднял. А в соседнем доме немцы стоят. Сам понимаешь, чем бы это кончилось.
– Учитель что ли? Больно складно говоришь.
– Учитель, учитель, – обрадовался Николай. – Преподаю детям математику. А вы откуда пришли?
– Из посада Яновец Радомской губернии. В 14-м нас оттуда выгнали по приказу Генерального штаба, так и бродим по белому свету, да народу мало осталось. Теперь хотим тут где-нибудь осесть, землю взять в аренду, пусть часть урожая немцы отымут, но что-то и нам останется. Только бы не подыхать с голоду… Все у нас болеют… Ну, ложись, спи, а я Лешего сам разбужу.
Он дернул кострового за бороду, тот вскочил, растерянно оглядываясь по сторонам и не узнавая своего земляка в новой одежде. Тот показал ему рукой на Николая и что-то зашептал на ухо, наверное, давал указание присматривать за ним. Вот уж совсем некстати. Оставалось надеяться, что эти люди не связаны с местной властью. Он улегся на спину, но так, чтобы держать кострового в поле зрения. Караульный ушел обратно на дорогу. Леший принес новые дрова, подбросил их в костер, выпил остатки чая и снова задремал, опустив голову на грудь.
Выждав еще какое-то время, Николай встал и, оглядываясь по сторонам, подошел к соседней березе как будто по нужде. Постояв там немного, перешел к соседнему дереву, другому, третьему и, наконец, убедившись, что за ним никто не следит, вышел к своему забору, но в темноте не мог найти калитку. Тут послышался шепот Марфы.
– Коля, это ты?
– Я, Марфа.
– А я слышу, кто-то тут ходит и ходит. Иди сюда.
Вросшая в землю калитка еле открылась, и то пришлось ее сильно подкапать. Николай снял дедов кожух и с трудом пролез через узкое отверстие. Марфа подала ему шурупы и отвертку.
– Ввинти, чтобы не стучать, а я землю притопчу, да маклюру поближе к земле пригну, мало ли кому вздумается сюда прийти. А что это за тряпье на тебе?
– В роще какие-то люди лагерем стоят, позарились на мою одежду.
– Беженцы, только вчера появились. Костюк приказал им убираться. И то дело, нам это соседство ни к чему. Он и немцев два раза приводил. Первым не понравилось, что дом стоит на окраине. Я потом ему говорю: «Что ты, сукин сын, делаешь, здесь дите малое, а ты немцев на постой приводишь?», а он нагло улыбается: «Чем вы лучше других, они у всех стоят». А у самого никого нет, и даже в дом не водил. Через три дня привел группу солдат за продуктами. Те сразу к леднику бросились. Думали, найдут мясо, сало, а там остались одни бочки с соленьями. В доме и летней кухне были кое-какие запасы муки и круп. Все забрали, остальное, ты знаешь, закопано в саду, сало прячем за будкой Пушка.
– Что же теперь делать? И уехать нельзя. Кроме немцев, банды кругом орудуют.
– Чего удумал? Куда же с малыми детьми ехать? Даже не заикайся. Елена Ивановна с девочками духом воспрянула, ожила, как при Ильюше. Иди в кухню, там натоплено и вода горячая, а я за одеждой схожу.
В доме никто не спал, кроме Оли, ждали его. Как только он вошел в столовую, все сразу повисли на нем, обхватили за плечи и шею, смеялись, плакали, говорили. Он не знал, кого целовать в первую очередь. Верочку посадил на колени; одной рукой обнял маму, другой притянул к себе Лизу и Олесю, целуя всех по очереди.
Окна были плотно закрыты ставнями, керосиновая лампа еле теплилась. Все были так напуганы, что говорили шепотом.
– Неужели Степан и ночью может прийти? – спросил Николай
– Он теперь все может, окончательно потерял совесть.
В этот момент в спальне заплакала Оля. Лиза встала, чтобы пойти к дочери.
– Подожди, я с тобой, – сказал Николай, и пошел за женой. Пока Лиза зажигала керосиновую лампу и готовилась к кормлению, он вынул девочку из кроватки и прижал ее к себе, осторожно целуя в обе щечки. Ей было уже четыре месяца. Маленький человечек с осмысленным, серьезным взглядом.
Лиза с улыбкой отобрала у него ребенка, перепеленала и стала кормить. Николай любовался этим вечным сюжетом: кормящая мать с прильнувшей к ее груди головкой младенца. Она была в этот момент очень хороша. Не выдержав, он поцеловал малышку в голову, а Лизу в открытую пухлую грудь. На щеках ее выступил румянец.
– Ты, наверное, голодный? – спросила она, улыбаясь.
– Голодный во всех отношениях, – пошутил он, и, запрокинув ее голову, поцеловал в губы таким долгим поцелуем, что у нее закружилась голова. Она еще больше покраснела.
– Что это ты так покраснела?
– Здесь просто жарко, натопили к твоему приходу, – смутилась Лиза, прижимая свободной рукой его голову и не отпуская ее. – Коля, когда же мы начнем нормальную жизнь? Я так по тебе скучаю.
– И я скучаю. Брожу в Харькове по квартире и представляю, как нам вместе было бы хорошо и как мы с тобой обустроим комнаты: тут поставим шкаф для одежды, там книжный шкаф, детские кровати, уголок для игрушек, ну это, конечно, когда деньги будут…
– А что же ты не говоришь про кухню?
– Кухня на твое усмотренье. Купим буфет и круглый стол. Впрочем, у наших соседей Баронов до сих пор в кухне стоит один стол, сколоченный из досок, и две табуретки. Они презирают уют.
– Фанни – красивая?
– Нормальная, – улыбнулся Николай, уловив в ее вопросе женскую ревность, – и очень мужественная. С таким беспокойным мужем, как Арон, жить не просто…
– Как мне хочется их всех увидеть. Когда все это кончится? Рада, большевики, теперь немцы, хозяйничают, как у себя дома.
– Помню, в Женеве мы спорили с Георгием Гогелией об интернационализме рабочих. Он утверждал, что ничего страшного не будет, если немцы придут в Россию, мол, принесут нашему отсталому народу цивилизацию, поднимут промышленность и сельское хозяйство. И Гюстав Эрве об этом же говорил до начала войны, имея в виду Францию. В этом им очень хотелось видеть международную солидарность рабочих. Вот он, пожалуйста, их интернационализм: пришли сюда освободить нас от большевиков, а действуют, как бандиты.
– Говорят, большевики весь Киев разграбили, устроили там ловлю офицеров и евреев. Надеюсь, у Миши хватило ума избавиться от формы и всех своих регалий. – Лиза вдруг заволновалась. – Подожди, Коля. Что же мы тут с тобой разболтались? Тебе самому надо срочно уходить. Степан может прийти в любую минуту.
– Не волнуйся, – сказал Николай, осторожно забирая у нее из рук дочку, чтобы после кормления подержать ее в вертикальном положении и прижаться щекой к пахнущему молочком тельцу, но девочка уже заснула, и он с сожалением положил ее в кровать. – Я всегда могу уйти через заднюю калитку в саду. У меня там есть новый знакомый. Мы с ним обменялись одеждой. Жаль, ты не видела меня в его штиблетах.
– Так тебя кто-то видел?
– Только этот мужик. В темноте он вряд ли меня рассмотрел.
Позвали ужинать. Николай вышел к столу один, Лиза осталась привести себя в порядок после кормления.
Марфа успела сходить на двор за салом, вытащила из печки картошку, поставила на стол тарелки с соленьями, его любимую наливку из вишни. Мама пить не стала. Они выпили вдвоем с Марфой и повторили еще несколько раз. Женщины все подкладывали ему то картошку, то розовые куски сала, то огурцы и кислую капусту. Мясо теперь ели редко.
– Коля, – спросила Елена Ивановна. – Ты из Екатеринослва ничего не получал?
– Получал, – уверенно сказал Николай, чтобы ее успокоить. – У Ильи и Вани все в порядке. Университет, правда, не работает, но они сами занимаются по учебникам и где-то подрабатывают.
– А Сережа и Даша с детьми?
– У них тоже все хорошо. Сережа прислал фотографии Светланы (четвертой дочери). Богатырь по сравнению с нашей Оленькой.
Николай настолько увлекся своей фантазией, что Елена Ивановна посмотрела на него с подозрением и недоверчиво покачала головой.
– Ах, сынок, сынок, что же в мире творится. Вот тебе и революция, ударила всех обухом по голове. Тебе тут тоже оставаться нельзя. Пока поезда ходят, уезжай в Москву. Костюк хуже немцев. И то спасибо, что Лизу с детьми не трогает. В городе и селах все время идут погромы.
– Как же я могу уехать, если вам угрожает опасность?
– Хуже будет, если тебя арестуют или убьют. Степан стал невменяемый. Глаза безумные, пустые, смотрят мимо тебя, как будто его чем-то накачали.
– Много пьет или употребляет кокаин.
– Господь с тобой, откуда здесь кокаин?
– От немцев, они им балуются…
Вошла Лиза в накинутом на плечи белом пуховом платке – не столько для тепла, сколько для красоты, знала, что он ей очень идет, села рядом с мужем, прижалась к его плечу. На щеках ее горел румянец. Елена Ивановна не смогла сдержать улыбки: такой у нее был счастливый вид, и она была очень хороша.
Женщины упрямо твердили, что Николаю надо уехать если не прямо сейчас, то рано утром, до рассвета.
– Что вы поднимаете панику, – улыбался Николай, глядя на их озабоченные лица, такие родные и любимые, – никто не знает, что я тут. Побуду завтра весь день, и ночью уйду.
– Ох, Колюшка, – покачала головой мама, – плохо ты представляешь, что тут теперь в Ромнах делается. Оставайся, только из дома не ногой, и к окнам не подходи.
– Вы потом, когда я уеду, у Митрича мой чемодан и вещи заберите. Да, и мои документы у него остались, – спохватился он, – их-то как взять?
– Завтра решим, – сказала Марфа, – давайте спать, а то поздно уже.
Все разошлись по комнатам, одна Марфа то и дело выходила на крыльцо, прислушиваясь к темноте и звукам на улице: везде было тихо.

* * *
Ночь прошла спокойно. Днем, как обычно, занимались текущими делами. Марфа с Олесей распиливали доски, оставшиеся от сарая, и складывали их в поленницу около летней кухни. Мама затеяла там же стирку. Время от времени она выходила с тазом во двор и развешивала белье на веревках. Рядом с ней вертелась Вера, подавая ей из таза мелкие вещи.
Лиза вывезла коляску с Олечкой и долго сидела с ней на скамейке, зная, что за ними могут подсматривать через щели в заборе вартовые. Она так и чувствовала на себе их похотливые взгляды, блуждающие по ее лицу и телу.
В четыре часа пообедали и оставались за столом, ожидая, когда поспеет самовар. Но еще раньше в березовой роще послышались крики и ружейные выстрелы. Марфа вышла на улицу узнать у караульных, что случилось. Оказалось, вартовые по приказу Щербины и Костюка выгоняли из рощи беженцев.
Не успела Марфа войти в дом и доложить домочадцам новость, как раздался сильный стук в ворота, и тут же залился хриплым, срывающимся лаем Пушок.
Все засуетились. Еще раньше было решено, что в случае опасности, Николай спрячется в «летнем» подполе столовой. Обычно в хатах было по одному подполу, в кухне. Илья Кузьмич специально сделал в столовой еще один подпол, чтобы хранить там запасы овощей, которые начинали использовать ближе к лету (почему его и называли между собой – «летний»). На нем всегда стоял обеденный стол.
Женщины быстро сдвинули в сторону стол и стулья.
– Никуда я не полезу, – заупрямился Николай. – Пусть Степан объяснит, что ему от меня надо.
– Коля, – взмолилась Лиза, – с ним бесполезно разговаривать. Ему ничего не стоит с нами со всеми расправиться. Он на площади стрелял в детей и женщин.
– Сынок, ради бога, спрячься, – зашептала побелевшими губами Елена Ивановна: она была близка к обмороку. – Он же нас всех со свету сживет.
– Я бы все-таки поговорил с ним по-мужски, – сказал Николай и, вынужденный покориться женщинам, полез в погреб.
– Только, пожалуйста, молчи, чтобы они тут ни говорили. Мы сами справимся, – сказала Лиза, закрывая крышку и пододвигая к ней стол.
– Может быть, нам с Верой наверх подняться? – спросила Олеся, прижимая к себе расплакавшуюся девочку.
– Нет, оставайтесь тут, – Лиза делала все быстро и решительно: пододвинула стулья, вынула из горки посуду. – Вера, перестань плакать и смотри: не проговорись о папе, если тебя будут спрашивать. Его тут давно не было.
Расселись вокруг стола. Лиза придирчиво всех осмотрела и дала Марфе знак, что можно идти к воротам.
– Кого это нечистая принесла? – закричала Марфа, спуская с привязи Пушка. Тот с лаем ринулся к воротам.
– Давай, мать, открывай ворота и убери собаку, а то пристрелю ее ко всем чертям, – закричал с той стороны Костюк и выстрелил в забор.
– Чертова кабелина, что же ты стреляешь, тут дети малые.
– А поворачивайтесь быстрей, когда власть приходит.
Во двор ввалились Костюк, Щербина и четверо вартовых. С ними был избитый в кровь мужик, босой, без брюк, в одних кальсонах и рубахе: он еле держался на ногах, вытирая рукавом слезы и кровь на заплывшем от побоев лице. Степан держал в руках ботинки, черные брюки и пиджак, в которых Марфа узнала вещи Николая.
– Узнаешь? – спросил Степан, ткнув ей в лицо ботинки, – обувь Николая.
– В жизни у него таких не видела, а что случилось?
– Этот беженец утверждает, что ночью к нему подошел человек, по всем описаниям похожий на Николая. Он с ним обменялся одеждой. Ботинки импортные, на подметках клеймо на иностранном языке и одежда с иностранными бирками. Такие могут быть только у Николая.
– Чем удивил? На базаре сейчас полно заграничного барахла. Ваши караульные тут простояли всю ночь, никто через ворота не проходил, а забор вы уже несколько раз проверяли. Кто же через маклюру продерется?
– Значит, в заборе есть другая калитка, эти олухи проглядели.
– Мы только что обошли весь забор по периметру, – оправдывался один из вартовых, – нет там больше калиток, кроме той, что забита досками. И маклюра кругом. Там и собака не пролезет.
– Гришке бы за эту маклюру голову оторвать, надумал, что сажать. Ну, что стоите? – накинулся Степан на вартовых. – Еще раз обойдите весь сад, да постреляйте по углам и маклюре. Не мог же он сквозь землю провалиться? Про летнюю кухню и ледник не забудьте. И ты, Щербина, иди с ними, – приказал он начальнику варты, молча слушавшему все эти распоряжения.
На крыльцо вышла Елена Ивановна, надеясь по-хорошему поговорить со Степаном, бегавшим к ним в детстве за пирогами и сладостями, но столкнулась с очередным хамством.
– Здравіє бажаємо, наше вам пошану*(* Здравие желаем, наше вам почтенье), – с издевкой произнес Степан (и когда только научился говорить по-украински), презрительно сплюнув в сторону. – Вот человек утверждает, что ночью разговаривал с вашим сыном и поменялся с ним одеждой. Ботинки, весь костюм и рубашка – его.
– Здесь он не был.
– Ох, вже ці благородні, прикидаються овечками, а самі собі на умі**.(** Ох, уж эти благородные, прикидываются овечками, а сами себе на уме). А вы двое, – приказал он оставшимся караульным, – обыщите весь дом, и без одежды этого оборванца не возвращайтесь, а его самого отпустите. И чтоб я твоего табора тут больше не видел, – крикнул он вслед мужику, согнувшемуся от страха и боли в три погибели.
Елена Ивановна первой вошла в прихожую, приказав вартовым вытереть ноги. Те старательно терли о тряпку испачканные в земле сапоги, не решаясь двигаться дальше.
– Чего вы топчитесь? – закричал на них Костюк, проходя в грязных сапогах в коридор, устланный чистыми дорожками. – Поднимитесь на второй этаж и чердак, а я здесь пройдусь по комнатам.
Марфа повсюду его сопровождала. Он осмотрел комнату Елены Ивановны и гостиную, где теперь жила семья Николая. Залез под кровати и матрасы, ощупал во всех шкафах вещи и постельное белье, слава богу, не выбрасывая ничего на пол, заглянул на кухне в погреб и печку и направился в столовую.
– Т-а-а-к, – протянул он с наглой усмешкой, увидев в сборе всю семью, и поманил к себе Веру. – А, ну, малая, иди сюда, Иди, не бойся, я тебе дам что-то вкусное, – и вынул из кармана плитку шоколада. – Ты – хорошая девочка, скажи дяде честно, кто сюда ночью приходил.
– Оставь ребенка, – Марфа вскочила и забрала у него Веру. – Ишь, разошелся. Забыл, как мы тебя в детстве от пьяного отца спасали?
– Ты, тетка, брось здесь свои порядки устанавливать. За сокрытие преступника я имею право вас всех в тюрьму посадить или расстрелять на месте.
– Какой же Николай преступник? – всплеснула руками Елена Ивановна. – Новая власть его полностью амнистировала,
– Теперь у нас другая власть, все бывшие преступники – ее преступники, так как снова народ мутят. А еще лучше вы обе идите отсюда, – он бесцеремонно выставил за дверь Елену Ивановну и Марфу. Олеся со страху прижалась к Лизе. Лиза же больше всего боялась, что Николай, услышав, как над ними издеваются, не выдержит и потребует выпустить его наверх, навредив себе и всем родным. Она поднялась со стула, глаза ее горели.
– Что же ты, Степан, так поступаешь со старыми женщинами? Мы же – соседи, должны помогать друг другу, а ты караул расставил, обыски устраиваешь, девочек моих напугал. Если тебе муж мой нужен, он сам к тебе придет, когда тут появится. Сам подумай: неужели он способен прятаться за спинами женщин?
– Пой, пташка, пой. Придет и твой черед. А теперь черт с вами, – он отобрал у Веры плитку шоколада и подошел к висевшей над диваном картине Верещагина. – На сей раз разойдемся полюбовно: дадите мне эту картину и вон те две, – указал он на Нестерова и Айвазовского. Рояль тоже придется конфисковать. Гер Лехман, комендант клуба, давно просит достать рояль или пианино. Ты, Лизавета, хорошо поешь. Будешь для них петь, а Олеся тебе подыгрывать. Они любят красивых женщин, дарят им подарки, хорошо кормят, конечно, не за просто так, – он громко расхохотался, довольный своими намеками.
– Я давно не пою и не играю, а про Олесю забудь, она еще ребенок.
– Ребенок, а на свиданье с Ванькой Дорошенко бегает. Губа у Ваньки не дур-р-а, гарна дівчина.
– Так ты картины сейчас заберешь или потом? – поспешила увести его от этого разговора Лиза. – Нестеров и Айвазовский – не модные художники, может быть, лучше возьмешь Поленова?
– Давай и Поленова. Я и море люблю, и лес. Кречетов, Самоха, – позвал он со второго этажа вартовых. – Ну, что, нашли там что-нибудь?
– Нет там ничего, одни цветы да пальмы. Чудно как-то, чтобы в доме столько цветов было, и деревья в кадках росли…
– Гришка – садовод-любитель, дурью маялся, к Рождеству нарциссы для мамаши выращивал. Буржуи! Вы у меня еще попляшете, – сказал он с такой злостью, как будто эти люди всю жизнь над ним издевались, и им следовало отомстить. – Самоха, сыми-ка скатерть со стола, заверни картины. Да и вон те настольные часы, только заверни их в другую тряпку (это были те часы, которые Сарра Львовна с одобрения Лизы как-то выбрала мужу в подарок на Новый год). Ну, а теперь прощевайте, Лизавета Григорьевна, спасибочки за подарунки. Правильно ты подметила, соседи должны помогать друг другу. Да по нынешним временам, нет соседей. Есть патриоты Украины, а есть враги, вот все ваше семейство – вражье племя.
В голове у Костюка все смешалось: революция, большевики, Рада с немцами. И те, и другие разделяли людей на своих и врагов и, назначая его в городе главным, предоставляли ему, бывшему голодранцу, возможность властвовать над теми, кто был слабей его.
– Игнат, а ты, что примолк? – вспомнил он про начальника варты, незаметно вошедшего в комнату и застывшего у входа.
– Весь сад облазили, – сказал тот угрюмо, недовольный, что Костюк командовал им, – ничего не нашли.
– Черт с ним, все равно поймаем. Тебе-то, что тут нравится?
– Все, но не имею права: при обязанностях.
– Ладно скромничать. Мы все тут при обязанностях: облегчаем жизнь буржуям. У тебя есть такие картины? Нет. Рояль есть? Нет. А у тебя, Самоха? Нет, говоришь. Так будут, на то у нас и произошла революция. Придем за роялем, возьмем остальное. Я запомнил все, что тут есть, от меня не спрячешь, – погрозил он пальцем Лизе. – Здесь нам больше делать нечего, идемте в контору, а ты, Самоха, отнеси свертки ко мне домой. Только не говори моим бабам откуда.
– Слушаюсь, пан начальник.
Как только они ушли, в комнату вошла Марфа и, набросившись на Самоху, возившегося с картинами, велела ему повесить все на место.
– Оставь его, Марфа, – устало сказала Лиза, – Костюк не успокоится, пока все не отберет. Сказал, что скоро придет за роялем и остальным добром.
– Чтобы у тебя глаза повылазили, – запричитала Марфа, выталкивая вартового в спину и идя за ним, чтобы закрыть ворота, – чтобы тебя черти на костре в аду зажарили.
– Что ты, тетка, ругаешься, – огрызнулся тот, – я выполняю приказ начальства. Мне твои картины даром не нужны. Лучше бы дала хлеба или сала.
– Я тебе дам хлеба, я тебе дам сала. – Марфа вытолкала его за ворота и с силой щелкнула задвижкой.
Николай вылез из погреба мрачней тучи, и сидел на диване, не поднимая глаз. Ему было стыдно, что он ничего не мог сделать, чтобы защитить своих родных от такого произвола. Степан и раньше хамил, но чтобы допрашивать ребенка, унизить старых женщин, наговорить гадости Лизе и Олесе? Это уже был предел всему. Не меньше его переживала и Марфа: она тоже ничего не могла сделать с этим бандитом, бесцеремонно вытолкнувшим их с Еленой Ивановной за дверь.
– Как же, сынок, ты теперь выберешься отсюда? – спросила Елена Ивановна.
– Выберусь, мама. За меня не беспокойтесь. С вами, что теперь будет? Они не оставят вас в покое.
– Как жили, так и будем жить, – сказала Марфа. – Степан же – дурной, завтра ему в голову придет новая блажь, он и забудет про нас. Давай лучше думать, как тебе отсюда выбираться?
– Пойду пешком до Беловодов. Только документы надо у Митрича забрать, а потом как-нибудь возьмете мое пальто и чемодан.
– Я схожу к Ване, – обрадовалась Олеся. – Вартовые не догадаются.
– Нет, пожалуйста, никуда не ходи. Пусть Ваня сам сюда приходит или временно не встречайтесь, пока Костюк не успокоится. Не вечно же они будут меня караулить?
– Костюк еще обо всем пожалеет. И на него найдется управа, – сказала Лиза, которой на ум пришли кое-какие мысли.
– Ты это о чем? – спросил Николай, услышав в ее голосе угрозу. – Кто-нибудь приезжал из наших анархистов?
– Если бы приезжал. Есть и другие пути.
Он посмотрел на нее с подозрением: что это она задумала?
– Коля, так кто пойдет к Митричу? – спросила Олеся, которой не терпелось увидеть любимого.
– Ты и Марфа вызовите подозрение. Да и мама тоже. Давайте еще подождем. Митрич сам догадается и пришлет Ваню.


ЧАСТЬ ПЯТАЯ

САМИ СЕБЕ ХОЗЯЕВА

ГЛАВА 1

На московской кожевенной фабрике «Витязь» случилось чрезвычайное происшествие: ночью, прямо с территории фабрики, угнали охраняемый вагон, в котором накануне группа рабочих привезла из Тульской области муку, овощи и мясо, приобретенные в обмен на обувь. С этим обменом с самого начала были одни приключения. В Туле, за два часа до отправления поезда, к вагону неожиданно подошли красноармейцы, посланные местным Советом депутатов, и объявили Новотельнову, возглавлявшему экспедицию, что, так как и они, и крестьяне произвели незаконные действия, все продукты реквизируются на нужды местного населения.
Формально Совет был прав. Еще в марте Совнарком издал Декрет об организации товарообмена для усиления хлебных заготовок, по которому этим вопросом могли заниматься только местные продовольственные органы и уполномоченные на то Комиссариатом организации. Нарушители Декрета подлежали ответственности по суду. Но, если рассудить по-человечески, тульский Совет депутатов должен был понимать, что москвичи пошли на это от безысходности.
Не теряя времени, Новотельнов побежал в Совет депутатов выяснять отношения. Там его не только не пропустили к председателю совета Федорову, но, обругав обидными словами, попросили «закрыть дверь с другой стороны». Тогда он отыскал в городе анархистскую группу, и те, возмущенные действиями Совета, целой делегацией во главе с анархистом Ярославом Полонцом отправились в Совет. Новотельнов при разговоре не присутствовал. «Ты, Алексей Афанасьевич, постой в коридоре, – сказал Полонец, – мы сами разберемся». Слушая, как за дверью анархисты на повышенных тонах «разбираются» с Федоровым, он с тоской смотрел на висевшие в коридоре круглые часы. Время отправления поезда давно прошло, вагон, наверное, отцепили, и за его простой придется платить железной дороге солидный штраф.
Наконец анархисты вышли из кабинета. Полонец протянул ему разрешение на вывоз продуктов, скрепленное синей печатью Совета депутатов. Новотельнов с благодарностью обнял его.
– Спасибо, Ярослав Иванович, от имени всех наших рабочих спасибо.
– Прости, товарищ, что так получилось. Да ты особенно не радуйся. Федоров предупредил, чтобы это было в последний раз: наши туляки голодают, а мы Москву подкармливаем. В какой-то мере он прав.
– Мы же не просто так: в обмен за честно заработанный товар. Слышал, наверное, Ленин призывает рабочих создавать «продовольственные отряды», силой изымать у крестьян «излишки» хлеба. Посмотрим, что скажут на это ваши мужики: бесплатно никто свое добро не отдаст. А мы уступаем им в цене за свою обувь, да еще теряем на железной дороге… Ты бы, Ярослав Иванович, поговорил с железнодорожниками, пусть снимут с нас штраф за простой вагона…
– Поговорю. Так бывай, товарищ.
– Бывай, – с удовольствием пожал ему руку Новотельнов.
До Москвы доехали спокойно. На станции «Москва-товарная» повторилась та же самая история: подошли люди в кожанках (чекисты) во главе с представителем районного Совета депутатов Фельдманом и предъявили ордер на конфискацию продуктов. С Фельдманом Новотельнову иногда приходилось сталкиваться по делам фабрики: самоуверенный, грубый и въедливый до тошноты чиновник, недаром до революции служил ревизором по акцизной части. Фасону много, а толку мало. «Как такие люди попадают в Советы?» – задавался он иной раз вопросом, имея с ним дела. И сейчас Фельдман вел себя, как большой начальник: ходил по вагону, заглядывал в мешки, считал и сверял их содержимое с документами на куплю-продажу, которые отобрал у рабочих.
Новотельнов приказал своему помощнику Михееву бежать за подмогой на фабрику, благо она была не далеко: от товарной станции к ней вела одноколейка, по которой на фабрику по железной дороге привозили сырье и отправляли груз. Рабочие всполошились. На станцию быстро прибыл отряд дружинников. Не обращая внимания на грозный вид чекистов, они оцепили вагон.
– Ну, и чего вы добиваетесь? – спросил Фельдман с враждебно-насмешливым презрением, как будто имел дело с бандитами, а не с рабочими. – Я могу вызвать два и три отряда красноармейцев. В тюрьму захотели?
– Дайте время до завтрашнего дня, мы все решим, – попросил Новотельнов, понимая, что силой здесь не поможешь.
– Новотельнов, тебе давно пора понять, кто в стране и городе хозяин, бросить свои анархистские замашки. Декреты правительства вашу фабрику почему-то не касаются. Вы предпочитаете своевольничать.
– Постановления мы читаем и исполняем. Может, какой из них и пропустили, так теперь исправимся. Только дайте нам отсрочку до завтра.
– Не знаю, на кого ты там рассчитываешь, но до двух часов дня потерплю, – смирился Фельдман, не желая связываться с дружинниками. – У меня уже люди и грузовики вызваны. Я не могу их держать без дела.
Утром рабочие обзвонили все анархистские федерации, редакции газет и журналов. Туркин лично поехал к Карелину, возглавлявшему анархистскую фракцию во ВЦИКе. Боровой связался с Луначарским. Даже председатель профкома большевик Лазарь Ефимович Метельский, бывший когда-то в ссылке в Нарыме вместе со Свердловым и гордившийся этим, сумел попасть на прием к Якову Михайловичу. Вопрос был решен в пользу рабочих, вагон перевезли на территорию фабрики. Около него выставили охрану в семь человек. Сама одноколейка перекрывалась железными воротами. С той стороны в будке круглосуточно находились сторожа – обычно два человека, теперь с учетом криминальной обстановки в районе туда определили еще одного. На случай тревоги у всех были винтовки и свистки.
Охрана была также у главной проходной и в действующих цехах. Время от времени несколько человек группой обходили всю территорию фабрики. Люди все свои, и не было нужды лишний раз напоминать им, какой жизненно важный для всех груз находится в вагоне. Проверив еще раз надежность охраны, Новотельнов, толком не спавший две недели, в половине первого ушел домой.
Ночь была тихая, звездная, как обычно бывает весной, когда днем светит солнце, а ночью подмораживает. Луна, как фонарь, ярко освещала облупившееся здание фабрики с нависшими на крыше сосульками, одинокий вагон и застывших около него караульных. Тишина и бездействие на одном месте наводят скуку и убивают бдительность, поэтому, когда от железных ворот к вагону направился рабочий Василий Галушко, известный на фабрике весельчак и балагур, караульные оживились. Забыл, наверное, Вася дома папиросы, а без папирос человеку на ночном дежурстве погибель. Глядишь, и расскажет что-нибудь веселенькое.
Так и оказалось. Попросив папиросу, Василий сел на ступеньки вагона покурить. Рядом с ним присели еще двое рабочих. Поговорили, пошутили, посмеялись над рассказами Галушко и его любимой поговоркой: «Вот тебе и чудеса в решете». Тот в благодарность за папиросы угостил их домашним мармеладом. «Супруга сама делала, – хвастался он, подставляя товарищам кулек со сладостями. – Она у меня мастер на все руки». Подошли другие караульные. Он и их угостил мармеладом – со вкусом малины и небольшой горчинкой.
Мимо прошли трое рабочих из охраны, обходившей территорию, поинтересовались:
– Ты чего, Василий, тут делаешь? В будке кто остался?
– Одинцов и Терещенко. Да я на одну минуту. Папиросы забыл, а ребята не курят.
– Смотрите там в оба. Под утро спать особо охота.
С другой стороны вагона находился забор. Когда-то за ним был пустырь, теперь понастроили там склады от Курского вокзала: место мрачное и подозрительное. Охранники внимательно осмотрели все доски на заборе, для верности провели по ним палкой – все в порядке. К воротам не пошли, раз оттуда пришел Галушко. Повернули обратно к главной проходной. Под их тяжелыми шагами звонко хрустел ледок, затянувший ночью лужи.
Галушко встал.
– Ну, что, ребята, пойду я.
– И, правда, что-то в сон потянуло, – сказал один из рабочих и, присев на ступеньки вагона, опустил вниз голову и захрапел.
– Стой, черт, подожди, – вдруг что-то сообразив, закричал другой рабочий и схватил Галушко за руку. – Ты же не женат. Тревога, – хотел закричать он, но язык онемел, прилипнув к зубам. Он опустился рядом с товарищем на ступеньки вагона и привалился к нему плечом.
Через минуту все семеро крепко спали. Галушко оттащил их в сторону и, взмахнув рукавицей, подал кому-то знак в воротах. Они моментально открылись. Задним ходом, тихо пыхтя, въехал локомотив. Сверху спустились люди, прицепили к нему вагон с продовольствием, и – состав был таков.
Когда обнаружили, что вагон исчез, дали знать на товарную станцию и в ближайшее отделение милиции. Вагон быстро нашли, но уже пустой: грабители успели все вынести и вывезти.
Дружинники все еще мертвецки спали. Охрана, видевшая ночью около них Василия, сообразила, что он дал ребятам каким-то образом сильное снотворное. Два других сторожа за воротами, Одинцов и Терещенко, исчезли. Около будки нашли следы крови, видимо, сторожа не были в сговоре с Галушко, и тот или кто-то другой их убили и тела увезли с собой.
Новотельнов почернел от переживаний, коря себя, что сам не остался около вагона. Сколько раз он убеждался, что в такие ответственные моменты нельзя полагаться, даже на самых проверенных людей. А ведь Галушко был свой человек, входил в рабочую комиссию, не раз ездил с ним по деревням обменивать обувь на продукты. И вот, на тебе, оказался предателем и бандитом.
– А чтобы ты сделал, Алексей Афанасьевич, если и был бы тут, – утешали его товарищи, – тебя тоже «угостили» снотворным или чего хуже – убили, как Одинцова и Терещенко. Бандиты все продумали заранее.
– Может, и Василию пригрозили, силой заставили подчиниться, – высказал кто-то мысль, уж больно не хотелось верить в его предательство.
– Теперь не узнаешь, – с горечью изрек Новотельнов. – Ребята попались на его удочку. Наказать бы их по всей строгости, да жаль, и так животами мучаются…
– Хорошо еще живы остались. Был бы мышиный яд, то разговаривали с Богом…
– Говорят, это банда Шелудивого действует, из Питера. Там милиция вышла на их след, так они в Москву перебазировались.
– Поймать бы сволочей, задушил своими руками …

* * *
Эта неприятная история послужила лишним поводом профсоюзному комитету фабрики поднять вопрос о том, чтобы рабочая комиссия вошла в его состав. О таком слиянии большевики сейчас твердили на всех своих конференциях, забыв, что Ленин еще в апреле 17-го выдвинул лозунг «рабочего контроля» на предприятиях и призвал рабочих «немедленно требовать введения контроля, фактического и без отступлений, с участием самих рабочих».
На все заявления Метельского Новотельнов отвечал, что сам он ничего не решает: его выбирало общее собрание рабочих, пусть оно теперь и думает, что делать дальше. Рабочие фабрики растерялись. Новая власть наступала со всех сторон. То вышел один декрет, то второй, а то Наркомат прислал приказ о том, что вся промышленность переходит на государственное централизованное планирование, фабрика должна выпускать то количество обуви, которое ей предписывается сверху (четверть ее загруженности), под них давались деньги и сырье. Из десяти цехов теперь работали три, остальные простаивали. 500 человек остались без работы и зарплаты. Их ждало сокращение. Защищая советскую власть, Метельский убеждал рабочих, что это временное явление: ВСНХ и Московский совет депутатов ищут пути, чтобы выйти из экономического кризиса.
Верил ли преданный партии большевик в то, что говорил людям? Глаза его обычно возбужденно горели, но сейчас, кажется, и он понимал, что фабрика находится накануне краха, поэтому, когда Новотельнов собрал людей и объявил, что рабочая комиссия готова продолжить свою работу по сбыту и обмену товара, обеспечивать цеха заказами, профком не стал возражать.
Фабрика снова заработала на полную мощность, и две тысячи рабочих получили за март свой обычный заработок.

ГЛАВА 2

За развитием событий на «Витязе» следили все газеты. Многие возмущались, что из-за таких людей, как Новотельнов, безграмотных, не имеющих представление об управлении производством, рухнула вся промышленность. Вспоминали министра труда Временного правительства Скобелева, который в свое время предупреждал, что рабочая инициатива пагубно скажется на всей экономике и рано или поздно приведет ее к кризису. Только анархисты поддерживали обувщиков и другие немногочисленные предприятия, где продолжал действовали фабкомы и утверждались первые шаги народного самоуправления.
Николай Даниленко, работавший сейчас в газете «Голос труда» (московском органе анархистов-синдикалистов), сам постоянно звонил Новотельнову и приезжал на фабрику поддержать рабочих. Со времени их встречи в Харькове на июльской конференции 1917 года Алексей Афанасьевич заметно вырос как руководитель, стал уверенным в себе, хорошо разбирался в сложных вопросах производства, оставаясь в то же время мягким, отзывчивым человеком, заботящимся о людях. Сколько ударов обрушилось на фабрику за последнее время, а она продолжала работать. Даже более грамотный и политически зрелый Лапигин с кабельного завода не сумел мобилизовать коллектив, и предприятие остановилось. Пример кожевенников и им подобным давал анархистам-синдикалистам уверенность, что рабочие вполне могут управлять своими предприятиями (а в будущем и всем народным хозяйством), только бы им не мешали.
Однако у большевистского правительства были свои взгляды на работу инициативной комиссии обувщиков, оно решило закрыть «Витязь». Коллектив официально уведомили, что по постановлению Наркомтруда фабрика, как нерентабельное ныне предприятие, закрывается.
Упорный Новотельнов снова собрал людей; рабочие, среди которых было много анархистов, решили проигнорировать постановление правительства и продолжать работать.
Наркомтруда возглавлял бывший рабочий-металлист Шляпников, одновременно исполняющий обязанности наркома торговли и промышленности. Александр Гаврилович выразил желание сам приехать на фабрику, поговорить с людьми, рассказать о состоянии народного хозяйства и тем самым надавить на их совесть.
Николай посоветовал Новотельнову воспользоваться этим случаем и разъяснить членам правительства точку зрения обувщиков на творческую инициативу масс.
– Я не смогу, – запротестовал тот. – Что угодно, только не выступать перед высоким начальством. Лучше вы приезжайте с Волиным или Максимовым (эти оба анархиста переехали из Петрограда в Москву и тоже работали в «Голосе труда»).
– Хорошо. Соберите как можно больше народу.
– Да все придут. Наша судьба решается.
– А как там мой подопечный? – спросил Николай, имея в виду кучера, которого он когда-то направил на фабрику с запиской.
– Пряхин-то? Работящий мужик. Все операции освоил. Ну, а теперь видишь, что произошло?
– Не отчаивайся раньше времени.

* * *
Фабрика стояла. Эта непривычная тишина для большого предприятия наводила уныние на людей, не привыкших отступать перед трудностями ни во время первой русской революции, ни в тяжелые годы войны, ни при Временном правительстве. Теперь они ничем не могли побороть волю захвативших власть большевиков. Даже Метельский упал духом: он сам и его профком оказались беспомощны в данной ситуации.
Заседание проходило в столовой – самом большом на фабрике помещении. Хотя в успех дела никто не верил, зал был переполнен: хотели посмотреть в глаза людям, представлявшим новую власть. Кто этот бывший рабочий-металлист Шляпников, обрекающий ныне их, как и тысячи других рабочих в стране, на голодную смерть?
За столом президиума сидели представители рабочей комиссии, профкома и партийных групп. Николай пришел вместе с Волиным. Им тоже предложили сесть за стол в президиум, но они остались в зале среди рабочих. Председательствовал Новотельнов, облаченный по такому случаю в темно-синий костюм в мелкую клеточку, далеко не новый, но хорошо отутюженный его женой и ладно на нем сидевший.
С портфелями в руках появились представители правительства. Их было четверо. Впереди шел Шляпников, смотря прямо перед собой. Подойдя к столу, он пожал каждому сидящему там руку и тяжело опустился на указанный ему стул. Нарком явно был не в духе.
Первым выступил Антон Васильевич Лукьянов – бывший главный экономист, а ныне правая рука Новотельнова. Сильно волнуясь, так, что у него дрожал голос, он доложил начальству о том, каким образом фабрике удается выживать в нынешних условиях. Звучали такие термины, как оборотные средства, дебит, кредит, излишки поступлений, прибыль, рынок сбыта. Специалист из «бывших», как сейчас называли всех, кто имел отношение к буржуазии и интеллигенции, Лукьянов был уверен, что представители Наркомтруда должны во всем этом хорошо разбираться (или просто хотел задурить им головы).
Поднялся Шляпников. Он говорил долго и обстоятельно: о трудностях переходного периода, о саботаже капиталистов, которые всеми путями стремились и стремятся дезорганизовать производство, вызвав экономическую катастрофу.
– Надо было сразу обуздать капиталистов, поставить их на колени, – объяснял он. – Можно было это сделать в начале революции посредством немедленной экспроприации всех фабрик и заводов. Но пролетариат тогда не имел опыта управления и экономических органов, способных взять в свои руки руководство хозяйственной жизнью страны. Поэтому советская власть сразу не декретировала национализацию всей промышленности, а ввела на предприятиях, принадлежащих капиталистам, рабочий контроль. Теперь все изменилось: есть правительство, есть твердая рука власти. Промышленность полностью национализирована, но из-за войны и разрухи мы вынуждены многие предприятия временно закрыть. Не сомневаюсь, что опыт рабочих комитетов еще пригодится. Такова тяжелая реальность нынешнего времени, – сказал он, сворачивая бумаги, в которые даже не заглядывал, – ваша фабрика – не единственная, кто оказался в таком положении.
Зал взорвался. Со всех сторон послышались возмущенные голоса.
– Нам ваша национализация не нужна. Мы без нее жили и проживем. Куда нам теперь деваться?
– При Временном правительстве нас прижимали, и вы туда же. А что дети наши с голоду будут пухнуть, вам наплевать.
– Мы вам – не слепые котята, чтобы с нами шутки шутковать?
– Это Ленин у них такой умный. Он то так, то этак, сперименты над нами ставит. Говорят, теперь своих директоров и инженеров везде назначает, чтобы под его дудочку плясали. Кричали: народ, народ, а до власти дорвались, так и народ стал не нужен…
– И верно: на «Богатыре» красного директора назначили, так он хуже хозяина: чуть что, увольняет. Ему и профсоюз не указка.
Не выдержав, Шляпников снова встал и поднял руку, призывая к тишине.
– Вот что я вам скажу, уважаемые товарищи. Интересы социализма требуют беспрекословного повиновения масс единой воле руководителя трудового коллектива. Поэтому управление хозяйством должно быть централизовано. Во главе предприятий теперь будут стоять директора, назначаемые советской властью, – он остановился и оглядел зал. – Наше решение о закрытии фабрики окончательное. К тем, кто ему противится, нарушает дисциплину, будут применяться соответствующие меры, как к провокаторам и саботажникам.
Это заявление еще больше всех возмутило.
– Ишь, напугал. Голод, небось, пострашней ваших мер.
– Говорят, он – из рабочих. Дайте ему молоток в руки. Пусть покажет, как умеет работать.
Позволив людям выпустить пар, Новотельнов постучал карандашом о край стола.
– Тише, товарищи, тише. В зале находятся анархисты-синдикалисты, интересно знать их мнение, просим выступить.
– Просим, просим, – раздались голоса, – пусть объяснят наркому, что сейчас нужно рабочим людям.
– Мы уважаем только анархистов, а большевики пусть катятся обратно в Германию.
Николай встал.
– Подожди, – остановил его Волин. – Я им сейчас покажу: пропадать, так с музыкой, – и направился к трибуне. Члены правительства смотрели на него с настороженным любопытством.
– Товарищи, – обратился Всеволод к залу. – Мы много раз говорили вам, что любое правительство, из кого бы оно ни состояло: буржуазии, меньшевиков, эсеров или большевиков, придя к власти, будет заботиться только о собственном благополучии. Так было при Временном правительстве. Так стало и при новых товарищах, которые назвали свое правительство Советом народных комиссаров. Вы многие годы работаете на этом предприятии. Вы хотите продолжать работать на нем и имеете на это полное право. А в настоящее, тяжелое для страны время, когда враги угрожают революции, – это еще и ваш прямой гражданский долг. И долг правительства, которое считает себя народным, поддержать ваше решение. Но правительство только что заявило, что оно не в силах вам помочь и что-либо предпринять. Закрывает ваше предприятие, не считаясь с вашим решением и вашими интересами. На наш взгляд, а я говорю от имени нашей группы анархистов-синдикалистов, бессилие правительства не является поводом для того, чтобы лишить вас честно заработанного хлеба.
Раздались оглушительные аплодисменты. Один из спутников Шляпникова вскочил, чтобы прервать красноречие анархиста, но нарком его остановил. Сева усмехнулся и продолжал дальше, указывая на Шляпникова и его спутников.
– Эти люди, которые называют себя правительством, должны были приветствовать вашу инициативу, одобрить ее, но они смотрят на вас, как на нарушителей дисциплины, готовы применить свои жандармские санкции. Задам вам вопрос: «У вас есть силы, чтобы продолжить работу?»
– Есть, есть, – дружно закричали рабочие.
– Вы верите в успех, вы можете создавать команды, которые занялись бы поисками топлива, отправкой грузов, проблемами сырья и, наконец, поисками заказов и клиентов?
– Да, мы все это умеем.
– У нас есть государственный план, – не выдержав этой игры в вопросы и ответы, поднялся Шляпников, – под него составлен бюджет, а вы предлагаете нам анархию.
– Вот видите, как реагирует правительство на вашу инициативу, – заявил Волин, – они боятся ее, как огня. Мы, анархисты, всегда считали и считаем теперь, что сами рабочие, зная свое производство и умея его организовать, смогут проблему решить лучше, проще и быстрей, чем правительство или назначенный партией директор. Ваш опыт это доказал. Что вы об этом думаете?
– Правильно. Правительство нам не указ. Мы без него прекрасно справимся.
Сева вернулся на место. Николай от души пожал ему руку.
Тут же стали выступать рабочие, прося правительство поверить им, и, если они не справятся с работой, наказать, как положено, только не останавливать фабрику. Наркомовцы сидели с каменными лицами. Шляпников снова попросил слова.
– Рабочие сами, – заявил он, не скрывая раздражения, – совершив революцию, по доброй воле доверили большевистскому правительству судьбу страны. Оно, это правительство должно отвечать интересам всего народа, а не отдельно взятого предприятия и его коллектива. Своими непродуманными действиями вы наносите вред всему рабочему классу. Все, что здесь говорил анархист-синдикалист, – провокация, которая служит на руку нашим врагам. Вы должны подчиняться общим установкам, а не требовать привилегий для своей фабрики. Подобное поведение по сути своей является буржуазным, эгоистическим и дезорганизующим. Если некоторые рабочие под воздей¬ствием анархистов не хотят этого понять, тем хуже для них! Мы не можем тратить время на отсталые элементы и их вожаков.
Шляпников остановился, на лице его отразилась внутренняя борьба.
– Я еще раз вас предупреждаю, а также господ анархистов, этих профессиональных неудачников и дезорганизаторов, что правительство ничего не может изменить в при¬нятых с полным на то основанием решениях. Оно заставит так или иначе их уважать. Если рабочие сопротивляются, тем хуже для них! Они просто будут уволены без выходного пособия. Самых упрямых застрельщиков, врагов дела всего пролетариата будут ждать гораздо более серьезные последствия. А что касается господ анархистов, пусть они поостерегутся! Правительство не потерпит, чтобы они вмешива¬лись в дела, которые их не касаются, подстрекали рабочих к неповиновению... Правительство сумеет покарать их, и без колебаний. Пусть имеют это в виду!
– Никто ваше правительство не выбирал. Вы сами себя назначили. Нам ваш Совнарком не нужен.
– Мы вашу власть не признаем.
– Ленин – хуже царя, делает, что ему вздумается.
– Мне очень жаль, что мы не услышали друг друга, – устало произнес Шляпников и с трибуны направился к выходу. Вслед за ним поднялись его спутники и члены профсоюза во главе с перепуганным на смерть Метельским.
Рабочие не спешили расходиться. Они были готовы к тому, что предприятие закроют, поэтому стойко выдержали последний и окончательный бой с новыми хозяевами. Выступление Волина им понравилось. Окружив его и Николая, они жали Всеволоду руку, говоря, что анархистам давно пора сбросить большевиков и взять власть в свои руки.
– Хорошо бы анархистской партии, – сказал кто-то, – объединиться с солдатами, арестовать нынешнее правительство и встать на их место. Рабочие вас поддержат.
– Ты, товарищ, ошибаешься, – заметил ему на это Волин, – у анархистов нет никакой партии. Сам говоришь, что тебе не нужна власть Совнаркома, и тут же взамен ее предлагаешь другую.
– Тогда я не возьму в толк, – рабочий смущенно почесал затылок, – как же товарищи анархисты будут это…, ну, распоряжаться этим…ну всем, одним словом, Россией?
– В твоем, товарищ, вопросе я вижу большевистское мышление. Вам обязательно нужно, чтобы вами кто-то управлял, стоял начальник с кнутом и штрафами. Это только что красноречиво продемонстрировал Шляпников. Мы же по-прежнему стоим за то, чтобы предприятия переходили в руки трудовых коллективов.
Николаю неожиданно пришла смелая мысль.
– Подожди, – остановил он рукой Всеволода. – Во Франции на стекольном заводе произошла ситуация, аналогичная вашей. И Жан Жорес, был у французов такой депутат парламента и известный социалист, предложил рабочим выкупить у хозяев завод и самим на нем хозяйничать. Фабрику, конечно, вам не потянуть, а вот выкупить часть оборудования вполне реально.
– Ну, допустим, выкупим, а куда его ставить?
– В городе полно заброшенных помещений. Можно присмотреть какую-нибудь развалюху, привести ее в порядок.
– А что, дело? Только как мы будем тягаться с другими предприятиями?
– Зачем тягаться? Сейчас люди предпочитают не покупать обувь, а чинить старую. Откроете пока починочную мастерскую, затем наладите производство новой обуви.
– Так ты предлагаешь нам создать кооператив?
– Считайте, что так. Примите Устав. Главное, все сделать по закону, чтобы никто не мог придраться.
– В кооператив всех людей не возьмешь.
– Человек 300 будут заняты и то хорошо. Другие смогут выполнять заказы на дому.
– Можно еще сумки шить из кожи и мужские жилетки, – предложил кто-то, загоревшись идеей.
– Чего надумал, для этого надо уметь…
– В Сибири меня один эсер этому научил, и я вас научу, дело прибыльное. Мы бывало….
– С чего же все-таки начать? – перебил его Новотельнов, воспрянув духом. Его потемневшее от всех переживаний лицо просветлело.
– Первым делом, – сказал Николай, – соберите деньги, первоначальный капитал. Придется потуже затянуть ремни, но через некоторое время с вашей инициативной командой все пойдет на лад, я не сомневаюсь.
– Мягко стелешь, да жестко спать. Сейчас и хлеб-то купить не на что, а вы хотите получить у меня деньги… Нет, я буду искать другую работу. Это верней.
– Поди, сыщи. Безработных пруд пруди…
– А ты, Сева, что скажешь? – обратился Николай к молчавшему Волину.
– Честно сказать, не знаю. Идея хорошая, но где взять столько денег.
– Может быть, «экс» устроить, – предложил кто-то из рабочих …
– Про «эксы» забудьте, – остановил его Волин. – Дзержинский и так считает, что у нас в организации полно бандитов и шлет нам ультиматумы.
– А может, он и прав. Вот «Анархия» недавно написала, что банк на Спиридоновке анархисты не грабили, а потом призналась, что грабили. А куш там, наверное, был немалый, как раз бы нам на кооператив пригодился…
– Товарищи, – прервал его Новотельнов, – давайте ближе к делу. У кого еще есть соображения?
Вперед выдвинулся рабочий в аккуратном черном пиджаке и белой рубахе. Николай с трудом узнал в нем своего старого знакомого – кучера.
– Здорово, Николай Ильич, – весело сказал тот, протягивая Николаю руку, – узнал меня, Сергей Михайлович Пряхин?
– Здорово, Сергей Михайлович, – радостно пожал ему руку Николай, – рад тебя видеть. А ты что скажешь на мое предложение или опять подашься в извоз?
– Нет. Это занятие не для меня. Теперь я могу и сапоги шить, и подошвы латать, а могу, если товарищи разрешат, в этом кооперативе делать на заказ табуретки и чинить мебель на дому. – Правильно здесь говорили: рабочий человек с головой и руками не пропадет, только не мешайте ему, дайте возможность проявить себя. Я тебе, товарищ Новотельнов, в кооперативе стану первым помощником, а надо будет для общего дела – и в кучера пойду, только на время…
Все рассмеялись. Пряхин смутился и отступил назад в толпу.
– Считайте, что сегодня вы провели свое первое собрание, – Николай был доволен, что рабочие заинтересовались его предложением. – В следующий раз обсудите организационные вопросы, выберите правление и председателя.
– В председатели Новотельнова, тут и обсуждать нечего.
– Принимай, Алексей Афанасьевич новые дела.
– Нет, все-таки дело это мудреное, мы не потянем, – опять попытался кто-то внести смуту в общий энтузиазм, но его быстро поставили на место.
– Не дрейфь, товарищ, не пропадем.
– Хуже, чем сейчас не будет, а попробовать можно, – поставил последнюю точку Новотельнов.


ГЛАВА 3

Наконец и Метельский с профсоюзом пригодились. Лазарь Ефимович предложил Новотельнову вместе сходить к председателю районного Совета депутатов Лесниковскому, с которым Новотельнову приходилось иногда сталкиваться по вопросам фабрики. Тот, хотя и большевик, но имел славу человека «своего в доску». За большие дела не брался, однако там, где не надо было прилагать особых усилий, охотно помогал, особенно если предвидел для себя какую-либо выгоду. А нюх у него в этом отношении, как у бывшего полкового интенданта, был чрезвычайно хорошо развит.
Лесниковский внимательно выслушал рассказ рабочих о кооперативе и предложил им для этих целей бывший склад купца Мелешева без всякой арендной платы, то есть бесплатно. Склад сильно пострадал во время декабрьских событий 1905 года. Купцу в то время проще было построить новое здание, чем восстанавливать старое, что он и сделал, построив другой склад на соседней улице.
Председатель райсовета убедил Новотельнова, что никаких официальных документов на «бесхозное» здание оформлять не надо: достаточно подать заявку в Совет, а он лично возьмет это дело под свое крыло и всячески поддержит его. Обещал выпросить у Шляпникова и оборудование с закрытой фабрики. За эту услугу рабочие всего-навсего будут бесплатно чинить обувь служащим Совета – это такая мелочь, ведь не каждый день у них протираются подошвы и ломаются каблуки.
Николая эти предложения «своего в доску» насторожили. Он сказал, что все надо делать по закону: оформить, как полагается, здание в аренду, выбрать правление, составить Устав кооператива, утвердить его на общем собрании и получить Патент. Лесниковский сегодня здесь, завтра на его место придет другой человек, и тогда пойди, докажи, что это здание и оборудование ваше, а не принадлежит тому же Лесниковскому или неизвестному дяде.
– Ну, ты, Николай Ильич, уж слишком, нужно доверять людям.
– И это ты говоришь мне после того, как большевики два раза арестовывали ваш вагон с продуктами, а потом еще этот вагон кто-то угнал?
– Что же теперь никому не доверять?
– Доверяй, но проверяй. И на каждую полученную откуда-то и истраченную копейку имейте документы и храните их. Я продал кое-что из бижутерии своей жены, вручаю тебе деньги и квитанцию на них.
– Люди уже сдают мне деньги и дорогие вещи без всяких расписок.
– Я удивляюсь тебе, Алексей Афанасьевич. Сколько Лукьянов вас учил строгому учету, видимо, не доучил или всем занимался сам. Это он зря делал.
– Обижаешь, Николай. Мы работали вместе.
– Так что же ты такие промашки допускаешь?
– Там было огромное производство, а здесь все свое, рабочее.
– Э-эх, товарищ Новотельнов, Алексей Афанасьевич! – сказал Николай с досадой. – Прогорите вы с такой доверчивостью. Жаль, что Лукьянов отказался участвовать в кооперативе, он бы вас научил бдительности при открытии такого важного дела. Придется подыскать людей, которые подготовят вам Устав, а ты попроси Антона Васильевича почитать его. Он не откажет.
Общими усилиями кое-как достали деньги: кто-то не пожалел, продал опустевший дом в деревне, кто-то сдал в наем угол в комнате, большинство же относили вещи в ломбард или скупку. И принялись сами ремонтировать здание, не выходя оттуда ни днем, ни ночью. Многие анархисты из федерации, заинтересованные новым делом, тоже безвозмездно вложили в него свои деньги и оказывали посильную помощь в ремонте.
Пряхин привел друзей, оказавшихся мастерами на все руки. Одни показывали рабочим, как перекладывать балки и выравнивать стены. Другие учили штукатурить, укреплять рамы, вставлять стекла. Николай помог установить общую вентиляцию. На новый пол денег не хватило, тогда прогнившие доски укрепили и покрасили коричневой краской.
Лесниковский, как и обещал, договорился с наркоматом, чтобы рабочим безвозмездно отдали с фабрики нужное им оборудование. Его все равно некуда было девать, и, как показывала практика, ловкие люди, подкупая охрану или обходя ее, выносили с закрытых предприятий все, что можно было унести.
Получилась большая мастерская, с пятью рабочими помещениями. Для уюта и комфорта приносили из дома приличные стулья, занавески, цветы, фикусы в кадках, дешевые картины.
Одно помещение выделили для Пряхина и его товарищей – мастеров на все руки, пожелавших войти в кооператив и делать на заказ табуретки и любые другие столярные и жестяные работы, перечень которых висел в приемной мастерской.
В типографии размножили цветные рекламки об открытии сапожной мастерской «Бегунок», как ее назвали при общем решении, и развесили по всему району. Такое же объявление дали в газетах. В первый месяц клиентам обещали скидку в 10 процентов.
Начался апрель, а с ним и дожди. Народ понес в мастерскую свою старую обувь с такими дырами в подметках, что ее давно пора было выбросить на помойку. Приемщицы приветливо улыбались каждому посетителю и шли за советом к старшему мастеру Федоту Федотовичу Преснякову. Федот Федотович, только вчера ставший мастером и членом Правления, а до этого бывший лекальщиком, сердито хмуря брови, просил передать клиенту, что он получит завтра же свои галоши или сапоги, как новые. «А сегодня нельзя? – с виноватым видом спрашивал какой-нибудь старичок приемщицу, пряча под стул рваные носки, – ты уж там по-хорошему упроси мастера, скажи, что домой не в чем возвращаться».
– Пойду, спрошу, – приветливо улыбалась приемщица и снова шла к мастеру, уже успевшему закинуть эти сапоги на самый верх: заказов было много, и все – срочные.
– Завтра и только к вечеру, – сурово отвечал Федот Федотович, – рабочие и так сидят до ночи. Зря объявили о скидке, несут одну дрянь. Так мы прогорим за милую душу.
– Федот Федотович, – пыталась разжалобить его женщина, – клиент сидит в одних носках, ему не в чем домой идти.
– Знакомая история. Так многие делали до революции. Ты, Зинаида, им меньше улыбайся, они почувствовали твою слабинку. Иди к Новотельнову.
– Говоришь, в одних рваных носках сидит? – переспрашивал Новотельнов. – Надо на такие крайние случаи иметь тапочки.
– Тогда, Алексей Афанасьевич, они совсем нам на голову сядут.
– А ты войди в их положение. Это от отчаянья. Вся Москва разута и раздета, да и клиента упускать нельзя. Пойдут к Хабибулину за углом или в мастерскую Капустина.
– У нас скидка, а у них нет. Вот что будет после скидки?
– Так, Зинаида, ты – приемщица или уборщица? Иди и решай сама что делать. С такими пустяками ко мне больше не подходи.
И Зинаида шла уговаривать кого-нибудь из рабочих выполнить лично дня нее срочный заказ. Тот отставлял в сторону свою работу и брался за рваные сапоги. Через час работа была готова, и довольный старичок, выложив свои жалкие гроши, уходил восвояси, приходя через неделю к другой приемщице, чтобы также разжалобить ее своими еще одними рваными сапогами или полуразвалившимися ботинками жены.
Больше всего заказов получал цех Пряхина. Они изготавливали ножи, вилки, чугунные печки, ключи, замки, скобы для дверей. Женщины, оставшиеся после войны без мужей, приглашали их на дом чинить кровати, диваны, рамы, отвалившиеся дверцы в буфетах и шкафах, старинные кресла. Иногда выпадали и более крупные работы: поставить кирпичную печь, застеклить окна или сделать ремонт в квартире. Пряхин для этого дела нашел еще людей. Зарабатывали по нынешней жизни не так много, но больше, чем другие цеха, и все сдавали в общий котел (временно, пока не встали на ноги – так решило общее собрание и записало об этом в Устав). Тем, кто выражал недовольство, Сергей Михайлович, поставленный в своем цехе мастером, с обидой, что люди не понимают всей своей нужности для общего дела, указывал на дверь: не нравится – уходите, как-нибудь без вас обойдемся. Конечно, никто не уходил: в Москве царили голод и безработица.

ГЛАВА 4

Автомобиль свернул с Садового кольца и долго петлял по арбатским переулкам, пока не остановился около старинного особняка с шестиколонным коринфским портиком и массивным фронтоном.
– Приехали, Владимир Ильич, – шепотом сказал водитель своему пассажиру, профессору Даниленко, думая, что тот задремал.
– Уже, – Володя открыл глаза, но не спешил выходить. – Скажи мне, Максим, вот ты водишь машину три года, хорошо водишь, знаешь в ней каждый узел, а завтра начальство прикажет тебе вести паровоз, да не простой, а с ответственным грузом, например, с бомбами, что бы ты на это сказал?
– Отказался бы, Владимир Ильич, я себе не враг. Машину знаю, как свои пять пальцев, это точно, а на машиниста паровоза еще выучиться надо.
– Здраво рассуждаешь. А вот некоторые люди этого не понимают.
Максим догадывался, о чем говорил профессор: с переездом в Москву советского правительства Владимира Ильича постоянно вызывали на консультации к высокому начальству по болезням, не имеющим к нему никакого отношения. Один раз были у самого Григорьянца, страдающего сердечными приступами. Там присутствовал и кардиолог Кирьянов, но Григорьянцу и его жене важно было знать мнение именно профессора Даниленко.
В этом старинном особняке, куда они сейчас подъехали, жил один из заместителей Дзержинского – Жмудский. Володя был здесь уже два раза, объясняя чекисту и его жене, что он специализируется в области мозговых заболеваний, а у больного – камни в почках и желчном пузыре. По этим болезням в больнице есть другие прекрасные врачи. Но супругам кто-то внушил, что, раз Даниленко возглавляет хирургическое отделение, значит, он специалист во всех областях.
– Нам сказали, что вы раньше делали и другие операции, – суетилась вокруг доктора супруга Жмудского Илга Павловна, красивая латышка, намного моложе своего мужа. Ей очень хотелось, чтобы ее мужа непременно оперировал профессор Даниленко. Современная правительственная элита требовала все самое лучшее, считая, что имеет на это полное право. Ленин вообще предпочитал вдобавок к своим специалистам выписывать врачей из-за границы. И лечились эти люди в дорогих санаториях, конечно, за счет государства, предпочитая там жить в комфортных условиях. Еще он обратил внимание, что мужья, как правило, были из рабоче-крестьянской среды, а жены – из бывших аристократок, но снобизм у тех и других переваливал через край.
– Уверяю вас, – убеждал он женщину, одетую в темно-синее шелковое платье с глубоким декольте, как будто она собралась в театр, – у нас все прекрасные врачи, доктор Назаров (заведующий терапевтическим отделением в их больнице, который до Володи обследовал ее мужа и лично отвозил в отделение на рентген) поставил точный диагноз.
– И все же Владимир Ильич, мы так на вас рассчитываем.
Володя прошел в спальню к больному, страдавшему больше всего от чрезмерной полноты: его вес превышал 100 килограммов. Ему недалеко от апоплексического удара и серьезных проблем с сердцем. Такие люди страшно боятся физической боли. Стоило Володе поднести руку к его животу, как он закрывал глаза и начинал стонать. Жена вздыхала и охала вместе с ним.
– Геннадий Петрович, – Володя взял со стола рентгеновские снимки, – посмотрите на ваш снимок. Вот ваш желчный пузырь, вот камень, самый крупный и вызывающий тревогу. В любой момент он может перекрыть выход желчи из пузыря. Последствия этого могут быть необратимые. Вы носите в себе бомбу.
– Ах, я сам ничего не могу решить. Жена выписывает журналы, она все знает.
– Хорошо. Мы все обсудим с Илгой Павловной, но я вас предупредил.
– Илга, – елейно-сахарным голосом произнес больной. – Оставь нам с профессором одних.
Та с удивлением посмотрела на супруга: какие у него могут быть от нее тайны? – и, шурша своими шелками, нехотя вышла из комнаты.
– Профессор, скажите, Николай Ильич Даниленко, кажется, ваш брат?
– Брат. А что случилось?
– Пока ничего. Он состоит в федерации анархистов и ведет антибольшевистскую деятельность; газета, в которой он сотрудничает, находится у нас под особым контролем. Самая вредная газета, подрывающая авторитет советской власти и ее руководства. Таких людей сейчас относят к числу врагов, – в его голосе послышалась угроза.
У Володи пробежал мороз по коже. Это расплывшаяся медуза, оказывается, не так проста: решила его припугнуть. Он не знал, что ответить.
– Мне пора идти, – решительно промолвил он. – Мы с вашей супругой все обсудим.
Илга ждала его в столовой – большой комнате-зале с высокими потолками и обстановкой, оставшейся от прежних хозяев. Овальный обеденный стол посредине комнаты был уставлен едой и сервирован для двоих.
– Прошу вас выпить со мной кофе, – произнесла она бархатным голосом с акцентом, который придавал ей особый шарм, – заодно и поговорим.
– Спасибо, – сказал Володя, продолжая стоять, – я должен ехать. С операцией больше тянуть нельзя. Для вас, как я понимаю, важно мое непременное участие в ней. Я обещаю вам быть на операции вместе с профессором Назаровым. Немедленно отправляйте мужа в больницу, его начнут готовить к операции.
– Владимир Ильич, – обрадовалась супруга, – мы в долгу не останемся. Здесь, в особняке, есть прекрасные вещи, которые не многие могут оценить.
– Мне пора ехать.
– Разве вы не будете сопровождать мужа в больницу?
– За ним приедет машина с носилками и санитарами. Все будет хорошо, уверяю вас.
Поцеловав ей по старинке руку, он вышел из комнаты. Его распирало от злости. На завтра в отделении намечалось много важных дел, но из-за операции Жмудскому все срывалось. А операцию надо делать срочно, пока бомба в его желчном пузыре не «взорвалась», и они с Назаровым не оказались виновны в ее последствиях.
– Ну, что, Владимир Ильич, придется паровоз везти? – пошутил водитель, видя его озабоченное лицо.
– Придется, Максим.
Дав в больнице необходимые распоряжения о Жмудском, он позвонил Николаю. Того, как всегда, в это время не было дома. Вежливый женский голос спросил, что ему передать.
– Передайте, что он большой свинтус, и совсем забыл брата. Мне с ним нужно срочно поговорить.
– Обязательно передам, – засмеялся голос на другом конце, Володя тоже улыбнулся на собственную шутку.
Рассказ чекиста настолько его обеспокоил, что вечером он поехал к Николаю, решив его дождаться, когда бы тот ни появился.
У него были запасные ключи от квартиры и комнат брата, но он все-таки позвонил. Открыла дверь красивая молодая женщина. У Николая теперь были новые соседи – анархист Григорий Максимов, его жена Ольга, две ее сестры – Раиса и Татьяна, и брат Игорь (Изя), маленький, горбатый юноша, веселый и добродушный.
– Николай Ильич еще не пришел, – сказала Татьяна, улыбаясь. Видимо, это он с ней разговаривал по телефону, и она вспомнила его «свинтуса». – Хотите, я вас угощу чаем или ужином, только разогрею. Наших мужчин никогда не дождешься.
– Спасибо, у меня есть ключ от комнаты брата. Я там подожду.
Комната оказалась незапертой. Это Володе не понравилось. На столе лежали газеты, тетради, недописанные рукописи. Он прочитал лежавший сверху свежий номер газеты «Вольный голос труда» со статьей Николая, и его охватил ужас: Николай ругал советскую власть и Ленина. Заглянул в тетрадь, где брат вел свои ежедневные записи, и тоже ужаснулся. «Большевизм, – писал Николай на первой странице, – постоянно доказывает, что государственная власть обладает одними и теми же свойствами; она может менять свое название, свои «теории», своих вождей, но на первом месте у нее всегда будут диктаторство и беззаконие». У Володи опять, как во время разговора со Жмудским, пробежал мороз по коже. Конечно, большевики, да и любая правящая партия не будут терпеть таких злостных выпадов против себя.
Пока он тут находился, дверь несколько раз открывалась: заглядывала то Татьяна, то ее брат Игорь. Такая бесцеремонность соседей еще больше возмутила Володю. Он закрыл дверь на ключ.
Николай пришел в половине первого ночи. Володя успел заснуть и резко вскочил, когда он постучал в дверь. Увидев брата, Николай сразу засуетился, побежал на кухню ставить чайник. Володя пошел за ним.
– Да, подожди ты, не суетись. Мне надо сказать тебе пару слов, и я поеду домой.
– Еще чего вздумал. Я тебя не отпущу, останешься ночевать. Я нынче – буржуй. У меня есть хлеб, ливерная колбаса и пара огурцов – подарок от одних очень хороших людей.
– Ты, чертяка, – прошипел ему в ухо Володя, – почему не закрываешь дверь, когда уходишь из квартиры и оставляешь на виду все свои крамольные записи?
– Здесь все свои.
– Ты знаешь эту Татьяну, знаешь этого братца, который то и дело заглядывает в комнату и наверняка шарит по всем ящикам в твое отсутствие?
– Они тоже не закрывают дверь на замок, но мне и в голову не придет заходить к ним в комнату, когда их нет. Говори прямо, что случилось. Ты же не просто так пришел и срываешь на мне всех собак?
– Доставай свою ливерную колбасу и огурцы. Так уж и быть останусь ночевать, но в 8 утра я должен быть в больнице.
– На счет этого не беспокойся. В храме чуть свет зазвонят на всю округу. Лене будешь звонить?
– Да. Ты пока все приготовь.
Вернувшись в комнату, Володя рассказал брату о своем визите к Жмудскому.
– Это лишний раз свидетельствует, – усмехнулся тот, – что они нас боятся. Их предупреждали, что рабочий класс к восстанию не готов. Они не послушались. Теперь, мало того, что потеряли часть России, посадили ее в калошу и не знают, как из нее выбраться. Все свои обещания нарушили. Мы не собираемся с этим мириться.
– Ты так раньше верил большевикам, конспектировал каждую статью Ленина, а теперь с ними воюешь. Мне этого не понять. Да и анархистов я не понимаю, чего вы хотите?
– Ленин!? – усмехнулся Николай. – Да, когда-то, по молодости лет, я верил ему и всем нашим товарищам в Екатеринославе. Многих из них я до сих пор уважаю и надеюсь, что они думают о народе, а не о власти. Ленин же всегда стремился к власти, причем единоличной. Посмотри, кто его окружает, – ни одного достойного человека: Зиновьев, Каменев, Троцкий, прозванный им еще за границей «иудушкой». Зиновьев любое начинание Ленина встречает в штыки, выступил против "Апрельских тезисов", а затем и против Октябрьского восстания, считая его преждевременным. В ноябре организовал протест против однопартийного большевистского правительства, вышел из ЦК. Каменев его во многом поддерживал. Теперь они все снова с ним. Троцкий вошел и в ЦК, и в Совнарком. «Почему?» – напрашивается вопрос. Очень просто: такими «карманными» людьми легче управлять, навязывая им свою волю, вроде Николая II: я так хочу, и на всех остальных мне наплевать. Кто Ленина не знает, считает его величайшим стратегом и тактиком, а он на всех давит, как танк, попробуй его ослушайся. Пожалуй, один Троцкий стоит там особняком. Этот тоже любит власть и проявляет свой характер. Показал на переговорах в Брест-Литовске, что Ленин и ЦК ему не указ. В результате немцы теперь стоят в двух шагах от Петрограда, зря гибнут рабочие, срочно призванные защищать город и революцию.
– Действительно, странно. Вместо того чтобы отдать его под трибунал или хотя бы отстранить от продолжения переговоров, Ленин снова послал его в Брест-Литовск. Думаешь, боится его?
– Кто его знает? Боится, но, скорей всего, не его, а эсеров, меньшевиков и нас, анархистов. Троцкий, хоть и «иудушка», свой человек, одного поля ягодка. Все остальные его постоянно критикуют.
– Все хороши, взбаламутили страну, довели людей до крайности, теперь свои амбиции удовлетворяют. Не дают спокойно жить.
– Вижу, Жмудский тебя сильно напугал.
– Страшные они люди, Коля. С ними опасно играть. И разговор тонко ведут: спасибо, пожалуйста, попейте кофе и тут же тебе – информация о том, что ваш брат находится под наблюдением ЧК. Я бы на твоем месте срочно отсюда уехал куда-нибудь в среднюю полосу.
– Что я там буду делать? Там та же советская власть.
– У тебя вечная борьба. Что за жизнь? Ведь в таких условиях вы, анархисты, ничего не сможете сделать.
– Напрасно ты так думаешь. Мы хотим того же, что и большевики, только они давят своей диктатурой, а мы требуем, чтобы все делалось по инициативе народа, и народ нас поддерживает. Рабочие обращаются к нам за советом и помощью. Нет, здесь я на своем месте. Лизу бы сюда и детей.
– Размечтался, Манилов, – Володя громко зевнул. – Давай-ка спать. Только дверь закрой, а то твои соседи и ночью не дадут покою.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ


КОНЕЦ ЦЕНТРАЛЬНОЙ РАДЕ

ГЛАВА 1

В эти смутные дни в Киеве было много всяких происшествий: убийств, самоубийств, громких ограблений, поджогов домов и магазинов. 25 апреля газеты сообщили о похищении из собственной квартиры известного миллионера Абрама Доброго. Новость взбудоражила город: было известно, что, кроме всего прочего, миллионер был членом финансовой комиссии Центральной рады и главой «Русского для внешней торговли банка», через который шли финансовые операции оккупационных войск с Рейхсбанком.
Поползли разные слухи. «Тот, кто похитил банкира, – говорили одни, – надеется вызвать скандал в Германии и под шумок перевести все деньги банкира на свои счета». «Нет, – уверяли другие, – это большевики увезли его в Петроград и передали в руки ЧК, чтобы Дзержинский заставил его пожертвовать на нужды Советов один миллион рублей». «Глупости, – возражали третьи, – эти деньги от него требовали не большевики, а Добровольческая армия. Деникин приказал отдать его в руки контрразведки и получить у него все тот же миллион, только бы он не достался немцам».
Еще одни досужие умы приписывали похищение банде Зеленого, недавно появившейся под Киевом и нуждавшейся в покупке оружия и обмундирования. Были еще варианты такого же толка, заменявшие фамилию Зеленого на других атаманов: Григорьева, Соколова, Струка и чуть ли не самого Петлюры.
Любопытные подробности сообщила «Киевская мысль», узнавшая из «надежного источника», что похищением банкира руководил некто Осипов — чиновник особых поручений украинского Министерства внутренних дел, личный секретарь начальника политического департамента МВД Гаевского. Чиновник, якобы, предложил банкиру освобождение за 100 тысяч рублей, а тот не согласился. Его отвезли в Харьков и хотели поместить в Холодногорскую тюрьму, но там отказались принять такую важную персону без ордера на арест. Банкира отвезли в «Гранд-Отель», где под нажимом вымогателей он подписал чек на указанную сумму.
Враждебная Раде газета «Утро» все это подтвердила, со злорадством отмечая, что «… своей акцией украинское правительство хотело нейтрализовать членов влиятельных промышленно-финансовых кругов, которые с ненавистью относились к полуинтеллигенции из Рады, невежественной и самоуверенной, но не способной к какой-нибудь государственной и хозяйственной деятельности».
Германское командование обещало жестоко расправиться с исполнителями и заказчиками похищения, кто бы они ни были. То, что немцы не шутили, горожане почувствовали, увидев однажды утром на улицах немецких солдат и грузовики с пулеметами, прикрытыми брезентом.
Михаил в этот день ночевал в отеле у Рекашевых и, направляясь в университет, сам мог лицезреть на Крещатике своих бывших врагов, стоявших группами у грузовиков.
– Что они тут делают? – спросил он у встретившегося ему знакомого учителя из Александровской гимназии. – Даже пулеметы приготовили.
– Завтра открывается съезд помещиков и землевладельцев. Наверное, боятся провокаций. Говорят, и похитителей Доброго нашли, чуть ли не в самой Раде. Жди теперь расправы.
– Причем тут съезд землевладельцев?
– Дело не в съезде, а в земле. Народ хочет земли, а землевладельцы за нее крепко держатся. Крестьяне повсюду бунтуют, бьют и помещиков, и немцев, дождутся себе на голову Емельяна Пугачева, – сказал учитель и, спохватившись, что слишком разговорился в двух шагах от немцев, заторопился дальше.
Михаил купил у разносчика газет «Киевскую мысль». Редакция сумела получить свежие новости о похищении банкира, в котором замешаны депутаты и министры Центральной Рады. Назывались фамилии министра внутренних дел Михаила Ткаченко, военного министра Александра Жуковского и самого премьер-министра Всеволода Голубовича. Это сообщение встревожило Михаила. Немцы могли начать репрессии против членов Рады и ее правительства, поверив в любые сведения, попавшие в их руки. Рекашевы тоже могли пострадать.
С таким настроением он пришел в аудиторию. Студентов было мало. Михаил был рад и этому: на лекции некоторых преподавателей вообще никто не ходил (было свободное посещение), и деканат постепенно их отменял. Удивительно, что университет еще работал, и преподаватели получали зарплату.
Во время перерыва после третьей лекции к нему подошел декан факультета Евгений Васильевич Спекторский. Вид у него был взволнованный. Взяв Михаила под руку, он отвел его в конец коридора, где никого не было,
– Михаил Ильич, только что в деканат звонила ваша супруга. Два часа назад немцы на заседании Рады арестовали несколько человек, среди них и ваш тесть. Идите домой, я дам указание, чтобы студентов отпустили с лекций, а то, не дай бог, в городе начнутся военные действия.
С кафедры Михаил позвонил домой. Подошла Мария.
– Миша, – сказала она, плача, – тебе передали о том, что произошло в Раде?
– Передали. Я сейчас приду.
– Приходи скорей. Маме совсем плохо.
Немцев на Крещатике уже не было. На афишной тумбе висело свежее объявление – новый указ Эйхгорна. Фельдмаршал предупреждал, что отныне все уголовные преступления на территории Украины: похищения, убийства, выступления против немецких войск и властей, нарушения общественного порядка и пр., будут рассматриваться германским военно-полевым судом (при сохранении параллельной работы украинской правовой системы).
Кусок объявления отклеился, под ним виднелся старый приказ большевиков о расстреле контрреволюционных элементов.
Подошел дворник с банкой клея, бесцеремонно отодвинул локтем Михаила и, намазав темной вонючей жидкостью угол отклеившегося объявления, с силой прижал его ладонью.
– Порядок, а то вот также на Никольской дворник не доглядел и – каюк, – провел он рукой по шее.
– Неужели расстреляли?
– А что тут удивительного? Для немцев важно, чтобы все было в ажуре. На то он и немец, – сказал дворник, наверняка приукрасив свой рассказ и бормоча что-то себе под нос, отправился дальше. Михаила охватило еще большее беспокойство.
В гостинице он застал Сергея Григорьевича. Взволнованным голосом тот рассказывал Марии и Аделаиде Ивановне о том, что произошло в Раде, не забывая повторять, какой это был особенный день для Украины.
– Мы дорабатывали Конституцию, которую завтра должны принять. Она объявит полную свободу и независимость нашего государства. И так трагически все закончилось.
– Что же вы еще ожидали от немцев, ведь я вас, кажется, с Петром Григорьевичем предупреждал? – сказал Михаил. – Волки остаются волками, как их не корми.
Сергей Григорьевич коротко пересказал Михаилу о том, что произошло в Раде. Все это было крайне возмутительно. В самый разгар их работы в зал ворвались немцы во главе с офицером и, наставив на людей винтовки, именем германского правительства приказали всем встать и поднять руки вверх. Все встали, кроме Грушевского, пытавшегося им сказать о депутатской неприкосновенности. Не обращая на него внимания, немцы приступили к обыску, искали и отбирали оружие. Затем офицер объявил, что министры Ткаченко, Жуковский, Ковалевский, Любинский, Гаевский и ещё ряд лиц арестовываются в связи с похищением банкира Доброго. Из министров оказались только Любинский и Гаевский. Всех арестованных увели, остальных отпустили домой.
– Что же делать? – спросила Аделаида Ивановна, второй раз внимательно слушавшая рассказ деверя. – Не представляю, к кому теперь обращаться.
– Может быть, к Эйхгорну? – предложила Мария. – Объяснить ему, что папа в похищении не участвовал.
– Пока не стоит никуда ходить, – сказал Михаил. – Если Петр Григорьевич не виноват, они сами его отпустят. И все-таки, наверное, что-то есть, раз его арестовали. Ткаченко и Жуковский здесь постоянно бывали. Он мог находиться с ними в заговоре или знал о похищении, что фактически одно и то же. Интересно, каким образом они успели сбежать? Кто-то их предупредил…
– Михаил Степанович вчера здесь был, – сказала Ангелина Ивановна. – Вечером они с Петей куда-то уходили. Их мог, кто угодно видеть. Петя говорил, что они дорабатывают Конституцию. Он вернулся в 4 часа утра, очень довольный, сказал, что получился хороший документ.
– Вы уверены, что немцы будут разбираться? Видели на улицах объявления Эйхгорна? – проявил вдруг озабоченность Сергей Григорьевич. Он был рад, что остался на свободе, хотя и уязвлен тем, что брат играет в Раде более важную роль, чем он, и многое от него скрывает.
– Нет, не видел, – сказал Михаил, чтобы лишний раз не расстраивать Аделаиду Ивановну, сразу изменившуюся в лице. – Давайте все-таки подождем. А я попробую, что-нибудь узнать через своих знакомых.
– Дорогой мой, я так на вас надеюсь, – сказала Аделаида Ивановна, вытирая слезы и прося зятя подойти к ее креслу, чтобы поцеловать его. – Скажите мне все-таки, что за объявления Эйхгорна везде развешены?
– Да это, мама, новые распоряжения о наведении в Киеве порядка, – опередила его Мария. – Не стоит на них обращать внимания.
– Ты же, Машенька, не была сегодня на улице. Стараетесь от меня все скрыть, а я все равно узнаю. Посмотрю газеты и узнаю, – упрямо повторила она, обводя воспаленными от жара глазами лица своих родных.
Сергей Григорьевич вскоре ушел, обещав прийти завтра с женой и дочерью.
Время близилось к вечеру. От ветра открылась форточка, в комнату ворвался свежий воздух. Мария быстро ее закрыла.
– Никто из Рады сюда не позвонил и не выразил сочувствия, – сокрушалась Аделаида Ивановна.
– Все теперь думают о собственной шкуре, –заметил Михаил. – Не удивлюсь, если завтра в Киеве никого из Рады и правительства не окажется. Сегодня арестовали одних министров, завтра настанет очередь других.
– Неужели Добрый им важней, чем члены правительства Украины и депутаты ее верховной власти?
– Мама, тебе надо успокоиться. Миша завтра все выяснит и что-нибудь предпримет.
– Пропал наш особняк. Денег нет, ремонт не закончен. Этот отель тоже слишком дорогой. Если Рада нас бросит, нам будет плохо.
– Мама, вы же не одни. Мы вас никогда не бросим. Правда, Миша?
– Как это, Аделаида Ивановна, вам такое могло прийти в голову? Вам давно пора переехать к нам. Здесь очень шумно и столпотворение, как на вокзале.
На следующий день произошло другое чрезвычайное событие: собравшийся утром съезд «Союза помещиков и землевладельцев» провозгласил гетманство во главе с Павлом Скоропадским. Немцы полностью поддержали это решение. В 3 часа дня съезд закончился, а через час все его участники собрались на Софийской площади на молебен. Перед этим епископ Никодим благословил и миропомазал нового главу государства.
Раде настал конец, а вместе с ней и Украинской Народной Республике. Вместо нее была создана Украинская Держава во главе с наследственным правителем: гетманом Скоропадским. Министерства реорганизовались по старым образцам, восстанавливалось и прежнее российское административное деление на губернии, уезды и волости. Опять появились Земские управы и Городские думы, избираемые по старым законам. Премьером кабинета министров стал Федор Лизогуб, бывший, как и Скоропадский, потомком казацкой украинской аристократии. Все прежние указы Рады отменялись.
В день переворота на Грушевского было совершено покушение, на смерть напугавшее профессора. И другие лидеры Центральной Рады ожидали всяческих провокаций. Но, кроме уже проведенных арестов, никаких особых или крутых мер к ним со стороны новой власти не последовало.

ГЛАВА 2

Михаил решил обратиться за разъяснением об аресте тестя к Скоропадскому, с которым сталкивался, когда служил в военно-судебном управлении при русской армии, а тот командовал 34-м армейским корпусом, написав ему личное письмо. Однако прошло две недели, а ответа семье арестованного Рекашева так и не поступило. Выждав еще две недели, Михаил отправился на прием к Елизарову, который, как и говорил Михаилу несколько месяцев назад, работал теперь в Министерстве юстиции. Тот никого не принимал, и просителю предложили прийти через неделю. Подавив гордость, Михаил пришел в указанный срок и снова ушел ни с чем.
Вечером этого же дня он отправился к Евгению домой. Тому некуда было деваться, и он пригласил гостя в свой кабинет. Проходя по коридору мимо гостиной, Михаил услышал мужские голоса и смех.
– Миша, я ничем не могу тебя порадовать, – сказал старый друг, старательно избегая смотреть ему в глаза. – Эйхгорн настаивает на проведении военно-полевого суда для всех, кто причастен к похищению Доброго, он расценивает его как саботаж против немецких властей.
– Виновность Петра Григорьевича не доказана.
– Его часто видели вместе с Ткаченко. Я, кстати, сам их встретил на Крещатике в день похищения.
– Они вместе работали над Конституцией. Есть люди, которые по минутам покажут, где Петр Григорьевич был все эти дни: в Раде, отеле или у кого-то дома. Накануне ареста они сидели у Рекашевых в номере, работая над документами, принятыми Радой на следующий день после их ареста. Это могут подтвердить служащие и дежурный администратор.
– Ты сам в этом уверен? – сказал Евгений, раскуривая трубку. – Петр Григорьевич всегда был неразборчив в людях, легко поддавался всяким авантюрам.
– Не понимаю, что ты под этим имеешь в виду. Ты должен ему помочь. Не забудь, что он тебя утверждал в звании присяжного поверенного, и мы все вместе долго работали.
– Нет, Миша, честно тебе говорю, не могу ничем помочь. Этот вопрос решают только немцы.
– Попробуй через Скоропадского…
– Это бесполезно.
– Ты сознаешь его бессилье?
– Он не будет ссориться с немцами. Ему сейчас самому надо утвердиться.
– Рада потерпела поражение из-за того, что связалась с немцами. Скоропадского ждет та же участь, – сказал в сердцах Михаил и, холодно распрощавшись с Евгением, направился к выходу.
Через два дня после этого визита Петр Григорьевич вернулся домой. Михаил так и не узнал: отпустили ли его, не найдя состава преступления, сыграло ли свою роль его письмо к Скоропадскому или все-таки помог Елизаров? Так или иначе, тесть оказался на свободе, просидев в Лукьяновской тюрьме больше месяца. Премьер-министр Рады Всеволод Голубович и министры, участвовавшие в похищении Доброго, вскоре предстали перед судом. Они признали свою вину, удивив всех тем, что выкуп, оказывается, им был не нужен, своей акцией они хотели выразить протест фон Эйхгорну за отмену универсала Рады о социализации земли. Голубович и Жуковский получили по два года тюрьмы, остальные заговорщики – по году.
Петр Григорьевич сразу постарел и замкнулся, так на него подействовали не столько арест, сколько предательство немцев, разогнавших Раду и нашедших теперь опору в лице Скоропадского. Михаилу было жаль тестя. Вместе с тем его одолевало любопытство, станет ли он работать на гетмана, если от того поступит приглашение. Приглашение последовало от министра юстиции Чубинского, работать в одной из комиссий под его руководством. Петр Григорьевич согласился, объяснив свое решение тем, что нужны деньги для содержания семьи и окончания ремонта в особняке. Теперь он работал без всякого энтузиазма, новых друзей не заводил и говорил домашним, что правительство гетмана слабое и разношерстное по взглядам, Скоропадский с ним долго не продержится, хотя у него самого много хороших идей.
– Кто же теперь займет его место? – поинтересовался Михаил.
– Не знаю, но те же самые офицеры, о которых вы мне рассказывали, что-то опять затевают, и Елизаров в их числе.
– Может быть, Евгений сам хочет взойти на престол? – съязвил Михаил. – Не знал, что у него такие амбиции.
– Никто, кроме Грушевского, не годится для этой должности. Это – личность.
– Мне жаль Украину. Еще одного переворота она не выдержит.
– Надо ожидать другого: нового нашествия большевиков. Если такое случится, Михаил Ильич, нам всем придется бежать из Киева.
– Куда же на этот раз?
– Умные люди уезжают за границу. Поедем по следам вашего брата во Францию. Заживем весело. И Аделаида Ивановна, глядишь, поправиться. Особняк нам теперь ни к чему, все равно пропадет. Лучше его продать и начинать копить деньги на другую жизнь.
– Вы это серьезно?
– Серьезней не бывает. Вы тоже потихоньку что-нибудь откладывайте. Или покупайте золотые вещи. Оно надежней.
– На зарплату преподавателя золото не купишь, – усмехнулся Михаил, проигнорировав слова тестя о бегстве за границу.


ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

РАЗГРОМ АНАРХИСТОВ

ГЛАВА 1

Петру Остапенко не повезло с пьесой о Парижской коммуне по книге Николая Даниленко «Цена измены», и все из-за монолога, написанного им самим для своего героя – депутата Миллера. Не желая перед казнью вставать на колени, депутат обличает Тьера и его правительство в насилии и кровавой диктатуре. Вряд ли, сочиняя этот текст, Петр, далекий от политики, хотел нанести удар по большевикам и их правительству, но попал в самую точку.
На предварительном показе пьесы оказались бдительные товарищи и донесли об этом куда следует. Пьесу запретили, усмотрев в ней выпад против советской власти. Театры теперь были государственные, и местный партийный босс (секретарь ячейки), некий Иван Петрович Гудков, помощник директора по хозяйственной части, в прошлом столяр, работавший когда-то в мастерских Московского Художественного театра и возомнивший себя чуть ли не Станиславским, предупредил режиссера, что, если еще раз подобное повторится, ему придется расстаться с театром.
Ошарашенный вмешательством в его творческий процесс каким-то партийцем, Петр посчитал все это недоразумением и включил пьесу в репертуар на следующий месяц. Ему повторно пригрозили увольнением из театра, и тогда он крепко призадумался, как в такой обстановке работать дальше. Гудков посоветовал ему поставить спектакль о гражданской войне. «И без всяких фокусов», – прибавил он, охладив пыл молодого режиссера, мечтавшего сотворить что-нибудь в духе мейерхольдовского «Маскарада». Такие же деятели, как этот бывший столяр, только рангом повыше дошли до того, что присылали режиссерам инструкции, указывая, какие спектакли им нужно ставить в зависимости от «подготовки аудитории».
Засев в библиотеке, Петр отыскал в советских журналах пьесу начинающего драматурга Арсентьева «Смерть атамана» – об одном из вожаков контрреволюции в Псковской губернии Султане Соломатине. Тема революции в ней тесно переплеталась с любовной линией главных героев и их гибелью – то, что могло удовлетворить требованиям партийцев и понравиться публике, которую во все времена больше привлекали человеческие судьбы с их чувствами и переживаниями, чем политические идеи. Пьеса имела успех и получила одобрение свыше, что немедленно было отражено в ряде городских газет.
Петр давно звал на нее Николая. Тот, наконец, собрался сам и предложил сходить на спектакль рабочим кооператива «Бегунок». Заодно пригласил на него и своих соседей Максимовых.
Сюжет пьесы захватывал с самого начала. Главная героиня – дочь рабочего Анна, необыкновенная красавица, решила убить белогвардейского атамана Соломатина, но промахнулась и попадает в руки врагов. Кто-то сообщает атаману, что его убийца – очень хороша собой. Соломатин приказывает привести девушку к нему, собираясь над ней надругаться, но, побеседовав с ней, поражается ее красоте и уму. Анне тоже кажется, что этот атаман, о котором ходили самые чудовищные слухи, совсем не такой страшный. Они влюбляются друг в друга, и Соломатин приказывает отпустить ее.
Выйдя на свободу, Анна видит, что рабочие и солдаты-красноармейцы продолжают гибнуть от рук бандитов, и больше всех бесчинствует сам Соломатин. Мщение снова овладевает ею. Во второй раз она уже не промахнулась. Враг рабочих и любимый ею человек убит. Она снова попадает в тюрьму.
В речи своих героев автор вставил столько революционных фраз, что пьеса вполне соответствовала духу времени, и цензорам не к чему было придраться. Покоряла также замечательная постановка Петра: свет, музыка, монологи героини в сопровождении женского хора, как в греческих трагедиях, небольшие пантомимы, дополняющие то, что лучше выразить музыкой и пластичными движениями, чем словами.
В последней сцене перед казнью Анна находится в своей камере одна. Она в белой нижней рубашке (хитоне) с длинными распущенными волосами. Бледный свет прожектора освещает ее печальное лицо: девушка тоскует о любимом человеке – атамане. Но вот за окном ярко вспыхивает красное зарево пожара, как символ революции. Лицо ее преображается. Она протягивает руки к окну, готовая на любые муки. Зарево постепенно заполняет всю камеру и поглощает героиню. Последние ее слова: «Да здравствует революция!» звучат на фоне тихих голосов женского хора и скрипки (Петр все-таки вставил, как задумывал, скрипку, и это усиливало эмоциональное воздействие спектакля).
Несколько минут потрясенный зал молчал, затем взорвался аплодисментами. Рабочие кооператива «Бегунок» первый раз были в театре и хлопали громче всех. Зная, что главным тут был товарищ Николая, они попросили позвать его к ним и долго жали Петру руку, обещая еще раз прийти на спектакль.
Родные Григория отправились домой, а они с Николаем решили еще погулять по городу. От сада Эрмитаж, где находился театр, спустились переулками к Самотечной площади и по Садовому кольцу возвращались обратно к центру. Стоял небольшой мороз. Нападавший днем снег приятно скрипел под ногами. После душного зала воздух казался необыкновенно чистым и свежим, хотя рядом по мостовой мчались автомобили, оставляя за собой шлейфы отработанных газов. Вскоре их обогнала колонна грузовиков с вооруженными людьми. Часть машин повернула на Малую Дмитровку, другие поехали дальше, к площади Триумфальных ворот.
– Что бы это значило? – насторожился Николай.
– Мало ли что? – пожал плечами Максимов. – Большевики вечно что-нибудь придумают. Возможно, пока мы здесь гуляем, новый нарком* (*Троцкий) объявил мобилизацию в Красную армию…
– В газетах об этом ничего не было. И почему они собрались в этом районе? Пойдем, сходим к нашему клубу.
Грузовики остановились в начале Малой Дмитровки. Около самого Дома анархии все было спокойно. Из окон второго этажа по-прежнему торчали пулеметы, у входа стояла пушка. Их никто не собирался убирать, проигнорировав недавнее Обращение Дзержинского к населению Москвы немедленно сдать в ЧК все оружие, не получившее правительственного разрешения. У Федерации анархистов такого разрешения не было. Согласно этому Обращению они объявлялись врагами народа.
– Туркин так и не убрал пушку и пулеметы, сказал Максимов. – Ты бы как близкий друг разъяснил ему, что они играют с огнем.
– Да говорил я ему и не один раз, и Бармашу говорил, и Гордееву. Мне самому не нравится там обстановка. Ходят какие-то подозрительные личности. Везде грязь, стены расписаны неприличными словами. У нас в Харькове за этим строго следили.
– Это дело коменданта. Говорят, и в других клубах не лучше. Мы же там не бываем. На предприятиях идет одна жизнь, в клубах – другая. Я думаю, что и Туркин с Бармашом многого не знают. Почему ЧК упорно твердит, что у нас скрываются уголовники и разная контра?
– ЧК волнуют отряды Черной гвардии. Боится, что анархисты с их помощью совершат новый переворот и сбросят большевиков. Хорошо бы, да таких сил у нас нет. Эсеры и те не смогли их свалить в Петрограде. Ленин и Дзержинский могут спокойно спать.
… Около Страстного монастыря стояли еще грузовики. Стояли они и на углу Тверской, и вдоль Тверского бульвара с той и другой стороны. В некоторых кузовах под брезентом угадывались пулеметы. Где-то впереди тарахтели моторы бронемашин.
– Все это странно, – сказал Николай, – напоминает октябрьские дни, когда по улицам разъезжали вооруженные красногвардейцы.
Редкие прохожие тоже в недоумении останавливались, рассматривая грузовики и сидевших в них людей. В целом же обстановка в этом районе выглядела вполне мирной и будничной. Шуршали колесами автомобили, скрипели и взвизгивали на поворотах старые, разбитые за военные годы трамваи. В сторону Самотечной площади, наверное, от Брянского вокзала прошли две открытые платформы с дровами в сопровождении охраны – большой нынче дефицит.
Рядом с Домом анархии находилось кафе поэтов, известное в округе скандалами и пьяными дебошами. Видимо, посетителям сказали про грузовики с вооруженными красноармейцами, и оттуда повалил народ. Мимо них прошли знакомые им художники Алексей Ган и Казимир Малевич, печатавшие в «Анархии» статьи о новом искусстве. Увидев анархистов, они подошли к ним и поинтересовались, что происходит.
– Сами гадаем. Стоим тут уже полчаса.
– Идемте лучше с нами к Басевичу, – предложил Казимир. – Он выпустил новый сборник стихов, обещает хороший ужин и шампанское.
– Нет, нам пора домой. Мы были в театре.
Не успели друзья перейти Козицкий переулок, как сзади раздались выстрелы. Они переглянулись и, не сговариваясь, повернули назад. Грузовики по-прежнему стояли на своих местах, но уже без людей. Малую Дмитровку перегораживала двойная цепь красноармейцев во главе с группой чекистов. Напрасно Николай и Григорий показывали им свои пропуска сотрудников газет и членов анархистских организаций, требуя пропустить их в Дом анархии, те были неумолимы. Один из них сказал, что из бывшего Купеческого клуба по приказу Дзержинского выбивают бандитов, и, если они сейчас не уйдут, их тоже арестуют. А там уже ревели пушки (с обеих сторон) и трещали пулеметы.
Ближайшие переулки со стороны Тверской: Настасьинский, Дегтярный и Старопименский, тоже были оцеплены красноармейцами и милицией. Таким образом весь район вокруг Дома анархии оказался наглухо заперт. Кто-то из прохожих сказал, что бои идут на Пречистинке и Поварской улице, где находились другие клубы анархистов. Действительно, теперь уже гремело в разных концах центра.
– Пойдем домой, – взволнованно сказал Григорий, – может быть, и наш дом обстреливают.
– Успокойся, там ни у кого нет оружия, только у Игоря, так он не умеет им пользоваться.
Около их дома милиции не было, но проход в соседний, Леонтьевский переулок, где находилась конфедерация анархистов-синдикалистов, был перекрыт грузовиками. Около них в полном вооружении стояли латышские стрелки и милиция.
В своей квартире они застали Леню Туркина и анархиста-синдикалиста Сергея Маркуса.
– Сережа, Леня, что происходит, – набросился на них Григорий, – вы можете нам объяснить?
– Мы только что были в Моссовете, – удрученно произнес Маркус. – Из начальства там никого нет. Охранники сказали, что поступил приказ ВЧК: этой ночью отобрать у анархистов все клубы и ликвидировать отряды Черной гвардии. Нас попросту решили уничтожить.
– А что же эта старая лиса, Карелин, – возмутился Николай, – наверняка знал о готовящейся операции и никого не предупредил? Надо из него вытрясти всю душу.
– Оставь его в покое, – сказал Туркин. – Я уверен, что он ничего не знал.
– Пойду, посмотрю, что там творится, – не выдержал Николай. – Какой-то гул на улице, подходят новые машины.
– Я с тобой, – сказал Григорий.
Картина внизу изменилась: теперь грузовики с вооруженными людьми занимали весь переулок. На углу их дома гарцевали на лошадях два милиционера.
– Куда? Назад, – увидев их, закричали они в один голос и направили к ним своих лошадей, чуть не сбив с ног.
– Можете объяснить, что тут происходит? – спросил Николай. – Мы – анархисты, в Леонтьевском переулке находится наша конфедерация.
– Анархистов мы не трогаем, только бандитов. В конфедерации есть оружие или отряд Черной гвардии?
– Нет.
– Так чего вы беспокоитесь? Возвращайтесь обратно. Вам тут делать нечего.
Туркин пытался дозвониться до других клубов: на Поварской (их там было несколько), Большой Дмитровке, Донской, Мясницкой, Большой Семеновской, Покровской, Арбате, в Архангельском и Чудове переулках, на Софийской набережной. Телефоны или не отвечали, или кто-то громко ругался в трубку, видимо, это были чекисты, захватившие здания.
Спать так и не ложились, прислушиваясь к звукам на улице: стрельба продолжалась, но уже меньше. Рано утром снова вышли на улицу. Она по-прежнему была перегорожена красноармейцами и милицией.
Около дома настоятеля стоял батюшка из храма, молча наблюдая за происходящим. Говорят, в октябре, когда бои шли на Тверском бульваре и Большой Никитской, он спасал у себя раненых юнкеров. Его потом забрали на Лубянку и несколько дней продержали в подвале.
Милиционеры смотрели на него одни с презрением, другие – с любопытством. При грохоте орудий он широко осенял себя крестом и шевелил губами, читая молитвы. К нему подошел старший в группе, попросил уйти домой. «Мало ли что может случиться, – вежливо сказал он. – Хотя мы Бога не признаем, проливать вашу кровь не хотим». Угрюмо посмотрев на него, батюшка скрылся в подъезде.
Леня беспокоился, что не может попасть домой, в Большой Козихинский переулок, где его ждали, беспокоясь, мать и сестра. Ему подсказали пройти сквозными дворами в Газетный переулок, и оттуда выйти на Тверскую.
Через три часа он вернулся, держа под мышкой ворох утренних газет. Все они сообщали, что ночью ВЧК совместно с красноармейцами отбили у анархистов все здания, захваченные ими самочинно (как будто большевики заняли самые лучшие здания (дворцы) в Петрограде и Москве не тем же путем) и разгромили отряды Черной гвардии, готовившиеся произвести в России третью революцию и свергнуть советскую власть. Среди задержанных выявлено много бандитов, находящихся в розыске. Нет ничего удивительного, что они оказали вооруженное сопротивление, стреляя из оружия, специально собранного для бандитских нападений и ограблений. Самый продолжительный бой произошел в Кускове, на загородной даче анархистов. Поняв бессмысленность сопротивления, бандиты, находившиеся внутри дома, взорвали бомбу и заживо сгорели. В ходе боя там погибло 15 человек, столько же было ранено. О количестве пострадавших чекистов не сообщалось. В каждой заметке употреблялись слова: бандиты, аферисты, грабители, наркоманы; клубы и дома анархистов назывались не иначе, как логова бандитов и контрреволюционеров.
Николай напрасно грешил на Карелина, что он все знал и не предупредил людей. Тот сам узнал об этом только утром и выступил с заявлением на заседании ВЦИК. Он и другой анархист во ВЦИКе Александр Ге потребовали от властей объяснений. Им ответили, что были арестованы и разгромлены одни бандиты. Идет проверка задержанных, если там окажутся идейные анархисты, их немедленно отпустят. В их числе оказались Владимир Бармаш и другие члены Секретариата федерации.
ЧК также заявила, что многие дома и клубы анархистов использовались антисоветским подпольем, и Дом анархии на Малой Дмитровке якобы полностью контролировал «Союз Защиты Родины и Свободы» Бориса Савинкова. Видную роль там играли подполковник Бредис и комендант Дома, полковник Эрдман, укрывавшие под своим крылом бывших кадровых офицеров и снабжавшие их оружием. Вместе с отрядами Черной гвардии они готовили выступление против советской власти. Следственный комитет ВЧК официально обвинил арестованного Бармаша и других членов Секретариата Московской федерации в укрывательстве контрреволюционеров. Но до суда дело так и не дошло, и их вскоре выпустили на свободу.
Подобные захваты клубов и зданий с типографиями, издательствами и федерациями анархистов, под тем же предлогом уничтожения бандитов и преступников, были произведены в Петрограде и других городах России. Многие анархистские газеты и типографии впоследствии были запрещены и закрыты.

* * *
Разгром анархистов повлиял на всю их работу в Москве. Приезжая теперь на предприятия, Николай встречал настороженные взгляды рабочих. Чаще всего его просто останавливали в проходной, ссылаясь на указания сверху. В это же время в приказном порядке стали прикрывать рабочие комитеты, передавая их профсоюзам, подвластным администрации заводов и районным Советам депутатов. Большевики везде организовывали партийные ячейки, внедряли свои порядки и следили за бывшими рабочими активистами, чтобы вовремя их приструнить и поставить на место.
Одни только рабочие сапожной мастерской продолжали радовать своими успехами. Они работали, получали зарплату и на полученную прибыль смогли открыть два новых цеха для изготовления женской обуви. Лесниковский их во всем поддерживал, оставаясь «своим в доску», но что-то изменилось и в его поведении. Рабочие все время ждали от него подвоха. И этот подвох однажды появился в приемной мастерской в виде прекрасного создания, надушенного и накрашенного, – Инги Эрнестовны Лесниковской, жены Петра Захаровича. Женщина уселась в кресло и на вопрос приемщицы, что ее сюда привело, требовательным голосом с акцентом заявила:
– Позови мне вашего самого лучшего мастера.
Перепуганная на смерть приемщица привела старшего мастера Климова, бывшего заместителем Новотельнова.
Лесниковская презрительно осмотрела его с ног до головы, как будто это был приказчик в бакалейной лавке, и протянула раскрытый иностранный журнал с картинками женской обуви.
– Вы можете сделать такие же? – ткнула она пальцем в высокие белые сапожки на шнурках.
– Можем, – не моргнув глазом ответил Климов, который давным-давно, еще до фабрики, работал колодочником в известной мастерской Стулова и выполнял там самые сложные заказы московских модниц.
– Так вот, пожалуйста, сделайте ровно через неделю, к моему дню рождения, и из самой лучшей кожи.
Угодливо изгибаясь по старой привычке, (видно, не так просто выгнать из себя рабские привычки или желая угодить клиентке в общих интересах), Климов попросил даму снять туфли и аккуратно измерил все стороны ее ступней и лодыжек, обтянутых тонкими шелковыми чулками.
Приемщица шепотом спросила у него, сколько взять с нее денег, хотя бы аванс, как обычно это делалось с другими клиентами, заказывающими новую обувь. Мастер прошипел ей в ответ: «…все потом, потом, потом».
Ровно в срок сапожки были готовы. Поблагодарив мастера, довольная Инга Эрнестовна сказала, что деньги вечером занесет муж. Денег никто не принес, обращаться к Лесниковскому Новотельнов не стал, решив, что один раз простить забывчивость супругов можно.
С тех пор так и повелось: личные заказы стали приносить и сам Лесниковский, и его жена, и их знакомые, ссылавшиеся на имя председателя райсовета или приносившие от него записки; и все срочно, и все без денег.
– Что делать? – спросил Новотельнов Николая Даниленко, с которым теперь постоянно консультировался во всех сложных случаях.
– Не принимать больше от них заказов.
– Он нас погубит.
– Вы нигде не нарушаете законов. Ни ему, ни другим организациям у вас не к чему придраться.
– Если захотят, повод всегда найдут.
Но «свой в доску» оказался не так прост. Вскоре он потребовал, чтобы они отдавали ему часть своей прибыли, иначе он найдет на них управу. Так и заявил Новотельнову: «Сопротивляться не советую. Долг платежом красен». «Лицо его при этом было наглое принаглое, – рассказывал один из рабочих, присутствовавший в этот момент рядом, – так и просит пулю в лоб». Уверенные, что правда на их стороне, рабочие отказались платить. Несколько недель никто их не трогал, и вдруг на мастерскую пришли две разнарядки: выделить людей в продотряд и мобилизовать в Красную армию тех, кто подходит по возрасту (по декрету о всеобщей воинской повинности, люди от 18 до 40 лет), то есть большая часть коллектива. К выполнению приказов подключилась ЧК. «Вот тебе и «свой в доску», - возмущались рабочие, - так ловко нас обошел. Откуда только такие берутся? Одна подлость за душой».
Через несколько дней еще один удар: с проверкой нагрянула финансовая инспекция. Целую неделю трое мужчин с непроницаемым видом и отпечатком важности на явно чекистских лицах внимательно изучали все записи и документы, где, конечно, не упоминалось о левых (Лесниковских) заказах, и был очевиден перерасход дорогих материалов. Нашлись и другие нарушения (при желании их всегда можно найти, как говорил Новотельнов). На мастерскую наложили крупный штраф. Доказать козни супругов Лесниковских было невозможно и главное – бесполезно.
За этой комиссией пришла другая, и тоже наложила штраф, теперь уже за нарушения техники безопасности и санитарно-гигиенических норм. Терпение рабочих лопнуло. Они направили жалобу Свердлову, описав всю создавшуюся ситуацию с «иждивенцами» из Совета депутатов. Председатель ВЦИК обещал разобраться, спустил их жалобу вниз, в райком партии, откуда тоже по записке Петра Захаровича приходили «бесплатные» заказчики. Само собой никаких мер к нему не было принято, наоборот, «свой в доску» окончательно обнаглел и теперь уже требовал от Новотельнова крупные суммы денег.
– Как ты думаешь, – спрашивал убитым голосом Новотельнов Николая, – он взяточник или так относится к нам, потому что мы – анархисты, а значит над нами можно издеваться как угодно?
– Да самый обычный прохвост. Они сейчас, как черная пена, всплыли на поверхность общества и готовы загубить любое хорошее дело. А отношение большевиков к анархистам дает ему двойное право действовать безнаказанно.
– Вот не повезло, а так удачно все начиналось.
Напряжение нарастало. Чем-то это должно было кончиться и кончиться печально. В коллективе были свои Бароны, Кныши, Меженновы. Николай был уверен, что кто-нибудь из рабочих обязательно прибьет Лесниковского вместе с его драгоценной супругой. Петр Захарович это тоже предвидел и снова натравил на рабочих ЧК. Без всякого предупреждения мастерскую закрыли и опечатали, а рабочим, в случае сопротивления, пригрозили арестом. Чекисты – не жандармы (в этом анархисты, и не только они, давно убедились), эти четко выполняют свои угрозы. Обувщики отступили. О том, что согласно Уставу при ликвидации кооператива должны быть выполнены необходимые в таком случае процедуры, никто не заикался.
Лесниковский вскоре пошел на повышение, став большим начальником в каком-то Главке Совнаркома, переехал в другой район, но возмездие настигло его семью и там: как-то днем на улице рядом с их домом были найдены трупы обоих супругов. Дамская сумочка, деньги и дорогие вещи Инги Эрнестовны и Петра Захаровича остались при них, что наводило на разные размышления. Милиция долго искала убийц, в конце концов, списав все на действующую в этом районе банду Степана Рыжего – «Рыжего дьявола», как он значился в "черном списке" преступников. Много тогда в Москве и Питере развелось подобных банд, которые пополнялись за счет оставшихся не у дел бывших солдат и выпущенных их тюрем по амнистиям заключенных.

ГЛАВА 2

Воскресенье днем Максимов привел неожиданного гостя: Нестора Махно из Гуляй-поля, приехавшего в столицу посмотреть, чем живут и дышат московские анархисты. Одет он был в гимнастерку с портупеей и кирзовые сапоги, на голове красовалась все та же белая барашковая папаха, что была у него во время его визита в Ромны.
– Анархист с Украины Нестор Махно, – представил его Григорий Николаю, – ищет по всей Москве Аршинова. Туркин его зачем-то послал сюда, к тебе.
– Правильно, Петр приходил ко мне за книгами, но давно ушел.
– Жаль, – расстроился Нестор. – Он случайно не сказал, куда?
– Кажется, в «Метрополь» к Бурцеву.
– Нестор живет в Москве две недели, и уже успел встретиться с Кропоткиным, Свердловым и даже Лениным. Так что мы его не отпустим, пока он все не расскажет.
– Мы с Нестором знакомы, – сказал Николай, пожимая тому руку. – Сидели в одной тюрьме в Екатеринославе, год назад встречались в Ромнах, а затем вели переписку. Помнишь, наверное, редактор харьковской газеты «Хлеб и Воля», Николай Даниленко. Любопытно, как ты попал к Ленину?
– Подожди, Коля. Сядем за стол и все узнаем, – остановил его Григорий и повел Нестора на кухню, где обычно принимали общих гостей, а они почти всегда были общие, анархисты из Москвы и других городов.
Ольга и ее сестры стали быстро накрывать на стол. В Харькове друзья Николая питались его продуктами из Ромен. Здесь Максимовы привозили из своей родной деревни Митушино (где-то под Смоленском) овощи, соленья, грибы: сушенные, соленые и маринованные, разные наливки. Как только они подходили к концу, Игорь собирал в большую корзину пустые мешки и отправлялся в Митушино, умело обходя на обратном пути загранотряды.
Угощение было нехитрое: пайковые хлеб и селедка, сало, вареная картошка, соленья. В центре стояли две бутылки с вишневой наливкой.
После нескольких рюмок – за гостя и хозяев, Махно принялся критиковать московских анархистов, мол, ожидал увидеть в столице их деятельную работу, а услышал одни пустые разговоры.
– Понятно, что большевики учинили здесь разгром, – говорил он с упреком, – но нельзя целыми днями сидеть в клубе и слушать лекции своих товарищей, пусть и таких уважаемых, как Боровой и Рощин-Гроссман. Зачем мне, например, сейчас знать о творчестве Льва Толстого или падении Римской империи в первом веке новой эры, когда мой народ страдает от насилия немцев? Товарищи целыми днями просиживают в клубе, вместо того, чтобы ехать в глубинку, где сейчас они больше всего нужны. Да и язык лекций никуда не годится. Половину не поймешь…
– Нестор, – возразил ему Николай, – ты в Москве всего несколько дней, а берешься судить о нашей работе. Конечно, обстановку на оккупированной Украине не сравнить с более спокойной жизнью в Москве, но это спокойствие мнимое. Здесь полно своих трудностей. Большевики устроили террор против эсеров, а теперь взялись за нас. Если мы все разъедемся, как ты предлагаешь, по глубинкам, бросим рабочих на произвол судьбы, то все, что здесь еще осталось от анархизма, будет уничтожено в два счета.
– Я тут не видел людей, которые могли бы возродить наше движение. В своем уезде, до вступления немцев на Украину, мы сделали гораздо больше, чем вы тут. Ты, товарищ, сам об этом писал в своей газете.
Нестор всегда отличался своенравным характером и страшно не любил, когда ему перечили. Николай помнил это по тюрьме. За это надзирателя его постоянно били и бросали в карцер. Годы и Бутырская каторга не изменили его бурную натуру.
– Никто с этим не спорит, – продолжал Николай. – Немцы уничтожили все ваши начинания, а здесь все уничтожают большевики. В феврале они объявили об организации Красной Армии и пойдут на Украину вышибать оттуда немцев и Скоропадского. В случае их победы там установится точно такая же советская власть, как в России, с диктатурой Ленина и Совнаркома.
– Пока еще этот фронт раскачается... Украинские крестьяне больше не могут терпеть присутствие немцев. Они разорили всю деревню. Я тебе, товарищ Даниленко, писал в письмах, что у нас в Гуляй-поле был образован Комитет защиты революции, был и свой отряд Черной гвардии. Но немцы это – силища, их двумя – тремя отрядами не одолеешь. Мы уехали в Таганрог, провели там конференцию и решили снова собраться в Гуляй-поле в июне, чтобы серьезно взяться за немцев и гетмана.
– Зачем же ты приехал в Москву?
– Посмотреть, чем тут занимаются анархисты и можно ли ждать от них помощи. Теперь вижу: надо надеяться только на себя. Беседовал я с товарищем Туркиным. Больно и обидно смотреть на этого деликатного товарища, но еще обидней видеть в нем безвольного человека, с которым другие делают, что хотят, а он, как безвольное существо, не имея необходимого в его положении характера, не может постоять за себя.
– Ну, это ты зря, Нестор. В тебе живет многовековая обида крестьянина на городских жителей, которые, по мнению сельчан, жируют и бездельничают, и лишь они одни пашут и трудятся в поте лица. Ты глубоко ошибаешься. Анархисты в Москве немало сделали для того, чтобы развить и укрепить наше дело. До разгрома на многих предприятиях они пользовались не меньшим уважением, чем большевики или эсеры. И на счет Туркина ты неправ. Ты застал Леню в самый неподходящий момент, когда федерацию разгромили. Да, сейчас он занимается хозяйственной деятельностью, но в период войны и после февральской революции, находясь в Москве, он многое тут сделал не в пример другим.
– Ты на кого это намекаешь? – вскочил Махно, размахивая руками, так что Максимов с трудом усадил его обратно на место. – Вы все сбежали за границу, а мы с Аршиновым и другими товарищами сидели в тюрьме, закованные в кандалы.
– Это не дает тебе право оскорблять хороших людей.
– Ну, хорошо, допустим, ты прав. И все вы правы, но все равно я остаюсь при своем мнении. Задумывались ли вы над тем, почему мы отстаем от большевиков и эсеров, ну и остальных, кто там еще: меньшевики, бундовцы? Ответ самый что ни на есть простой: в силу анархических традиций, унаследованных от уважаемых основоположников анархизма. Наши ряды состоят из групп и группок, – заговорил он привычным для себя языком трибунного оратора, – они ничем организационно не связаны между собой и не несут никакой ответственности перед всем обществом. Весь их пыл состоит в том, чтобы агитировать массы за анархизм и толкать к революции. В то же время, отрицая организованное руководство этими массами, они обрекают людей, готовых отдать жизнь за анархические идеи, на бездействие и созерцание того, как это делают другие. В этом вы меня никогда не переубедите, – он оглядел всех с победоносным видом.
– Значит, Нестор, ты решил начать войну с немцами и гетманом? – спросил Максимов, не желая с ним спорить.
– Конференция решила, – недовольно сказал Нестор, ему хотелось еще порассуждать на больную для него тему об объединении анархистов, – я только поддерживаю и исполняю то, что поручают мне товарищи. Дело ответственное, одних только слов и желаний недостаточно. Так и Кропоткин мне сказал, когда я с ним встретился и поведал о наших планах: «Вы должны помнить, дорогой товарищ, что наша борьба не знает сентиментальности. Самоотверженность, сила духа и воли на пути к намеченной цели преодолеют все». Я этих слов никогда не забуду.
Махно много пил: Григорий принес из своей комнаты шестую бутылку с наливкой. Глаза Нестора горели нехорошим, желтым огнем.
– Так ты тоже с Украины? – неожиданно спросил он Николая.
– Из Ромен. Именно там мы с тобой и встречались последний раз.
– Да помню я все, помню, – отмахнулся Нестор.
– Но если помнишь, так я тебе вот что скажу как украинец украинцу. Сейчас на Украине полно разных отрядов. Все – патриоты и революционеры, а занимаются грабежами и еврейскими погромами. Я в Ромнах сталкивался с гайдамаками – настоящие бандиты, хотя в то время они были официальным войском Петлюры. Тебе придется бороться не только с немцами и Скоропадским, но и с этими отрядами. Ныне Украина – бурлящий котел.
– Мы со всеми справимся. Всех в этот котел и – баста, – воскликнул он, с силой ударяя кулаком по столу, так что вся посуда на нем подпрыгнула, а пустая бутылка свалилась на пол и разбилась. Глаза его снова вспыхнули демоническим огнем.
– Но ты не военный человек, – продолжал возражать ему Николай, – у тебя нет ни опыта, ни знаний.
– Ты, товарищ, не учитываешь одного: да, я – не боевой офицер, но я всегда добиваюсь своего, характер у меня такой, народ меня за это уважает и пойдет за мной, куда угодно. Соберу людей, организую школу офицеров. Армия будет, как у Николая II, – со штабом, полевыми командирами, связистами, разведкой, агентурой. Зря ты думаешь, я по России так долго ездил, н-е-е-т, все продумал: кого куда поставлю, но приказывать не буду, все на демократических началах, голосованием, как решит народ.
– А дальше что будете делать? – спросил Григорий, пытаясь понять: серьезный это человек или распелся тут соловьем под влиянием спиртного?
– Не понял?
– Что будете делать, когда немцев и Скоропадского прогоните?
– Создадим на Украине свою анархическую республику, будем строить социализм. Да что там Украина. Россия и все другие страны мира должны покрыться местными самоуправлениями, или Советами тружеников, что одно и то же. До прихода немцев мы готовили крестьян к жизни в свободных коммунах.
Он обвел всех своим тяжелым взглядом из-под бровей.
– А я люблю смелых, как ты, – сказал он Николаю и вдруг резким движением схватил его за галстук. – Не побоишься, если к стенке приставлю?
Николай ребром ладони ударил его по руке. Охнув от боли, тот вскочил и полез за пистолетом. Испуганные женщины и братец тоже вскочили. Игорь неожиданно для всех вытащил из кармана новенький браунинг. Татьяна ахнула.
– Тише, тише, друзья, – успокаивала их Ольга. – Вы, Нестор Иванович, лучше скажите, зачем вам Аршинов понадобился?
Нестор опустился на стул и, вытерев рукавом гимнастерки вспотевшее лицо, налил новый стакан наливки.
– Аршинов и Рогдаев – мои первые учителя. Я им верю, как самим себя. Н-н-настоящие революционеры. Хочу, чтобы они оба вели у меня в армии пропаганду, как комиссары у большевиков. Будем выпускать газеты, воззвания. Вот так. У меня все продумано.
– Что же вы, Нестор Иванович, про Ленина и Свердлова не расскажете? – вступила в разговор Татьяна, самая красивая из трех сестер. Ее огромные черные глаза смеялись и заигрывали с гостем. – Говорят, для простых смертных эти люди не доступны.
– Один товарищ, – Нестор неохотно начал свой рассказ, но по ходу его все больше воодушевляясь, – послал меня к Затонскому, чтобы он помог оформить документы на выезд из России, а я попал к Свердлову. Тот, узнав, что я с Украины, повел к Ленину, оказывается, Владимир Ильич любит общаться с простыми людьми. Я ему всю правду про крестьян и выложил. Он не сразу понял, что я – анархист, а когда понял, то спрашивает: «А зачем, товарищ, вам нужно развивать анархическое явление в жизни крестьянства?» «О, – отвечаю ему, – ваша партия его не развивает». Ленин сразу с подковыркой: «А во имя чего его нужно развивать? Во имя того, чтобы раздробить революционные силы пролетариата, чтобы открыть путь росту и развитию контрреволюции и, в конце концов, пойти самим и повести весь пролетариат на ее эшафот?» Я не сдержался и заметил ему, что анархизм и анархисты к контрреволюции не стремятся и не ведут к ней пролетариат. И стал доказывать, что без серьезной организации широкого масштаба мы не сможем организовать пролетариат и беднейшее крестьянство и, следовательно, потеряем все, что ими завоевано. Вообще интересно было с ним беседовать, человек широкой эрудиции, в курсе всех событий, но себе на уме. Потом он сказал при мне Свердлову: «Анархисты всегда самоотверженны, идут на всякие жертвы, но близорукие фанатики, пропускают настоящее для отдаленного будущего». Положил под конец в бочку меда ложку дегтя.
– Молодец, Нестор, правильно мыслишь, – искренне похвалил его Григорий. Николай молчал, он не мог успокоиться от дикой выходки Нестора.
– Вы, товарищи, на меня не обижайтесь, – горящие жаром глаза Нестора потухли и увлажнились. – Мы тут громко погутарили. Это только на пользу между людьми, которые делают одно общее дело. А Украина наша загибается. Душа болит, разрывается на части, что все над ней измываются. Я даже посвятил ей стихотворение. Хотите послушать?
– Конечно, – воскликнули в один голос сестры, и Татьяна одарила его томным взглядом и игривой улыбкой.
– В будущем я мыслю ее такой:

Где не было бы ни рабства,
Ни лжи, ни позора!
Ни презренных божеств, ни цепей,
Где не купишь за злата любви и простора,
Где лишь правда и правда людей…

– Неплохо получилось, – опять похвалил его Григорий.
– Теперь я должен доказать Ленину и Свердлову, что анархисты не бросают слов на ветер. Мы не только выгоним всех врагов, но возьмем власть в свои руки и построим нашу жизнь по своему собственному разумению.
Пришел Аршинов и, ссылаясь на позднее время, увел его.
– Интересный человек этот Махно, – задумчиво протянул Григорий, – только много в нем фанфаронства. Как тебе кажется, Коля?
– Выпил много. А на Украине он, действительно, успел проявить себя многими ценными начинаниями. Народ его слушает. Так что и с армией может получиться. Там уже есть одна такая одержимая – Маруся Нефедова, я тебе о ней рассказывал. Была хорошей художницей, устраивала светские приемы в Женеве и Париже, а теперь гуляет по всей Украине со своим боевым отрядом.

ГЛАВА 3

Костюк выполнил свою угрозу: на следующий день к дому Даниленко подъехал грузовик. Из него вылезли четверо вартовых. На стук в ворота вышла Марфа. Сунув ей под нос какую-то бумагу о конфискации имущества и рояля, Степан направился в дом.
– Ну, что, барыня, – сказал он с издевкой Елене Ивановне, – попользовались своим инструментом, теперь дайте и другим поиграть. Только как его отсюда вытащить? – задумался он, так как рояль не мог пройти через дверь. – Придется ломать стену.
Когда рояль в свое время привезли из имения Шаповалов, Илья Кузьмич разобрал часть стены между окнами. Как хозяин, он делал все аккуратно. Вартовые же так усиленно работали ломом, что вместе с кирпичом выбили обе рамы. Рояль вытащили и на веревках подняли в кузов грузовика, поцарапав полированную поверхность.
– Варвары, душегубы, чтоб у вас руки поотсыхали, – кричала на них Марфа, видя такое безобразное отношение к инструменту, но те только посмеивались.
– Оставь их в покое, Марфушка, – сказала Елена Ивановна, – все равно теперь он не наш.
– Так и их власть не вечная, завтра придут большевики и всех их повесят.
– Ты, тетка, говори, да не заговаривайся, –пригрозил ей Степан. – Тебе давно пора язык отрезать.
– Напугал, шут гороховый. Ты сам бандит, и власть твоя бандитская.
Покончив с роялем, Костюк приказал вартовым вернуться с ним в дом и собрать вещи, примеченные накануне: оставшиеся картины, настольные часы, торшер с россыпью рожков, саксонскую посуду Шаповалов, старинную люстру с хрустальными подвесками и многое другое из дорогого антиквариата Фальков. В этот раз ему еще приглянулся секретер Елены Ивановны, на который он раньше не обращал внимания. Пока вартовые упаковывали все награбленное в простыни и покрывала, он, как ребенок, открывал и закрывал многочисленные ящички в нем, забрав оттуда все ценные вещи и выбросив все ему ненужное. Секретер тоже отправили в кузов грузовика. С этим Костюк и уехал, обещав наведаться еще раз и произвести более тщательную «обструкцию» в шкафах и буфете.
В доме стало холодно, как на улице. Марфа побежала звать на помощь соседей. Пришли Дорошенко, дед и внук, зять деда Афанасия – Данило, еще двое мужчин, общими усилиями заделали дыру в стене, вставили рамы и стекла, поклеили обои. Агриппина тут тоже вертелась: охала и ахала, ругая на чем свет стоит своего «ненасытного» зятя.
Женщины испекли пирогов и после работы все уселись за стол. Агриппина принесла из дома вино, водку и три круга колбасы (из награбленных припасов Костюка). «Их там много, – весело объявила она, – все равно не заметит». Посидели и поговорили в своем домашнем кругу, как в былые годы. Елена Ивановна даже воспрянула духом, так ее тронуло участие и помощь соседей.
Лиза позвала Митрича в свою комнату.
– Аникий Дмитриевич, дорогой, – сказала она, вынимая из шкафа запечатанный конверт, – не в службу, а в дружбу, передайте это письмо с кем-нибудь из надежных людей в Александровск Марии Нефедовой. Я не знаю ее нынешнего адреса, но она человек известный, люди укажут, где ее найти, только чтобы оно не попало в чужие руки, иначе всем нам придется плохо. За это он получит мамин перстень, он стоит очень дорого.
– Есть у меня один человек, перевозит письма в Александровск, но в дороге всякое может случиться. Бандиты нападут и все, считай, пропало: и письмо, и перстень, и отправители.
– Попытка не пытка. А если найдет Марусю, то получит еще одно вознаграждение. Обещаю.
– Что же ты, дочка, втягиваешь старика в такие дела, да и у тебя дети малые. Ведь, если что, всем отвечать придется.
– Мы попали в такой круговорот, что, как говорится, пан или пропал. Сегодня рояль вынесли, завтра дом спалят или всех нас на улицу выгонят.
– Так ты надумала этих извергов… того? – догадался старик, так как имя Нефедовой постоянно мелькало в украинских газетах в связи с нападением на немцев и вартовых.
– Аникий Дмитриевич, добрая вы душа, не задавайте лишних вопросов, мы же теперь одна семья.
– Во грех ты меня втягиваешь, Елизавета Григорьевна, во грех. И Миколки нет тебя вразумить.
– Елене Ивановне и нашим – ни слова...
– Это уж как водится.
Дорошенко сейчас в городе был весьма востребованный человек. Почта на Украине давно не работала, люди передавали письма с надежными людьми, кто за большие деньги, а кто за продукты или дорогие вещи. Для многих ловкачей это стало прибыльным делом, своего рода коммерцией. Но особо ценную почту доверяли только проверенным «курьерам», и кто мог найти и порекомендовать их, как ни почтальон Дорошенко, работавший на своем месте почти 40 лет и знавший в лицо многих машинистов, проводников, торговцев и торговок, чиновников и служивых людей. Через них передавали и письма, и деньги, и посылки, за что те, конечно, получали от заказчиков неплохое вознаграждение, да и сам Митрич не оставался в накладе.
Был среди них один человек, часто ездивший в Александровск по делам своей ремесленной артели. За дорогой перстень он охотно согласился взять письмо Лизы. Через неделю Митрич сообщил Лизе, что посыльный вернулся. Конверт передан лично в руки адресата.
Теперь Лиза каждый день с нетерпением ждала возвращения Марфы из города, ходившей на базар за покупками или продавать вещи, – о чем говорили люди. Та охотно передавала ей слухи и сплетни, но все было не то, что интересовало Лизу.
И вот Ромны облетело известие: исчезли три городских начальника: Костюк, Устимович и Щербина. Заметили это не сразу. Они и раньше надолго пропадали, уезжая с карательными отрядами в села или проводя где-нибудь дни и ночи в загуле («яшкались с бабами», как язвила на этот счет Агриппина). Прошла неделя, вторая, третья. Тут спохватились и их родные, и самое главное немцы, которым те потребовались для новых карательных экспедиций.
Поползли разные слухи. Кто-то вспомнил, что последний раз видел Степана в корчме в компании гайдамаков. Кто-то говорил, что Устимович и Костюк сидели в клубе с двумя красивыми приезжими женщинами. Командир расквартированного в городе полка оберст Нейман утверждал, что последний раз видел всех троих в ресторане с немецкими офицерами, но не из их полка. Он велел провести расследование и объехать с дознанием все соседние села, но троица, как в воду, канула.
Спустя месяц Митрич передал Лизе письмо, полученное из Александровска, как он говорил, по «голубиной почте», то есть через надежных людей. Оно было от Маруси Нефедовой. «Ну, что, подруга, – писала Маруся, – просьбу твою выполнила. Дела разворачиваются так, что скоро всех погоним отсюда поганой метлой. Нестор был в Москве, видел кое-кого (Лиза догадалась, что Колю), разговаривал с ним и нашел в нем полное взаимопонимание. Они с Волиным задумали в Харькове новое дело. Ждать осталось недолго».
– Откуда письмо? – поинтересовалась Елена Ивановна, видевшая, что Лиза разговаривала в саду с Аникием Дмитриевичем.
– От Маруси Нефедовой, помните, ко мне приезжала художница из Парижа, подарила духи от Шанель? И эта бумага также пахнет. Пишет о своей жизни в Александровске, немцы их там замучили.
– Она, кажется, отрядом командует?
– Об этом молчит: дело все-таки секретное. Еще пишет, что анархист Махно, тот с которым Коля сидел в тюрьме, был в Москве и видел кое-кого. Думаю, что Колю.
– Ты уверена?
– Конечно, иначе бы она указала кого.
– Слава богу, значит, он благополучно добрался до Москвы. С Володюшкой не пропадет.
Дорошенко, конечно, догадался, что исчезновение роменских начальников каким-то образом связано с Лизиным письмом в Александровск. И, когда она хотела передать артельщику еще одно вознаграждение за услуги, посоветовал этого не делать.
– Елизавета Григорьевна, – сказал он, – народ нынче догадливый пошел, может сообразить, что к чему, тогда нам с вами несдобровать.
– Наверное, вы правы, – согласилась Лиза, с благодарностью целуя старика в обе щеки.
– Пуще всего теперь надо опасаться Ганки, – добавил растроганный старик. – Дюже поганая жинка. Будет ходить по городу, вынюхивать у всех, как ищейка.
– Пусть ходит, а много будет знать, туда же отправится.
Митрич покачал головой: что же это с людьми творится, если даже такие милейшие создания, как Лиза, говорят и думают о мести.
И сразу стало спокойней жить. Караул около дома исчез. Немцы, зная, что в их летней кухне и погребах, ничего нет, кроме бочек с соленьями, перестали к ним наведываться.

* * *
После встречи с Махно Николай загорелся желанием как можно скорей уехать на Украину. Он постоянно говорил Володе, что невозможно тут жить, не зная, что происходит дома (почта с Украины по-прежнему не приходила). Брат часто посылал через каких-то знакомых письма в Ромны, Екатеринослав и Киев. Дальнейшая их судьба была не известна, ответы не приходили.
В конце августа Володе передали письмо с Курского вокзала. Оно было от мамы, с вложенными в него запиской от Лизы и фотографиями. Узнав об этом, Николай немедленно к нему примчался. Володя заставил его сначала прослушать письмо мамы.
«Дорогие мои сыночки, – писала Елена Ивановна. – Вся душа истосковалась по вам. Пишем вам с Лизой каждую неделю, и не знаем, доходят ли до вас эти письма, поэтому на всякий случай повторяю то, о чем сообщала раньше.
В Ромны приезжал на пять дней Миша. Оказывается, он защитил магистерскую диссертацию и преподает в университете "Теорию государства и права". Был грустный: у них сильно больна чахоткой Ангелина Ивановна. Много гулял в саду, помогал, как мог, с одной рукой по хозяйству. Привез семейный альбом с карточками и большую фотографию Катюши в рамке. На прощанье долго обнимал и целовал всех нас, как будто расставался навсегда.
Ребята в Екатеринославе работают и учатся, – сообщала мама дальше. – Дашиного отца австрийцы убили за то, что он показал им кулак, а заодно с ним пристрелили и женщину, присматривавшую за ним. Даша долго не хотела переезжать в родной дом, но все-таки переехали, чтобы не платить лишние деньги за чужую хату. Гриша женился на студентке агрономического техникума Надежде Хромченко. Намерен вернуться и работать в Киеве или Харькове. На лето уехали вдвоем в экспедицию куда-то в Тюменскую губернию, место ссылки Александра Меншикова.
Не хотела вас расстраивать, но не могу ни написать. Костюк со своими вартовыми вывез у нас почти всю мебель, рояль, все картины и много ценных вещей, в том числе и Лизиных родителей. Когда выносили рояль, разобрали часть стены и обратно ее не заделали. На помощь пришли соседи, стену восстановили. В комнатах стало пусто. Особенно жаль рояль бабушки Екатерины Михайловны. Немцы поставили его в свой клуб и барабанят на нем с утра до вечера. Без музыки очень грустно, зато больше читаем вслух. Лиза иногда поет а капелла.
Вскоре после этого злодеяния Костюк и его дружки Устимович и Щербина куда-то пропали. То ли сбежали из города, то ли их убили, до сих пор остается загадкой. Я надеялась, что Ганка вернет все, что Степан у нас забрал, но она ходит злая и, по словам Агриппины, почему-то винит в исчезновении мужа и его друзей нашу семью. Я уж думаю, бог с ним с этим добром, лишь бы нас не трогали.
Живем своими тихими радостями. Ваня Дорошенко усиленно ухаживает за Олесей. Хороший будет муж, но ей сначала надо окончить гимназию и дождаться, когда немцы уйдут, чтобы все родные могли собраться на свадьбу. Да покою видно не бывать. Скоропадский объявил поголовную мобилизацию всех лиц от 15 до 35 лет, под нее попадает даже Коля, не говоря о младших братьях. Белые билеты не признаются.
Я знаю, что Коля рвется к жене и детям, но ты уж, Володя, его останови. Его дочки – нам всем большая радость на старости. Олечка уже встает в кроватке, во всю гугукает и смеется. Вера ходит хвостом за Марфой, помогает ей копать и пропалывать огород, иногда Лиза отпускает ее вместе с ней на базар».
Наконец Николай принялся за Лизино письмо, читая его вслух. Она тоже писала о детях, Костюке, Марусе Нефедовой, которая очень «успешно выполнила одну ее просьбу. «Ты, конечно, догадываешься, какую?»
– Ну, ну, любопытно, что за просьба? – оживился Володя.
– Наверное, попросила Марусю «убрать» из города эту троицу, и та исполнила ее просьбу. А вот подожди, что она пишет о Махно, я о нем тебе как-то рассказывал. Он здесь был, встречался с Лениным и Свердловым. «У Махно, – читал он дальше, – пока он отсутствовал, немцы сожгли дом и расстреляли брата, инвалида войны. Теперь понимаешь его настрой? Он организовал отряд, который стал тут грозной силой. К нему стекается масса людей.
Не дождусь той минуты, кода мы снова будем вместе. У Елены Ивановны опять волнения в связи с мобилизацией в армию Скоропадского. Так что ты пока оставайся в Москве. Завидую Володе, что он рядом с тобой, и вы можете часто видеться. Целую и люблю вас обоих. Большой привет Елене и мальчикам».
– Да-а-а, – задумчиво протянул Володя. – Почему мама решила, что Миша приехал к ним прощаться? Куда они могут уехать, раз больна Ангелина Ивановна? Н-нет, мама зря себе это внушила.
В комнату заглянула Елена.
– Что там пишет мама?
– Разное. Она и Лиза шлют привет тебе и мальчикам.
– Спасибо. Тетя Паша приготовила вам ужин. Будете в столовой или принести сюда?
– Принеси сюда. Сейчас мы немного отметим это дело, – подмигнул Володя брату, когда Елена ушла, и вытащил из ящика квадратную бутылку с коньяком.
Елена сама все принесла, расстелила на углу стола большую накрахмаленную салфетку, налила кофе в чашки. Володя с благодарностью поцеловал ее в щеку. Николай, не знавший о сложных отношениях между супругами, считал их идеальной парой.
– Ну, как ваша организация? – спросил Володя, когда они с удовольствием пропустили по три рюмочки отличного коньяка от очередного пациента «из бывших», спасенного профессором. – Оставили вас в покое?
– Видно, что ты не читаешь газет или читаешь непонятно что. Большевистские официозы «Правда» и «Известия» регулярно сообщают о «злодеяниях» анархистов и их арестах. Не хотел тебе говорить: за мной и моим соседом Максимовым постоянно следят чекисты. Нагло стоят около дома и ходят следом, как шпики при царизме.
– Переезжай ко мне. Здесь за тобой не посмеют следить.
– Их ничто не остановит. Только напугают твоих родных и вахтершу, которая из любви к тебе раскланивается со мной, как с самым важным господином.
– Не господином, а товарищем. Она обожает советскую власть, обеспечившую ее работой и комнатой в подвале нашего дома. А Жмудский-то, помнишь, меня вызывали к нему по поводу камней в почках и желчном пузыре, погиб при мятеже эсеров. Трудно представить, как он с такой полнотой и одышкой участвовал в операции.
– Стал хорошей мишенью. Видишь, ты все-таки в курсе разгрома эсеров. Скоро нас всех изживут. Будут одни большевики со своей муштрой: «Встать!», «Сесть!», «Налево!», «Направо!» Тошно, братец ты мой, тошно, хочется, как Чацкому, бежать отсюда, куда глаза глядят.
– Из Москвы я тебя все равно не отпущу, не могу – мамин приказ.
– Сам подумай, кто меня возьмет в армию с моими легкими.
– Если людей нет, то и с такими легкими возьмут. Им все равно, лишь бы было, кому их власть защищать.
– Зато, говорят, гетман не вмешивается в дела партий. Здесь совсем невозможно работать.
– А твой Максимов?
– Он надеется тут восстановить работу, но есть другие товарищи, готовые ехать со мной. Верней собралась группа людей, чтобы осуществить наши планы.
– Все бессмыслица. Планы рухнут. Большевики доберутся и туда.
– Это еще как посмотреть.
– Упрямый, как черт. Был и остался таким. Не забудь сообщить о своем отъезде, а то у тебя все решается в последнюю минуту.
– Это будет не так скоро.

* * *
Наконец Николай и Волин приняли твердое решение: ехать в Харьков. Австрийцы уже бежали на родину, немцы пока оставались на Украине, но особенно не вмешивались в ее общественно-партийную жизнь. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы возобновить на Украине деятельность анархистов и осуществить давно задуманное ими дело: объединить все анархические течения в одну организацию – Конфедерацию анархистов Украины «Набат». Пора покончить со всеми разногласиями, выработать общий план борьбы с врагами революции.
Многие товарищи в Москве поддерживали их намерение. Но были и противники объединения. Григорий Максимов убеждал Николая и Всеволода, что анархисты-коммунисты займут в конфедерации главенствующее место и погубят синдикалистское движение: он твердо верил только в синдикализм и собирался в ближайшее время провести Всероссийскую конференцию анархистов-синдикалистов.
Кто-то, как в прежние времена, упрямо твердил, что анархистам не нужна единая организация, другие, наоборот, приветствовали эту идею, говорили о необходимости создать анархистскую партию, ссылаясь на Кропоткина, когда-то ставившего об этом вопрос. Кто бы там что ни говорил, Волин давно разработал документы к созданию КАУ «Набат» и вез их в своем чемодане.
Аршинов колебался с поездкой, считая, что пока, большевики их окончательно не прижали, нужно продолжать работу в Москве. Возглавляя “Московский союз идейной пропаганды анархизма”, он организовывал лекции, издавал литературу и готовил к выпуску полное собрание сочинений Кропоткина.
Туркин не решался бросить своих родных и в то же время не знал, чем заняться в Москве, где применить свои силы. Махно был прав: погром анархистов его сломал.
В конце октября они выехали в Харьков группой в восемь человек. Провожала их большая компания друзей, обещавших вскоре последовать за ними.
На вокзал приехал Володя с подарками для родных. Отругал брата за то, что тот так неожиданно собрался, и он не успел ничего толком подготовить, хотя и без того притащил три короба с вещами и продуктами.
– Ты хоть разрешение на выезд и въезд оформил? – спросил он озабоченно.
– Зачем? Эта такая волокита, как-нибудь обойдемся. А ты мне опять тяжестей надавал, ну, как я с ними буду делать пересадку на границе?
– Ничего, вас много, помогут. До Екатеринослава, я знаю, ты потом доберешься, постарайся и к Мише съездить. И мне чаще пиши, авось, хоть одно письмо дойдет.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ПЕТЛЮРА СБРОСИЛ ГЕТМАНА

ГЛАВА 1


Жестокие дела часто влекут за собой еще более страшные и непредсказуемые события. Теплым майским утром, когда в Киеве солнце уже пригревало по-летнему и все кругом цвело и благоухало, вселяя радужные надежды на тихую, безмятежную жизнь, конец войне и кровавой междоусобице, где-то в районе Подола раздался мощный взрыв. Он был такой силы, что даже на Крещатике во многих домах зазвенели стекла и вылетели рамы и двери. Звук повторился еще и еще раз, как будто в той стороне разгорался бой, строчили пулеметы и рвались шрапнели. В небо взметнулся огромный столб пламени с черным дымом, запахло гарью. Думая, что это наступают большевики, а именно такую канонаду устроили пять месяцев назад войска Муравьева, горожане в панике попрятались по домам. Вскоре выяснилось, что на Лысой Горе взорвался склад с порохом и снарядами, и пожар не могут остановить.
Днем поползли слухи, что огонь подошел к баллонам с ядовитыми газами. Если они взорвутся, то все жители отравятся и погибнут, как это было на войне во время химических атак. К счастью, баллоны не взорвались, а, может быть, их там и вовсе не было – у страха глаза велики. Дома вокруг склада продолжали гореть, среди местных жителей было много раненых. Через несколько дней взрывы и пожары прекратились, небо снова стало бездонно-голубым, улицы ожили, на Крещатике появились крестьянки с тюльпанами и гиацинтами.
Немцы попытались провести расследование, кто устроил этот акт, но так ничего и не добились.
Однако этот город не знал покоя. 30 июля днем на углу Екатерининской улицы и Липского переулка были убиты бомбой фельдмаршал Эйхгорн и его адъютант Дресслер. Сам террорист не пострадал и остался на месте происшествия, чтобы его арестовали. Им оказался левый эсер Борис Донской, в прошлом матрос Балтийского флота. Так эсеры отомстили фельдмаршалу за русских пленных солдат, которых он, по приезде на Украину, посылал в рядах своих войск усмирять украинскую революцию, а тех, кто отказывался это делать, — расстреливал и вешал на крестах и виселицах. Еще своим поступком Борис хотел поднять украинцев на борьбу с оккупантами.
Через неделю смельчака казнили на площади перед Лукьяновской тюрьмой. Его тело с надписью: «Убийца фельдмаршала Эйхгорна» два часа висело на телеграфном столбе, приводя в ужас и без того перепуганных на смерть киевлян.
Только люди успокоились, как надвинулась новая опасность: появился очередной претендент на украинский «трон» Симон Петлюра. При гетмане он дважды сидел в тюрьме. Второй раз Скоропадский его выпустил по настоянию немецких социалистов, депутатов Рейхстага, считавших, что тот содержится в заключении только за то, что он – социалист. Гетман взял с Симона «слово чести», что он не будет участвовать в борьбе против него. И напрасно: уже на следующий день тот выехал в Белую Церковь и начал группировать вокруг себя людей, недовольных немцами и гетманом. Скоропадский больше не удовлетворял ни землевладельцев, ни офицеров, когда-то поддержавших его в прогрессивных стремлениях и поставивших во власть. Больше всего им возмущались простые крестьяне, у которых он отобрал назад помещичью землю. Решив его свергнуть, все украинские политические партии объединились в Украинский национальный союз.
Немцам теперь тоже было не до Скоропадского. В Берлине вспыхнула революция, и Германия подписала соглашение с союзниками о капитуляции. «Друзья и помощники» заспешили домой. Пользуясь этим, Украинский национальный союз избрал Чрезвычайное правительство Директории во главе с Винниченко и Петлюрой. Собрав довольно приличные силы гайдамаков и сечевиков, Симон двинул их на Киев. Там оставался еще гарнизон в три тысячи человек, состоявший из русских юнкеров и офицеров и германских частей, не успевших отбыть на родину.
В ночь на 15 декабря начался артиллерийский обстрел города. По мере продвижения петлюровцев к центру на улицах завязывались тяжелые бои. Первый штурм защитники гетмана. смогли отразить, но после подхода новых отрядов Петлюры Киев пал, а с ним и Скоропадский, продержавшийся у власти восемь месяцев.
В эту ночь Ангелине Ивановне было совсем плохо: она хрипела и задыхалась, но никто не отважился к ним прийти: ни их семейный доктор Терешкин, ни кто-либо другой из знакомых врачей. Доктор Пантюхов, живший когда-то в их доме, исчез вместе со всей семьей и сыном, связавшимся с большевиками. На следующий день Михаил сам привез Терешкина, предложив ему за визит удвоенный гонорар. Еще летом врачи говорили родным, что больная вряд ли переживет зиму, но благодаря заботе и дорогим лекарствам, которые с трудом удавалось доставать, она держалась. Была надежда, что обстановка на Украине нормализуется, и можно будет на все лето уехать в Крым или на курорт за границу.
Терешкин вспрыснул Ангелине Ивановне два укола: со снотворным и лекарством. Кашель успокоился, больная уснула. Михаил повез доктора обратно.
Как только перестрелка стихла, Мария стала одеваться, чтобы пойти в Софийский собор: поставить свечи и заказать молебен отцу Иоанну о здравии матери.
– Машенька, ты куда? – спросил ее убитый горем Петр Григорьевич.
Мария смутилась
– Догадываюсь, ходишь к отцу Иоанну. Подожди, – он вынул из шкатулки деньги. – Передай ему от меня, скажи, чтобы простил и как следует помолился за нашу маму.
Обливаясь слезами, Мария выбежала за дверь. День был морозный, ясный. Купола Софийского собора, хорошо видные с их улицы, отливали золотом. И она уже отсюда начала читать молитву о здравии и исцелении больных.
Собор был хорошей мишенью для тех, кто входил в город, его обстреливали издалека, не жалея снарядов, на нем была масса разрушений, но он по-прежнему непоколебимо стоял во всей своей красе.
Служба в эти дни шла по-разному: то через день, то раз в неделю. Отца Иоанна не было. Взяв в лавке свечи, она ставила их по кругу у икон, и у каждой горячо молилась. У иконы Святого Пантелеймона опустилась на колени и уже без всякой молитвы, как безумная, повторяла одну и ту же фразу: «Святой Пантелеймон, вылечи нашу маму, вылечи, пожалуйста, мы тебя все слезно об этом просим».
Кто-то тронул за ее плечо. Это был отец Иоанн, за ним стоял папин слуга Андрей. По их лицам Мария поняла – случилось самое страшное: мамы больше нет. Поднявшись с колен, она уткнулась отцу Иоанну в грудь и зарыдала.
– Крепись, дочка, крепись, – сказал протоиерей, обращаясь к ней по-отечески и ласково гладя по голове.
Мария протянула ему пакет с деньгами и передала просьбу отца простить его.
– Бог его простит, – тихо вымолвил тот, возвращая пакет. – В этой жизни ничего даром не проходит, каждый рано или поздно отвечает за свои поступки. Привозите Ангелину Ивановну сюда, я ее отпою и провожу с вами на кладбище.
На следующий день бои в городе продолжались. Женщины остались дома, и они вчетвером: Петр Сергеевич, его брат, Михаил и слуга Андрей отвезли гроб в собор.
Отец Иоанн не спеша провел отпевание. Мужчины собрались выносить гроб, но оказалось, что извозчик с повозкой для гроба и две пролетки, нанятые на целый день и стоявшие здесь с утра, исчезли. Отец Иоанн предложил оставаться всем в соборе, пока не прекратится обстрел. Тронутый участием прежнего соратника, Петр Григорьевич расплакался. Он был совершенно растерян от горя и того, что происходит в городе. Как будто над ним уже сейчас, в этот день и час, свершался Страшный суд за все его прегрешения.
– Да, мой сын, – утешал его протоиерей, растроганный встречей с раскаявшимся бывшим другом и соратником, – потеряли мы Россию, а с ней и Украину, вряд ли здесь теперь восстановится покой.
Михаил отлучился на некоторое время домой предупредить жену, что они вернутся поздно.
Вечером, когда выстрелы несколько стихли, отец Иоанн послал дьячка за двумя извозчиками из прихожан, и те не посмели отказать самому протоиерею. Тот, как обещал Марии, поехал с ними на кладбище. Страшная это была картина, когда при свете самодельного факела косматые мужики-могильщики опускали гроб в яму и засыпали ее землей. Метались тени деревьев, кричали перепуганные спросонья птицы.
В отель, на поминки по усопшей отец Иоанн отказался ехать. Он заметил, что Сергей Григорьевич, в отличие от старшего Рекашева, держится высокомерно и терпит присутствие протоиерея только ради такого скорбного случая.

* * *
Через четыре дня бои кончились. Симон Петлюра второй раз торжественно вошел в Киев со своим войском – гайдамаками, с длинными чубами на бритых головах и в разноцветных жупанах. «Что это за шуты гороховые к нам пожаловали, – смеялись в толпе, – мы их уже однажды бачили, откуда они опять повылазили?»
Как и каждая предыдущая власть, Директория, начала свою деятельность с поборов, грабежей, расправы с неугодными лицами и погромов. И еще – с восстановления украинской старины. Вышел приказ об уничтожении в городе всех русских вывесок и замене их на украинские. В витринах магазинов появились плакаты с длинноусыми батьками в национальной одежде, державшими в руках жирных гусей и поросят. Подписи под ними обещали людям богатую и красивую жизнь: «Так тепер будуть жити всі українці. Це вам обіцяє сам Симон Петлюра».
Такие же батьки в распахнутых кожуках, под которыми виднелись вышиванки, в шароварах и оботах, расхаживали по улицам, строго следя за тем, чтобы все вокруг гутарили только на рiдней мове. Стоило кому-нибудь, забывшись, произнести слово по-русски, как на него набрасывался недовольный гайдамак, угрожая нагайками, особенно доставалось евреям и русским буржуям, «понаехавшим» из Совдепии при Скоропадском и жившим при нем весьма вольготно.
Поборы с евреев быстро перешли в погромы, распространившиеся по всему городу и его окраинам. Никогда еще не было такого дикого издевательства над евреями, как при правлении Петлюры. Бесчинствовали и гайдамаки, и всевозможные банды, делавшие набеги на город при каждой новой власти. На улицы страшно было выходить. Днем и ночью там слышались крики и выстрелы, а утром находили обезглавленные и изуродованные трупы.
В одну из таких ночей во сне умерла нянюшка Евдокия Христофоровна. Для всех она была родным и близким человеком. Снова отвезли гроб в Софийский собор, отец Иоанн, хорошо знавший эту благочинную прихожанку, отпел ее и проводил вместе с родными на кладбище. На этот раз младший Рекашев и там, и там отсутствовал, сказавшись больным, и, действительно, какое ему было дело до чужой няни.
Дела Сергея Григорьевича шли в гору. Когда-то он был в хороших отношениях с Петлюрой, занимаясь вместе с ним украинизацией полков в российской армии, а затем и на Украине. Придя к власти, Петлюра вспомнил о нем и порекомендовал новому премьеру Владимиру Чеховському поручить ему какой-нибудь ответственный комитет при военном министерстве. Теперь Сергей Григорьевич не расставался с родовой саблей, нося ее постоянно на боку, как носил, наверное, их далекий предок, полтавский сотник Василий Забудько. Старший брат не одобрял его связь с Петлюрой, помня амбициозные выступления того при Грушевском и том же Винниченко.
– Сережа, – внушал он ему, – неужели ты не понимаешь, что Петлюра – самый слабый политик из всех, что мы имели за последнее время на Украине. Дай бог, если он продержится три месяца. На нас наступают Красная Армия и Деникин, они в два счета его разобьют. Что ты тогда будешь делать?
– Нам с тобой вместе надо думать, что делать, – неожиданно заявил тот. – Ты сам еще недавно предлагал бежать в Европу. И чем раньше мы это сделаем, тем будет лучше, пока в Крыму находятся войска союзников.
Петр Григорьевич молчал. Теперь, когда здесь появилась могила его жены, ему не хотелось покидать Киев, но надо было думать не о себе, а о членах своей семьи.
– Петя, – неожиданно задался вопросом младший брат, – я все думаю, почему на Украине такое творится? Ведь так хорошо все начиналось, были великие планы, люди, настроенные патриотично. Всего-то и нужно было: жить, как мы хотим, ни от кого не завися.
– Сами наделали полно глупостей, а теперь ищем виновных.
– Ты имеешь в виду немцев?
– И их тоже. Знаешь, как в детской сказке: посадил дед репку, выросла она большая. Тянет дед, потянет, вытянуть не может. Позвал дед бабку, Тянут вдвоем, потянут, вытянуть не могут и т. д., пока не прибежала самая маленькая – мышка. Так и у нас, на Украине. Все тянут, потянут ее, а вытянуть к новой жизни никак не могут, забыли про мышку. А мышка-то это – народ, о котором никто не заботится, хотя и прикрывается его именем. Меня после смерти Лины бессонница одолевает. Вот я от нечего делать и размышляю по ночам о том, о сем. Мы в своем «Союзе русского народа» меньше всего думали о народе и больше всего его мучили. То же самое делают все нынешние властители. Симон люто ненавидит и большевиков, и евреев, и крестьян. Вся деревня от него стонет и поддерживает атаманов-разбойничков. И Добровольческая армия со своей контрразведкой хочет вернуть прежние порядки для того, чтобы опять мучить народ, нашу несчастную, маленькую мышку. Про большевиков и вспоминать нечего.
– По-моему, ты впал в нездоровую сентиментальность. Твоя несчастная мышка под названием народ устроила вторую революцию и давно вытащила репку. Только ей этой репки мало. Она съела и бабку, и дедку, и внучку с Жучкой, и нас с тобой съест, если мы вовремя отсюда не сбежим. Пока я при делах у Петлюры, могу для всех нас подготовить документы и вывезти в Крым. Надо бежать отсюда без оглядки, а, когда все уляжется, можем вернуться назад.
– Как мне Михаила Ильича еще уговорить?
– Поставь перед ним вопрос ребром: или едет с нами, или пусть остается один?
– Маша его не бросит. И Катя захочет остаться, а я без них не поеду.
– Я сам с Машей поговорю и напущу на нее жену и дочь.

ГЛАВА 2

После смерти Ангелины Ивановны Петр Григорьевич стал часто захаживать в Софийский собор: выстаивал службу, затем они с протоиереем Иоанном поднимались наверх и пили чай, когда молча, а когда вступая в философские беседы.
На 40 дней Ангелины Ивановны Рекашев заказал большую панихиду, надеясь отстоять ее вместе с Марией и Катей, но в эти дни Киев опять переживал наступление новых войск – теперь уже большевиков, двигавшихся со стороны Броваров и Дарницы. Несколько суток подряд канонада не утихала ни днем, ни ночью.
Вечером Петр Григорьевич один пробрался к Софийскому собору. Протоиерей, не зная, когда они придут и придут ли вообще, когда такое творится в городе, час назад отслужил заупокойную панихиду по Ангелине Ивановне, и сейчас один наверху чаевничал.
– Присаживайтесь, сын мой, – сказал он, сгребая со стола крошки хлеба и аккуратно отправляя их в рот. – Сейчас мы с вами выпьем что-нибудь покрепче за упокой Ангелины Ивановны. Тут одни господа-офицеры еще при гетмане оставили мне в благодарность за службу целый ящик «Смирновской» водки. Иван (дьячок) обменивает ее на рынке на хлеб и колбасу.
Они выпили, не чокаясь по рюмке водки, очень хорошей, такой, что была когда-то до войны.
– Ванюша, – крикнул он молодому дьячку, – будь любезен, принеси чашку для Петра Григорьевича.
Отец Иоанн, видимо, успел хорошо выпить до него, был оживлен и расположен к разговору. Подождав, когда Иван поставит перед Рекашевым чашку и нальет туда заварку и кипяток из самовара, продолжил свой рассказ об офицерах.
– Так вот эти господа решили пробираться к Деникину на Дон. Был среди них заместитель вашего брата по кадетскому корпусу Черепанов Михаил Васильевич, тоже когда-то пребывал вместе с нами в «Союзе русского народа». Вы должны помнить его, высокий такой, крепкий, с крупным лицом, здоровым юношеским румянцем. К самостийности Украины и ее украинизации относится отрицательно, хотя родился в Киеве и всю жизнь прожил здесь. Мы, говорит, непременно отвоюем у большевиков Россию и восстановим монархию. И Украину не бросим. Я ему говорю: «Украина теперь другая. Ее просто так не возьмешь, только кровью». А он мне: «Надо будет и кровью зальем». Слово в слово, как пишут большевики в своих листовках.
Помолчав и не получив ответа от Рекашева, продолжал.
– Вот и мы когда-то с вами провозгласили борьбу с евреями. Прочно она застряла в умах людей, раз они до сих пор кричат: «Бей жидов, спасай Россию!»
– Мало били. И не добили. В правительстве у Ленина одни евреи: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Цюрупа, а здесь Гамарник, Горвиц, Крейсберг. Теперь они нам мстят. Троцкий-Бронштейн – сам сатана.
– В России началось гонение на церковь и священнослужителей. Из школьной программы изъят Закон Божий и Основы вероучения. Тихону прямо во время торжеств, связанных с 200-летием храма Христа Спасителя, вручили повестку явиться в ревтрибунал. Он не пошел: понял, что оттуда уже не вернется. Других хватают без всяких повесток и – в каталажку. Да и у нас они творили невесть что… На самого митрополита Владимира руку подняли, растерзали, как собаку. Царство ему небесное, – он медленно и размашисто перекрестился, – и монахи- Иуды к тому злодеянию руку приложили, нашептали большевикам, что он золото прячет.
– Говорят, Муравьев после пребывания на Украине устроил где-то мятеж, и большевики его расстреляли.
– Неуправляемый был человек, опасный для общества. Да и Петлюра, что тут вытворяет? Опять тюрьмы переполнены, кругом ложь, предательство, обман, сосед боится соседа, слуги выдают своих хозяев. А еще разврат, похоть, блуд. Во что превратили землю русскую.
Отец Иоанн взял со стола Евангелие в старинном кожаном переплете с серебряным окладом.
– А ведь здесь все сказано об этих нехристях.
В книге лежала закладка. Открыв ее в этом месте и не заглядывая в текст, полузакрыв глаза, он стал читать по памяти: «Итак, все будут поступать по своей собственной воле, и дети наложат руки на родителей; жена предаст своего мужа на смерть, а муж приведёт жену свою, как виновную, в судилище; господа по отношению к своим слугам будут бесчеловечными деспотами, а слуги по отношению к господам будут питать дух неповиновения; никто не будет чувствовать уважения к седине старца, а красоту юношескую никто не будет жалеть. Храмы Божие будут обращены в обыкновенные дома и повсюду последует разрушение церквей; Писания будут в пренебрежении, а песни врага всюду распеваться. Блудодеяния, прелюбодеяния и клятвопреступления наполнят землю, и чародейства, волшебства и прорицания быстро и усиленно последуют вслед за ними. Вообще со стороны тех, которые будут только казаться христианами, будут воздвигнуты лжепророки, лжеапостолы, колдуны, губители, злодеи, обманывающие друг друга, прелюбодеи, блудники, хищники, корыстолюбцы, клятвопреступники, клеветники, ненавидящие друг друга. Пастыри будут как волки; священники будут любить ложь; монахи будут иметь пристрастие к мирскому; богачи проникнутся духом, чуждым милосердия; начальники не будут оказывать помощи нищему; сильные удалят от себя щедрость; судьи лишат праведного правды и, ослепляемые дарами, будут склоняться на сторону несправедливости».
Закрыв книгу, протоиерей посмотрел на Рекашева. Тот сидел с потухшим, окаменевшим лицом.
– Да, мой друг, – промолвил отец Иоанн с горечью, – к этому нечего добавить.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

МАХНО ПОДНИМАЕТ НАРОД

ГЛАВА 1


Пока анархисты раздумывали, как себя вести после разгрома и работать в новых условиях, другая мощная партия в России, эсеры, начала решительное наступление на большевиков, действуя так же, как в царские времена, – устраняя видных советских деятелей. Ими были убиты член президиума ВЦИК и Петроградского комитета РСДРП(б) Моисей Володарский, глава Петроградской Чека Моисей Урицкий, отличавшийся особой жестокостью к арестованным. В Москве террористка Каплан совершила покушение на самого Ленина. Затем, желая спровоцировать войну с Германией, эсеры убили германского посла графа Мирбаха. Убийство посла стало сигналом для начала левоэсеровского мятежа в столице, за которым последовали антисоветские выступления на Восточном фронте и вооруженные столкновения в Петрограде и других городах.
Указания ЦК партии левых эсеров открыто ориентировали ее рядовых членов на подготовку и проведение террористических актов, восстаний в деревнях и частях Красной Армии. Особую надежду они возлагали на крестьян. Но те уже сами начали повсюду действовать. Не желая терпеть непопулярные меры в виде продналогов, национализации земли и передачи ее крестьянским коммунам, а больше всего – произвол ЧК и красноармейцев, жители сел и деревень поднимали восстания и создавали партизанские отряды для борьбы с советской властью. В центральной России не было ни одной губернии, где бы ни полыхали костры антибольшевистских выступлений. Фактически началась открытая война деревни с городом.
По мере распространения продразверстки поднялась и вся Украина. Там еще во время немецкой оккупации и гетманщины образовалось множество партизанских отрядов. Ни тогда и ни сейчас, когда объявились новые враги в лице большевиков, белой армии и Директории, свободолюбивые потомки запорожских казаков не хотели мириться с теми, кто отнимал у них хлеб и покушался на их свободу. По бескрайним просторам степей гуляли десятки, а то и сотни боевых отрядов, возглавляемых народными атаманами.
Однако частая смена власти, разгульная жизнь, легкая нажива при налетах на города, еврейские поселения и немецкие колонии постепенно привели к тому, что многие из них утратили свою первоначальную революционную сущность, предали интересы народа. Кое-кто из них успел послужить и Украинской Раде, и Директории, и Добровольческой армии (Илья Струк даже получил от Деникина чин полковника), и даже большевикам. И только анархист Нестор Махно, объединивший к тому времени вокруг себя десятки разрозненных партизанских отрядов и отколовшихся от других армий воинских частей, смог перевести народно-освободительную борьбу в организованное революционное движение со своей идеологией и своим планом строительства общественно-экономической жизни в освобождаемых им районах.
Сначала его имя мелькало в новостных сообщениях наравне со всеми. Потом ему стали уделять все больше внимания, признавая его повстанческую армию самой грозной силой в борьбе с немецко-австрийскими войсками и гетманщиной, а затем с Петлюрой и Деникиным. Сам Махно не уставал повторять на митингах и в воззваниях, что повстанцы стремятся освободить от всей этой контрреволюционной нечисти Украину, установить на ее территории единственно справедливый анархический строй. «Мы победим, – говорил он, – но не для того, чтобы следовать примеру прошлых лет и вручать нашу судьбу какому-то новому хозяину, а для того, чтобы взять ее в свои руки и строить наши жизни по своему собственному разумению и пониманию правды».
На освобождаемых им от врагов территориях создавались вольные трудовые советы крестьянских и рабочих депутатов – органы самоуправления, независимые от какой-либо центральной власти и партийных организаций. Люди получали свободу, землю и возможность самим распоряжаться и управлять своим хозяйством так, как они считали нужным. Ни одна политическая партия не находила у них поддержки, а их агитаторы со своими программами встречались враждебно. Такая же участь постигла и советскую власть.
Народные массы упорно шли своим путем, игнорируя государственные органы большевиков, разгоняя их комбеды, чрезвычайные комиссии и продотряды. В самом Гуляй-Поле власть не решилась организовать ни одного советского учреждения. В других местах такие попытки приводили к кровавым столкновениям. Повсюду эта чуждая людям власть терпела крах.
В военном отношении повстанческая армия тоже была необычной. Махно сам изобрел тактику, которая позволяла простым мужикам одерживать победу над превосходящими силами противника. Верхом и на пулеметных тачанках (легких рессорных экипажах с установленными на них пулеметами: это тоже было изобретение Нестора) его бойцы стремительно передвигались из одного района в другой, вселяя ужас и страх в сердца врагов. Крестьяне сообщали им обо всех передвижениях вражеских частей, давали продукты и свежих лошадей. Благодаря этому махновцы могли преодолевать по сто верст в сутки, оставаясь неуловимыми.
Если же враг оказывался сильней, и бойцы попадали в безвыходное положение, они закапывали оружие в лесах и оврагах и расходились по домам, принимаясь за повседневные хозяйские работы и ожидая очередного сигнала от штаба, чтобы извлечь из тайников свои ружья и пулеметы и снова вступить в бой. Несомненно, их успехи зависели и от исключительных достоинств Махно. Этот дерзкий когда-то и темпераментный анархист оказался талантливым командиром, сочетавшим железную волю с необыкновенной личной храбростью.
Помня встречу с Махно в Кремле, Ленин с интересом следил за его успехами на Украине, мечтая о ее освобождении не меньше, чем сам Нестор, ибо там были хлеб, мясо, сахар и главное – уголь, которые, несмотря на их активный вывоз в Германию и Австро-Венгрию, все еще оставались в избытке. «А что я вам говорил, батенька, – обращался он к Свердлову, просматривая ежедневные военные сводки, – в простом мужике заложены великие силы. Он и Григорьев (руководитель еще одной крупной армии, одно время поддерживавший большевиков) помогут нам установить на Украине советскую власть».
Однако военный нарком Троцкий доказывал Ленину, что Махно со своими анархическими взглядами и стремлением установить на освобождаемой им территории анархический строй представляет немалую, если не большую, угрозу советской власти, чем другие ее враги. Лев Давыдович ненавидел и не понимал крестьянство, называл его несознательным буржуазным классом, настаивал на применении к нему самых жестких мер. Владимир Ильич тоже видел эту опасность, но, учитывая тяжелую экономическую обстановку в стране, был более осторожен в своих оценках крестьянских вожаков.
– Пока идет гражданская война, и он и Григорьев бьют наших врагов, – убеждал он Троцкого, – мы должны их всячески поддерживать. С их помощью наши войска в оккупированных областях встречают как освободителей. Потом можно изменить свою политику, но делать это очень осторожно. Для поощрения их обоих можно наградить орденами Красного знамени. Это притупит их бдительность. Помните, что нам нужен украинский хлеб и уголь. Без них революция погибнет.

ГЛАВА 2

Поезд медленно полз по степи, вырывая из темноты то будку стрелочника, то застывшую на переезде телегу с лошадью и задремавшим возницей, то плетень с навешанными на него глиняными горшками и кастрюлями. Милый сердцу украинский пейзаж, который не способны изменить никакие политические потрясения. Такой плетень и глиняные горшки встретишь в каждом украинском дворе, сразу вспомнишь мать, самого себя в детстве, братьев, когда они после обеда все вместе начищали до блеска такие же горшки и кастрюли и вешали их на колья старого забора. «Это и есть частица твоей родины и тебя самого», – умилялся Николай Даниленко, смотря в окно и уносясь в приятные воспоминания.
Через каждые полчаса поезд останавливался, надолго замирая, хотя не было ни встречных составов, ни следовавшего за ними курьерского поезда, чтобы уступить ему дорогу. Любую непредвиденную остановку пассажиры связывали с налетом местных бандитов. Больше всего почему-то боялись махновцев, говоря, что они на месте расстреливают непонравившихся им людей или увозят их в неизвестном направлении. Тут сидевший напротив Николая крестьянин заявил, что никто не имеет право наводить «напраслину» на Махно, который не позволяет обижать простых людей.
– А ты, почем знаешь? – накинулась на него соседка, дважды подвергавшаяся нападениям бандитов и теперь дрожавшая от страха, когда поезд останавливался, и наступала непривычная тишина, еще больше наводившая на людей страх своей непредсказуемостью.
– Знаю, так как сам с ним знаком, а сейчас еду к нему в Гуляй-поле на II съезд Советов.
– Вы едете на съезд, – оживился Николай. – Я тоже туда еду. Вы откуда будете?
– Из села Василевка, что под Харьковым. Слыхали о таком?
– Нет, не слышал.
– Величать-то тебя как?
– Николай Даниленко, из «Набата».
– А меня – Федосий Середа.
– Я, граждане-товарищи, о Махно знаю не понаслышке, – заявил Федосий, польщенный всеобщим вниманием. – Помните весну, когда к нам пришли немцы? Все говорили: цивилизованная нация, культурный народ, а они самые настоящие бандиты, похлеще Круга или Зеленого. Грабили нас каженный день, не оставили даже зерна для будущего посева.
– Ты, давай ближе к делу, – не выдержал один из слушателей. – Про немцев мы и сами знаем, они и у нас грабили и насильничали. Так если бы они одни, а то и большевики этим занимались, и григорьевцы, и петлюровцы…Им всем жрать подавай, а нам с голоду пухни. Думают, деревня резиновая…
– Так и я о том же, – охотно согласился Федосий. Пламя от плошки со свечей освещало его худую фигуру, бледное лицо, реденькую рыжую бородку. – Только вы все терпели, а мы собрались с мужиками и перебили варту и немецкую охрану. Тут, знамо дело, нагнали карателей. Те уж поиздевались над нами вволю, село подожгли, всех, кто не успел разбежаться, поубивали. Махно в это время находился в наших местах. Приехал со своими командирами, денег дал, чтобы новые хаты поставили, своих бойцов выделил со строительством подсобить.
– Тю, – разочарованно протянул его сосед справа, косоватый мужик в засаленном овчинном тулупе. – Я думал, ты к нему в армию подался.
– Конечно, подался, только меня быстро ранили в левое колено. Нога теперь не сгибается, замучила окаянная, – он вытянул вперед свою больную ногу и слегка ее поглаживал. – В партизанах у нас все мужики. Так теперь на нас большевики давят. Новое украинское правительство с энтим, как его главным у них …
– Христианом Раковским, – подсказал Николай.
– Да, чтоб ему не ладно было, Раковским, решили отобрать у нас помещичью землю и отдать ее новому хозяину — уездному земотделу. Что ж это выходит? То сами призывали взять землю у помещика, теперь в приказном порядке отбирают ее, да еще в свои коммуны и совхозы загоняют. Нет, такая продажная власть нам не нужна.
– То были большевики, а теперь пришли коммуняки, хотят своими чрезвычайками уничтожить все крестьянство.
– Кто же свою землю отдаст обратно? Наши мужики тоже ее не отдадут, – подал кто-то голос в проходе.
– У вас ее силой отберут.
– На-ка, выкуси, так мы ее и отдали. Костьми ляжем, а свое родное не отдадим.
– Так вот, товарищ Даниленко, – невозмутимо продолжал Середа, возвращаясь к своему рассказу. – Командируя меня на съезд, наши крестьяне просили узнать у делегатов и самого товарища Махно, что нам теперь делать. Мы не хотим входить в ихние коммуны и гнуть спины на большевиков. «Если съезд даст на эти коммуны добро, – сказали они мне, – лучше не возвращайся обратно: набьем тебе морду».
– Так и сказали?
– Именно так. И набьют. Народ у нас крутой.
– А сами, без помощи других решить не можете?
– Дело больно серьезное. Махно лучше видать.
– Большевики возьмут полную власть и загонят вас в коммуны силой, – гудит в проходе прежний голос (из-за плохого освещения Николай не мог рассмотреть его лица). – Сам Ленин дает такие указания Раковскому.
– Ишь, ты, какой умный. Ну, нет, крестьяне этого не допустят. Знаем мы эти коммуны: половину отдай туда, половину сюда, а тебе от жилетки рукава. Да еще нагло заявляют, что для общего блага.
– Обращайтесь с нами по-человечески, дайте нам все, что нужно: мануфактуру, обувь, сеялки, плуги и берите себе взамен, что вам нужно. Зачем же силу применять? Мы вам сами хлеб отдадим.
– Видать, еще не приходили до вас продотряды, они вам дадут мануфактуру – свинец в лоб.
– … или красного петуха.
– Я буду работать, а другой — лежать, и из одного котла со мной есть! Хай вони здохнуть зі своєю коммуной!
– Кажуть, що власть народу, а сами выбырають партийных и прысылають в волости незнайомих людей на должности.
Федосий пересел ближе к проходу. Его монотонный голос, в конце концов, усыпил Николая. Проснулся он от тишины. На нижних полках никого не было. Федосий спал наверху, откуда раздавался его могучий храп. Поезд стоял на крупной, хорошо освещенной станции. Неужели Екатеринослав? Прижавшись к стеклу, он увидел знакомое здание вокзала. Здесь к нему могли присоединиться Волин, Барон и Яков Алый, выступавшие сейчас в городе с лекциями. Сам он собирался побывать у братьев на обратном пути.
Открыв окно, Николай высунул голову, чтобы подышать свежим воздухом, и остолбенел: у входа в вагон стояла группа людей в кожаных куртках и фуражках. Чекисты! В коридоре послышался возмущенный голос Барона.
– Ну, погодите, сволочи, вы у меня еще попляшете. Всех к черту перестреляю.
Николай выглянул в коридор. Там шли все трое анархистов.
– Арон, Сева, Яша, – позвал он, – идите сюда.
Барон никак не мог успокоиться, встряхивал головой, как будто его кто-то дергал за веревку. Сева, наоборот, ничего не мог сказать, он где-то простудился и потерял голос. Но и так было ясно: большевики им чем-то сильно досадили.
– Что случилось? Выкладывайте, – сказал Николай, когда поезд тронулся, и все немного успокоились.
– ЧК запретила нам выступать, – сказал Барон, все еще встряхивая головой от возбуждения. – Лекции анархистов и эсеров у них объявлены «антисоветскими». Еще до нашего приезда они арестовали 50 человек: анархистов и эсеров. Мы пошли разбираться в городской Совет и получили от ворот поворот.
– Знакомая история, действуют, как в Москве.
– На следующий день, я отправился в Нижнеднепровск, а Сева и Яков – в Каменку. Надеялись там выступить. Тоже ничего не вышло.
– ЧК все время за нами следила, вечером мы вернулись в Екатеринослав, а ночью нас арестовали в гостинице и отправили в тюрьму.
– Произвол, самый настоящий произвол, – вмешался в их разговор Федосий Середа, свесив вниз свою рыжую бороду.
– Ты кто такой? – уставился на него Арон, готовый сейчас растерзать любого, кто попадется ему под руку.
– Это наш человек, – успокоил его Николай, – едет на съезд. А дальше что было?
– Из федерации позвонили какой-то партийной гранд-даме, нас освободили и привезли на этот поезд.
– Дама – Нина Трофимова?
– Она, кремень-баба, – кивнул головой Алый. – Там и твой брат Сергей заправляет. Тоже неприятный тип. Только ты, Коля, не обижайся. Говорю, как есть. Терпеть нас не может.
– К сожалению, это так, – согласился Николай.
– Мы с Севой и Яковом решили после съезда остаться у Махно, все равно большевики работать не дадут, – сказал Арон. – А ты, как?
Николай растерялся. Он знал о желании Барона и Волина перебраться к Махно, они об этом говорили давно. Барон сам в начале германской оккупации организовал отряд и успел повоевать с немцами, правда, недолго. Его кипучая натура не знала покоя, он не мог усидеть на месте. Привлекало и другое: Махно воевал под анархистским знаменем и нес в массы анархические идеи. Чем не шанс установить на освобождаемой от врагов территории анархический строй? Исполком «Набата» тоже подумывал о том, чтобы слить свою деятельность с партизанским движением (свои надежды он одно время связывал и с другой армией – Григорьева), но большая работа велась и на предприятиях, бросать ее Николай не собирался.
– Нет, – сказал он удрученно, так как ему не хотелось расставаться с друзьями, – я пока останусь в Харькове. Будь что будет.
– Тогда поможешь Фанни выехать в Гуляй-поле.
Поезд опять остановился и надолго застыл посреди голой степи. Увидев, что никакой опасности со стороны ЧК нет, друзья постепенно успокоились и, примостившись, кто куда мог, заснули. Николай уже выспался и думал о словах Якова, сказанных о Сергее. Брат за последнее время сильно изменился, стал раздражительным, злым. Когда, Николай первый раз появился в Екатеринославе после возвращения из Москвы, встретил его неприветливо. Даша в этом момент возилась с детьми в комнате, они одни сидели на кухне.
– Ну, что, – грубо спросил он, – вас из России выгнали, теперь вы сюда приехали разлагать народ?
– Не говори глупостей, никто нас не выгонял, – возмутился Николай не столько словами Сергея, сколько его тоном. – Нас предали, расстреляли, обозвали контрреволюционерами, хотя анархисты принимали в революции самое активное участие и до сих пор пользуются у рабочих большим уважением.
– Анархисты плодят бандитов и грабителей. Махно воюет под знаменем анархизма, а ведет себя как все остальные атаманы-самозванцы.
– Если он самозванец, то зачем ваш Ревком позвал его на помощь, когда Петлюра занял Екатеринослав?
– Позвали потому, что в то время не знали, что он из себя представляет. Его отряды занимались мародерством и насилием, а потом быстро сбежали.
– Я слышал другое. Ревком объявил себя единственной властью и начал организацию учреждений, не допуская туда представителей Махно и других партий. Эсеры потребовали создать новый Ревком. Вы желаете властвовать одни, не понимая, что народ хочет видеть во власти людей, которым доверяет, а не тех, кто навязывает им свою волю силой. Ты же не можешь не понимать опасность для крестьян декретов о продотрядах и загранотрядах?
– Почему же? Они вполне оправданы: иначе не накормить город и не остановить спекулянтов. Я читал твои статьи о рабочем контроле на российских заводах. Это вредные идеи, они мешают партии восстанавливать промышленность. Мы идем вперед, а вы нас упорно тянете в никуда.
– Что-то не видно, чтобы вы шли вперед. Общее положение Екатеринослава и губернии печально. Заводы стоят. Люди сидят без зарплаты, всем недовольны.
– Вы своими выступлениями и сеете это недовольство. На Украине вам не позволят проводить свою агитацию, ваши федерации скоро разгонят.
Николай был ошарашен его злостью. Сергей ненавидел анархистов, а вместе с ними и его, родного брата. Что с ним случилось? Чужой человек, если не сказать хуже, – враг.
Николай быстро с ним распрощался и, не отвечая на вопросы выскочившей из соседней комнаты Даши, захлопнул дверь. С тех пор, бывая в Екатеринославе, он ни разу с ним не общался, передавая Даше деньги и подарки от родных через младших братьев.

* * *
В Гуляй-Поле их встретил «набатовец» Марк Черняк. Все уселись в повозку. Бородатый возница Федор в длинном овчинном тулупе, подпоясанном широким кушаком, как заправский городской кучер, весело покрикивал на лошадь, легко бежавшую по ровной шоссейной дороге (село находилась от станции в семи верстах). По краям ее тянулись окопы, заваленные соломой, – остатки сражений махновцев с немцами.
Въехали на центральную улицу. Здесь, как в любом большом селе, были двухэтажные каменные дома, магазины, парикмахерская, кинематограф, красное здание гимназии, из-за крыш виднелись купола церкви. Стороной объехали шумевший базар. Вполне мирная, провинциальная жизнь, если бы не наличие большого количества вооруженных людей, напоминавших о том, что здесь находится штаб большой армии. Бойцы увешаны пулеметными лентами, при саблях и пистолетах. Одеты, кто во что горазд: немецкие и австрийские шинели, овчинные полушубки, волчьи шубы, на головах – фуражки, кубанки, папахи, каракулевые пирожки.
Съезд открывался в три часа дня в здании Совета депутатов. Делегатов было много, почти 250 человек. В качестве гостей пригласили большевиков и матросов из Одессы и Севастополя. Последние выделялись своей формой, но больше всего – самодовольным выражением лиц: все моряки считали себя главными участниками октябрьских событий 17-го года. Около подъезда духовой оркестр играл «Марсельезу» и военные марши. Махновские командиры, прибывшие с фронта, встречали людей на крыльце, пожимали руки, говорили приветливые слова. Махно еще не было. Его ждали с минуту на минуту.
В вестибюле Николай встретил Марусю Нефедову. Вот кого он не ожидал здесь увидеть. Из газет он знал, что еще недавно в Москве над ней проходил суд Революционного трибунала. Ее обвиняли в дискредитации советской власти, неисполнении приказов, незаконных реквизициях и грабежах. Это был уже второй суд над ней. В прошлый раз ее обвинили в грабежах и насилии, собирались расстрелять, но, благодаря заступничеству Антонова-Овсеенко и Дыбенко, знавших ее как боевого, отважного командира, оправдали и сняли все обвинения. Теперь обвинения были намного серьезней: Маруся подняла голос на самих большевиков.
– Тебя оправдали? – спросил он, радостно обнимая ее и рассматривая ее одежду: она была в черном мужском пиджаке, поддевке и шароварах, на голове красовалась высокая каракулевая шапка-папаха.
– Черта с два. Обвинения в реквизициях и грабежах сняли. Все остальное оставили в силе и запретили полгода занимать командные должности. Хожу вот у Махно в заведующих детскими учреждениями.
– Неужели это правда, что пишут о тебе в газетах? Ты и – ограбление магазинов с убийствами? Не укладывается в голове.
– Все это ложь большевиков. Связалась с ними, а они требуют полного подчинения, я и взбунтовалась. Хотя, конечно, случаются и грабежи, и убийства. Это же война. Попробуй, удержи ребят, когда они после боя входят в большое село или город. К тому же и есть хочется. За красивые глаза тебя никто не накормит.
– Спасибо, что откликнулась на Лизину просьбу.
– Это ты насчет тех дружков, которых мои ребята убрали?
– Они унесли из дома все ценные вещи, рояль, твою акварель…
– Можно вернуть, только скажите.
– Все равно растащат, не эти, так другие, а нас еще больше возненавидят.
Заседание начали без Махно. Он появился в президиуме, когда кончили обсуждать повестку дня. Незаметно войдя из боковой двери, присел у края стола. В зале его заметили и бурно захлопали. Нестор нахмурился и, продолжая сидеть, поднял руку; видно было, что такие овации ему не по душе. Кто-то предложил передать ему председательство, но он отказался, сославшись на то, что ему нужно постоянно держать связь с фронтом и придется выходить. Его назначили почетным председателем; руководить заседанием продолжал Борис Веретельников. После московской встречи Николай видел Махно в третий раз, и каждый раз удивлялся, насколько он изменился с тех пор, как стал командиром огромной армии. От того пьяного фанфаронства не осталось и следа. Мало того, что Нестор осуществил, казалось бы, неосуществимую задачу – поднять чуть ли не пол-Украины на борьбу с немцами, гетманом, а теперь и Деникиным, он твердо придерживается анархистских взглядов, и никто и нечто не может поколебать их.
… Обсуждали текущий момент. Веретельников как основной докладчик рассказал, что недавно ездил в Россию с надеждой «найти там свободу и духовный простор», а нашел лишь полный разгул угнетения, тяжелой зависимости рабочих и крестьян от начальства свыше. Теперь и на Украине партийная бюрократия, этот вновь вернувшийся на шею народа привилегированный класс издевается над крестьянами, узурпирует права рабочих, не дает никому свободно дышать. Прежняя деспотия власти как была, так и осталась.
В том же духе были и остальные выступления. Махновцам было обидно, что в конце января, исходя из общих интересов борьбы с Петлюрой и Деникиным, они заключили союз с советской властью. Надеялись получить от командования помощь в виде одежды, оружия, боеприпасов, но так ничего и не дождались.
Махно тоже выступил с большой речью. Осветил положение на Украине, поругал большевиков, но сказал, что, пока они борются с буржуазией и теми, кто ее защищает, они должны поддерживать новую власть. Каждое его слово люди впитывали в себя, как воздух.
– Как же практически должны поступить мы, революционные повстанцы, – горячо говорил он, – чтобы наша борьба принесла нам желанные плоды, настоящую свободу и подлинное равенство? Выступать ли против существующей власти в целях ее свержения и установления другой, «лучшей», как говорят меньшевики и левые эсеры? Нет и нет! Всякое свержение власти сейчас вызовет к жизни другую власть, не лучшую, а скорее худшую. Не в замене одной власти другою найдет народ свое избавление от позора рабства и гнета капитала, но лишь в устройстве жизни, при которой вся полнота власти находится у самого трудового народа и ни в какой степени не передается какому бы то ни было органу или политической партии...
Неожиданно глаза его вспыхнули, и он решительно взмахнул правой рукой, как будто рассек саблей невидимого для всех врага или ударил его нагайкой.
– Здесь много говорилось о преступных действиях большевиков на Украине. Так вот, эти товарищи-большевики должны знать: если они идут из Великороссии к нам помочь в тяжелой борьбе с контрреволюцией, мы должны сказать им: «Добро пожаловать, дорогие друзья!». Если они идут сюда с целью монополизировать Украину, мы скажем им: «Руки прочь!».
Эти слова окончательно определили настроение делегатов. Они выразили недоверие правительству советской Украины, которое крестьяне «не избирали», а получили в виде назначенцев из Москвы, и заявили о полной самостоятельности Советов на местах. Созданный на съезде Районный военно-революционный Совет крестьян, рабочих и повстанцев – высший исполнительный (но ни в коем случае не властный) орган всего движения, должен был выполнять наказы и постановления съездов и ведать всеми общественно-политическими и военными делами. В любую минуту съезд мог этот Совет распустить и избрать новый.
В предпоследний день решался один из главных вопросов, ради чего и был созван съезд: о мобилизации людей в повстанческую армию. В тот момент она насчитывала около 20 тысяч бойцов-добровольцев, изнуренных непрекращающимися боями с деникинскими войсками и другим противником. Нужны были свежие силы.
Ставя этот вопрос на усмотрение делегатов, Махно волновался. Все попытки мобилизации населения Центральной радой, Скоропадским и большевиками кончались провалами. А здесь еще весна на носу. Крестьяне ждут не дождутся начать посевные работы и получить летом хороший урожай.
Говорили долго и горячо: о пустых амбарах, о голоде, о том, что война и без того унесла всех мужиков: в селах остались бабы с детьми да старики. Кто будет пахать и сеять, если в армию уйдут последние мужики? Им возражали, что амбары пустые из-за немцев и карательных отрядов гетмана, а теперь пришли новые вороги – деникинцы. Эти еще больше ненавидят крестьян, отнимают у них землю, восстанавливают власть прежних хозяев и землевладельцев, как при Скоропадском. Не дашь им отпор, так они поставят всю деревню на колени. Свои проблемы вносят и большевики, которые на свободных от белых территориях создают совхозы. Выйдя на трибуну, Федосий Середа просил делегатов дать его сельчанам ответ, что делать с этими совхозами. «А вот, что делать, - вскочил со своего места Веретельников, - гнать этих коммуняков с их совхозами в шею, а землю разделить между крестьянами».
Все это время Махно молчал, хмурил лоб и чертил что-то на бумаге. На кону стоял вопрос не только о жизнедеятельности повстанческой армии, но и о его личном авторитете: верят ли ему люди, пойдут ли за ним до конца или вверх возьмут собственные интересы? Съезд ему верил. Выплеснув все свои эмоции, делегаты проголосовали за всеобщую, добровольную и уравнительную мобилизацию жителей свободного района. Никто не принуждает их вступать в повстанческую армию, каждый действует так, как подсказывает ему совесть. Но всем должно быть понятно, раз съезд вынес такое постановление, значит, армия крайне нуждается в своем пополнении. Уравнительная же означало то, что крестьяне всех сел и волостей будут поставлять бойцов на равных основаниях.
Вечером Махно принял «набатавцев» в штабе – красивом двухэтажном кирпичном здании с балконами, украшенном тяжелыми черными знаменами. Довольный, что Барон, Волин и Алый, самые уважаемые анархисты, решили у него остаться, он долго пожимал им руки. На Николая бросил свой острый взгляд исподлобья.
– А ты, Даниленко, не надумал?
– Пока нет. В Харькове полно работы.
– Опять в Харькове, – недовольно буркнул Нестор, – поймите вы, наконец, что здесь сейчас идет основная работа. Лекторы, агитаторы нужны в каждом полку, каждой роте, каждом взводе. Не хватает листовок и номеров газеты. Провели удачно бой, – давай листовку. Проиграли – разъясни каждому, почему какой-то петлюровский или деникинский отряд смог нас одолеть, покажи бойцам наши промахи. Для этого вы мне все тут нужны, весь ваш «набатовский» актив. Троцкий вон выпускает свою газету «Путь к свободе», нам ее подбрасывает, людей смущает. Мы должны отвечать ударом на его удары... И Аршинову давно пора приехать. Все кормит меня обещаниями.
– Нестор, ты на нас не можешь обижаться, – возразил ему Николай. – Мы тебе помогли с типографией, прислали наборщиков, печатников, вагон бумаги.
– Мне этого мало. Нужны грамотные люди, нужен еще один печатный станок, а для печатанья в полевых условиях – бостонки. Мы боремся под знаменем анархизма, а многие крестьяне не имеют о нем никакого понятия.
– Хорошо, постараемся прислать еще станок и людей. Ну, а насчет бостонок, честно тебе скажу, не представляю, где их взять.
– Скоро вся левобережная Украина будет наша, – гнул свое Махно. – Здесь будет центр всей работы. «Набат» перейдет сюда.
– Не торопи, Нестор, события. Этот момент еще не наступил.
– И так видно: большевики на вас и эсеров наступают. Вчера арестовали лекторов, завтра арестуют ваш актив и начнут атаку на конфедерацию. Они и нас терпят, пока мы сдерживаем Деникина. Подлейшие твари, – воскликнул он в сердцах. – Идемте, покажу вам село и потом ко мне, на ужин.
Гуляйпольцам было чем гордиться: в селе находилось три гимназии, высшее начальное училище, с десяток приходских школ, детские коммуны, много мельниц и маслобоен, разные предприятия, госпитали. В одной из гимназий они зашли в класс литературы. На стене висели художественные портреты Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Шевченко, рядом – современные поэты Блок и Есенин. Поймав удивленный взгляд Николая, молоденькая учительница, сама недавняя выпускница гимназии, сказала, что эти портреты по ее просьбе нарисовала Маруся Нефедова.
– Вы и Есенина знаете?
– Да. Мне нравятся его стихи. Товарищи, зная об этом, раздобыли где-то старую московскую газету «Знамя труда» * (*Левоэсеровское «Знамя труда» 11 июня 1918 г., в день принятия декрета о комбедах, опубликовало есенинский «Сельский часослов»; газета закрыта после левоэсеровского мятежа в июле 1918 года) с его «Сельским часословом». Вы читали его?
– Нет, даже не слышал о таком, – Николай переглянулся с товарищами. Те тоже пожали плечами. – Эту газету давно закрыли.
– Удивительно то, – девушка покраснела, смущаясь присутствием Махно и гостей, – что удалось его напечатать, ведь он направлен против новой власти. «Где моя Родина, – восклицает поэт с горечью, – где Русь, что с ней случилось, что над нею сделали?» Хотите, прочитаю отрывки? Нестор Иванович, вы не торопитесь?
– Читай, – сказал Нестор, довольный, что его учительница обскакала городских интеллектуалов.

О солнце, солнце,
Золотое, опущенное в мир ведро,
Зачерпни мою душу!
Вынь из кладезя мук
Страны моей.

Каждый день,
Ухватившись за цепь лучей твоих,
Карабкаюсь я в небо.
Каждый вечер
Срываюсь и падаю в пасть заката.

Тяжко и горько мне...
Кровью поют уста...
Снеги, белые снеги –
Покров моей родины –
Рвут на части.
На кресте висит
Ее тело,
Голени дорог и холмов
Перебиты...

Волком воет от запада
Ветер...
Ночь, как ворон,
Точит клюв на глаза-озера.
И доскою надкрестною
Прибита к горе заря:

Исус Назарянин
Царь Иудейский


О, красная вечерняя заря!
Прости мне крик мой.
Прости, что спутал я твою Медведицу
С черпаком водовоза...

Пастухи пустыни –
Что мы знаем?..
Только ведь приходское училище
Я кончил,
Только знаю библию да сказки,
Только знаю, что поет овес при ветре...
Да еще
По праздникам
Играть в гармошку.

Но постиг я...
Верю, что погибнуть лучше,
Чем остаться
С содранною
Кожей.

Гибни, край мой!
Гибни, Русь моя,
Начертательница
Третьего
Завета.

Девушка читала с большим чувством, расставляя те акценты, которые вкладывал в каждую строчку и каждое слово сам поэт.
– Наш человек, – воскликнул Нестор, находясь под сильным впечатлением от этих строк, – прямо в душу заглянул. А как верно сказано: «Верю, что погибнуть лучше, чем остаться с содранною кожей». Это про нас. Надо этот Часослов отдать в типографию. Пусть размножат и раздадут бойцам.

ГЛАВА 3


Утром Федор на той же повозке отвез Николая на станцию. Он рассчитывал вскоре быть в Екатеринославе, однако, проскочив без приключений Александровск, поезд остановился посреди степи и так простоял несколько часов. Никто не знал в чем дело. Только в два часа дня выяснилось, что Екатеринослав занял большой отряд григорьевцев, отколовшийся от своей армии. На подступах к городу стоят эшелоны с артиллерией и пулеметами. «Вот так оказия, – расстроился Николай, – неделю назад там никого не было, а теперь пожаловали «гости».
Люди стали обсуждать, что делать дальше. Возвращаться назад, не имело смысла, да и далеко, стоять здесь не только бесполезно, но и опасно: если восставшие будут отступать в эту сторону, то разнесут их поезд на части. Послали делегацию к машинистам. Те ждали указаний из Александровска.
Наконец по вагонам прошел кондуктор, объявив, что поезд пойдет на Кременчуг, минуя Екатеринослав. Ехать было одно мученье, каждую минуту поезд останавливался, в вагоны влезали подозрительные люди с ружьями, спрашивали документы, но больше заглядывали в корзины и отбирали из них то, что им понравилось. Все молчали, провожая их ненавистными взглядами.
Один только старик в белом тулупе и сам весь белый (с белой бородой и белыми заросшими бровями), когда у него потребовали показать, что он везет, стал испуганно оправдываться.
– Та що ж я везу, ничего такого я не везу. Трошки яичек, трошки сала. Сродственница у меня в Боголюбове... Вельможие пане, вы все-таки по-божецки, не все берите...
– Мовчи, – толкнула его в бок жена.
– А що у тебе під яйцями, мабуть гранати?
– Та що ви пани, – перепугался на смерть старик, – беріть хоч все, для таких шанованих людей мені нічого не наде.
– Все і візьмемо, нас багато, а ти один, – сказал, нагло улыбаясь, здоровый детина с широким лицом и мутными от пьянки глазами, и забрал у старика корзину. Тот даже не сопротивлялся, лишь бы его самого не трогали.
– От дурень, – зашипела на старика жена, – я ж тобі казала: мовчи. Тепер все через тебе з голоду помремо.
Старик не выдержал и заплакал.
За Екатеринославом Николай приготовился к выходу и на повороте, когда поезд замедлил ход, спрыгнул вниз. Далеко впереди горело зарево Брянки. Ориентируясь на него, он пошел в ту сторону и вскоре оказался на окраине Чечелевки.
Поселок были занят войсками. На улицах горели костры. Григорьевцы, одетые, как и махновцы, во что попало, спали вповалку на земле или приводили в порядок оружие.
На 3-ей Чечелевской улице небольшая толпа жителей угрюмо слушала григорьевского оратора – высокого худого мужика в длинном черном пальто и остроконечной теплой шапке, смахивающего своим видом и одеждой на монаха. И говорил он так же странно, как будто обращался с амвона к верующим.
– Труженик святой! Божий человек, посмотри на свои мозолистые руки и оглянись кругом; повсюду неправда, ложь и насилие. Ты – царь земли, ты кормилец мира, но ты же и раб, благодаря святой простоте и доброте твоей… Если ты дорожишь своей свободой, бери власть в свои руки…
Дождавшись, когда оратор закончит свою смутную речь, Николай вместе с толпой дошел до дома брата. Калитка была заперта изнутри. На стук вышла Даша – в теплой кофте, накинутой на ночную рубашку, с распущенными волосами.
– Коля! – в голосе ее послышалось разочарование. – Я думала Сережа, выскочила, не одевшись. Идем в дом. Как же ты тут очутился, кругом бандиты…
– Приехал из Александровска, а где Сергей?
– Его второй день нет. Как ушел позавчера на совещание в ревком, так и пропал. Сердце всю ночь болело, боюсь, не случилось ли чего.
– Ребята с ним?
– Не знаю. Проходи сразу на кухню, накормлю тебя. Держу все горячим для Сережи.
Пока он умывался, она поставила на стол в чугунках борщ и отварную картошку.
– Ешь, не стесняйся.
– Попробую пробраться в город. Где находится Ревком?
– Был в отеле «Астория» на Екатерининском проспекте, теперь не знаю…
– Это где, что-то новое…
– «Пальмиру» и «Бристоль» знаешь?
– Знаю.
– Увидишь напротив них пятиэтажное здание. Только, как ты проберешься, если кругом солдаты? Артиллерия гремит, не переставая. Нам еще на окраине везет, а там, поди, все дома разрушены.
– Кто же с ними воюет? Я был у Махно на съезде, его армия в другом месте…
– Наши рабочие отряды и студенты. У Сережи ноги болят, еле ходит и туда же полез. Что за жизнь проклятая? То петлюровцы, то австрийцы. Теперь вот эти.
– В Ромнах то же самое, власть меняется без конца.
– Вы с Лизой не жалеете, что вернулись из-за границы?
– Мы об этом не думаем. Долго оставаться в чужом месте нельзя. Тоска замучает.
– У Сережи плохо с ногами. Ему нужно серьезно лечиться.
– Я не знал, а что у него?
– В плену били палками. Вены вздулись, как толстые провода.
– В больницу обращались? Там раньше были неплохие врачи.
– Никуда он не ходит. Я сама разговаривала с доктором Волковым, бывшим коллегой Володи. Такие вены удаляют, но Сергей и слышать об этом не хочет. Хоть бы ты его уговорил.
– Волкова знаю. Ему можно довериться. Непременно с Серегой поговорю, – пообещал Николай, заглушив свою обиду на брата.
Дождавшись темноты, он направился в город. Дойдя до Гимназической улицы, задумался, куда идти дальше. Отсюда было недалеко до того места, где жили братья, но к ним не имело смысла идти, раз они где-то сражались. Он направился к «Пальмире» и по дороге встретил знакомого рабочего с Брянки Семена Луценко. Тот был ранен в руку, шел в больницу.
– Ты не в курсе, где сейчас могут быть ревкомовцы? – спросил его без всякой надежды Николай.
Все еще находясь под впечатлением боя, Семен взволнованным голосом стал объяснять, что позавчера разговаривал с Ковчаном в гостинице «Астория», а где они все сейчас, не знает.
– Будь осторожней, – сказал он, – бандиты из пушек обстреливают проспект. Из-за этого пришлось идти в обход.
– Проводить тебя до больницы?
– Да что ты, сам как-нибудь доковыляю, – смутился Семен и бодро зашагал дальше.
На Екатерининском проспекте стоял страшный грохот. Два или три орудия безжалостно били, куда попало. У тротуаров стояли покореженные автомобили. Кругом валялись стекла, обломки кирпичей и куски штукатурки, пустые гильзы, винтовки. Несколько раз в темноте он наткнулся на трупы.
Прижимаясь к домам, чтобы не угодить под обстрел, он пробрался к гостинице «Астория». Охранник перед входом спросил:
– Вы к кому?
– Мне нужен кто-нибудь из Ревкома.
– Там, по-моему, никого нет. Посмотрите в 12-й комнате на втором этаже.
В огромном вестибюле с красивыми панно на стенах сидели и лежали люди. Приглядевшись внимательней, он заметил, что все они спят. На втором этаже несколько человек около окна курили, громко разговаривая. При его появлении все разом замолчали. Он спросил их, где находится 12-я комната. Ему указали на дубовую дверь с золотой ручкой.
В большой комнате, уставленной диванами и креслами, оказалась одна Нина Трофимова. Не удивившись его появлению, как будто он только что куда-то выходил и вернулся обратно, она сказала, что студенческий отряд разбит, Илья ранен и отправлен в больницу. О Сергее ничего не знает. Все члены Ревкома участвуют в боях.
– А Ваня?
Нина вытащила сигарету и закурила. Руки ее дрожали.
– Нина, что с Ваней? – спросил он, чувствуя что-то неладное.
– Его убили, – сказала она, глядя мимо него в сторону, в огромное окно, где лентами взвивались огненные ракеты.
Николай опустился на стул и закрыл лицо руками. Нина подошла к нему, прижалась головой к его спине.
– Прости, что сообщила тебе такую неприятную новость. Хороший был паренек, похож на тебя в эти годы. Ты, наверное, удивишься, но я пыталась его отговорить вступать в отряд…
– Где он сейчас? – Николай вытер глаза и поднял голову.
– Есть специальные люди, которые подбирают убитых и раненых и отправляют в больницы. Оставайся пока тут. А сейчас прости, мне нужно к телефону.
Только тут он обратил внимание, что черный аппарат на столе звонит, не переставая. Нина принимала какие-то сообщения и передавала их дальше, по назначению. Время от времени она подходила к большой карте на стене, передвигала на ней красные и синие флажки. Синие все больше смещались к вокзалу – большевики теснили туда григорьевцев.
– Я пришел из Чечелевки, – сказал Николай, – там полно солдат.
– Там их уже разбили. Сами войска не велики – отколовшиеся от Григорьева части, но у них много орудий. Все в наш город стремятся за добычей, а у нас нет сил отбиваться: многие рабочие воюют в Красной армии с деникинцами и Колчаком.
Нина выглядела уставшей, разбитой, под глазами висели большие, некрасивые мешки. Он испытывал к ней благодарность за то, что она пыталась остановить Ваню от участия в боях. В голове не укладывалось, что брат погиб. Этот серьезный, ласковый мальчик, мечтавший стать врачом и спасать людей. Вспомнилось, как когда-то, давным-давно, когда Ване было лет 5, они катались в овраге по ледяной дорожке, брат упал и разбил лицо. Николай подхватил его на руки, и малыш, плача от стыда и обиды, стал оправдываться, что упал случайно. Ему хотелось быть таким же сильным и смелым, как старший брат. И вот этого мальчика нет. Зачем и почему его убили? И как сказать об этом маме?
Телефон все звонил и звонил. Нина курила и передвигала на карте флажки, теперь на ней оставались одни красные, а синие возвышались кучкой на рабочем столе.
За огромным окном светало. Вместе с рассветом наступила тишина. Артиллерия на проспекте замолчала. Звуки боя теперь слышались где-то далеко: на мосту или на той стороне Днепра.
Пришли какие-то люди. Нина сказала Николаю, что они едут на городское кладбище: там будут похороны погибших, велела ему идти с ними.
– Я попросила разыскать Сергея, чтобы он приехал туда, если, конечно, он сможет, – добавила она. – Ты знаешь, что у него больные ноги?
– Только сегодня узнал от его жены.
– Мы его видим каждый день. Это невозможно скрыть.
– Спасибо тебе, Нина, за все, за моих товарищей, которых ты помогла освободить из ЧК.
– Я всегда помню о тебе. В Екатеринославе сейчас находится Петровский. Его прочат на место Председателя Всеукраинского ЦИК.
– Вот как. Он будет на кладбище?
– Должен быть.
– Не хотел бы с ним встретиться.
У подъезда стояли два грузовика с телами погибших бойцов, прикрытыми брезентом. Среди них мог быть Ваня.
Николай сел в кабину передней машины. Проехали несколько кварталов и свернули на Первозвановскую улицу. По этой дороге они провожали в последний путь Мишу Колесникова и доктора Караваева. Кто бы мог подумать, что по ней будут везти убитого Ваню?!
К удивлению Николая, на кладбище собралось много народу. Сергей был тут, весь какой-то сникший, подавленный. Ему уже сказали, что Николай приехал в Екатеринослав и все знает. Братья молча пожали друг другу руки. Ладонь у Сергея была горячая.
– Как твои ноги? – участливо спросил Николай.
– Уже нажаловались. Если честно, еле стою. Смотри, – он приподнял вверх брючину на правой ноге, и Николай увидел сильно распухшую ногу, едва умещавшуюся в ботинке. – И вторая такая же. Сапоги не могу носить.
– Надо лечиться.
– Сейчас не до этого, – махнул он рукой.
Привезли доски, уложили на дно длинной ямы – братской могилы. Подошло еще несколько машин с телами погибших. Если родные находили среди них своих близких, их укладывали для прощания на специально сколоченный стол. Положили Ваню. Он был в студенческой шинели, без фуражки, с растрепанными русыми волосами. Слева на виске виднелась маленькая дырочка с застывшей по краям темной кровью. Наверное, смерть наступила мгновенно, лицо его было спокойное, без страданий, даже с каким-то радостным выражением и, если бы не эта дырочка на виске, можно было подумать, что он спит и видит во сне что-то хорошее. Подошла девушка в черном пальто, положила ему на грудь гвоздики, поцеловала в губы.
– Его невеста Ирина, – шепнул Сергей, голос его дрогнул. Девушка подошла к ним и, разрыдавшись, уткнулась Сергею в грудь.
– Ну, ну, Ирина, крепитесь, – растерялся Сергей и, не зная, что сказать, указал на Николая. – Это – еще один наш брат, Николай.
Девушка с безразличием взглянула на Николая и отошла в сторону.
Ждали Петровского. Он приехал через полчаса, когда уже решили начать без него. Николай его не узнал, настолько он изменился, как-никак они не виделись с 905-го года. Депутатство в Государственной думе пошло ему на пользу: из простого рабочего с Брянки он превратился в солидного интеллигента (типичного русского либерала) в круглых очках и с бородкой клином. Полтора года он был наркомом по внутренним делам России и был в числе тех, кто подписал директиву о красном терроре, развязавшую руки ЧК * (*Постановление СНК РСФСР от 5 сентября 1918 года о «Красном терроре» также подписали народный комиссар юстиции Дмитрий Иванович Курский и управляющий делами Совета народных комиссаров Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич).


Подойдя к братской могиле, Григорий Иванович окинул всех усталым взглядом. Говорил тихо и мало, отметив, что все погибшие – герои, они спасли от бандитов город, и город их никогда не забудет. Затем выступали члены Ревкома, Горкома партии, Совета депутатов, преподаватели университета, студенты. Все клялись отомстить за погибших товарищей и помнить их вечно. Был среди них и профессор горного института Александр Митрофанович Терпигорев, сильно постаревший, седой, сутулый. Вот также много лет назад они вместе с ним проводили митинг на могиле Миши Колесникова. И так же, как тогда, качались от ветра деревья и носились над толпой перепуганные вороны.
Прозвучал оружейный салют. Военный оркестр исполнил Интернационал.
В последний момент откуда-то вынырнул Дима Ковчан, как всегда, занятый всеми организационными вопросами, радостно пожал Николаю руку.
– Студенты приняли на себя основной удар, – сказал он угрюмо, как будто был виноват в гибели Вани, – и вообще народу много погибло. Не хватает времени обучать людей военному делу... Ты еще долго тут пробудешь?
– Не знаю. Хотел с вами поговорить насчет наших лекторов, почему ЧК запрещает анархистам выступать на заводах?
Ковчан отвел его в сторону.
– Скажу тебе откровенно: мы с ними не всегда согласны, но они слушают Москву, а не нас. Предупреждаю тебя по-товарищески: «Набат» скоро ликвидируют. Есть негласное указание. Нашу губЧК возглавляет бывший анархист Арон Наумович Могилевский, знаешь такого?
– Не может быть. Помнишь, дело Дуплянского? Твой родственник еще помог нам с побегом из полтавской тюрьмы Лизиного брата Иннокентия. Могилевский был главный участник того убийства и ограбления… Теперь стал большевиком, да еще возглавляет ЧК? Чудны дела твои, Господи!... Жестокий человек.
– Не то слово. Чуть что, хватается за револьвер. У него все – бандиты и контра.
– Школа Дзержинского. Тот причислил анархистов к бандитам и врагам революции, громил наши отделения с пушками.
– Лично мы с Ниной не согласны с такой политикой, – сказал Ковчан, понизив голос. – Нам многое не нравится.
Его позвали, и он ушел, оставив Николая в растерянности.
Подошел Сергей.
– Я договорился насчет машины, нас отвезут в больницу. Илья тебе будет рад.

* * *
Седенькая нянечка, может быть, даже та, что работала при Володе, торопливо открыла им входную дверь и повела на второй этаж.
– Волков здесь? – спросил у нее Сергей.
– Уже ушел, целый день возился с сыном Хазиной.
Николай не предал значения этой фамилии, возможно, даже ее не расслышал – так он был занят мыслями о гибели Вани.
В палате, кроме Ильи, лежали еще пять человек. Около одного из них сидела женщина в халате и белой косынке. Когда они вошли, она обернулась, и он узнал Лялю Зильберштейн, теперь Хазину.
Она тоже его узнала, медленно поднялась и, не имея сил сдвинуться с места, ждала, когда он подойдет к ней.
– Ляля, а ты тут с кем? – удивленно спросил он и увидел на кровати мальчика лет семи с перевязанной головой.
– Это мой сын, Сережа, – сказала она шепотом, еле сдерживая слезы. – Наш дом попал под обстрел. Старшая дочь и тесть погибли, а сына контузило в голову.
– Мама, с кем ты разговариваешь? – спросил мальчик.
– Это мой очень хороший знакомый, Николай Ильич.
– Здравствуйте. Вы кого здесь навещаете?
– Своего брата, он находится справа от тебя.
– Он не видит, – шепнула Ляля. – Я тебе потом все расскажу.
Илья лежал на кровати, уставившись немигающим взглядом в потолок, как будто там что-то изучал. Он слабо пожал Николаю руку и, оставаясь в той же позе, сказал, чтобы его ни о чем не расспрашивали.
– Могу я узнать, хотя бы как ты себя чувствуешь?
– Это никому не интересно, раз Вани больше нет.
– Ты в этом не виноват.
– Виноват не виноват, я должен был за ним следить.
– Пуля не выбирает, в кого попасть.
– Ты пришел меня утешать?
– Я страдаю не меньше тебя.
– Прости, мне надо все пережить. – Илья, наконец, оторвался от потолка и повернулся к брату. Николай увидел в его глазах невыразимую боль и застывшие слезы. – На фронте люди гибли сотнями – и ничего, а здесь – как будто осколок засел в сердце. Мальчика тоже жалко. Сын мерзавца Хазина, а жена – хорошая, приносит нам фрукты. Ты ее знаешь?
– Лизина близкая подруга. Скажу тебе по секрету: Володя был в нее влюблен, только у ее отца оказались меркантильные интересы, он насильно выдал ее за Хазина. Володя очень страдал из-за этого.
– Она – красивая. Может быть, он до сих пор ее любит?
– Не знаю, – улыбнулся Николай, вспомнив прощальный ужин в ресторане «Пальмира», устроенный Володей перед отъездом в Петербург. Брат тогда долго скрывал от Ляли свой отъезд, боялся огорчить ее.
– Ирина была на кладбище?
– Была, подходила к нам.
– Я этих гадов всех уничтожу, даю вам слово, – сказал Илья, сжимая в руках угол простыни. Глаза его, до этого наполненные страданиями, вспыхнули гневом.
– Ты, боец, давай выздоравливай, – остановил его Сергей, – потом будем думать, что делать дальше.
Подошла Ляля.
– Сережа заснул. Коля, ты можешь мне уделить несколько минут?
– Да-да, конечно. Я сейчас вернусь, – сказал он братьям и пошел за Лялей в коридор. Она сняла косынку, и ему открылись ее чудесные золотисто-рыжие волосы, уложенные в прическу.
– Молодец, что сохранила длинные волосы, – улыбнулся Николай, чтобы как-то подбодрить ее, – а Лиза свои подстригла.
– У вас есть дети?
– Двое.
– Я ничего о вас не знаю. Хотела сходить к Сергею, да так и не решилась. Он тут – большая власть… Большевики нас всего лишили. Когда их с мамой выселили из дома, папа не смог этого пережить, умер от апоплексических ударов. У тестя тоже особняк отняли. Все потом жили у нас.
– А муж?
– Он давно уехал из города. Детей он любил.
– А тебя?
– Ты же знаешь, как мы поженились… Жили, каждый по себе.
– Если хочешь, в следующий свой приезд я отвезу вас с сыном в Ромны. Там тоже круговорот бандитов, но все-таки спокойней, чем здесь. Лиза будет рада.
– Подожди, Коля. У Сережи очень тяжелое ранение. Он ослеп, доктор Волков, помнишь, что был тогда с нами в ресторане «Пальмира», говорит, что операцию делать бесполезно, прогноз на будущее самый неутешительный. Я уверена, что Володя сможет его спасти. Это по его профилю.
– Ты хочешь отвезти сына в Москву? Но это невозможно. Пассажирские поезда идут в Россию только из Белгорода, кругом бои.
– Как-нибудь доберусь. Надо успеть, пока, пока… – Она заплакала. Николай обнял ее и только тут заметил в ее прическе седые волосы. Сколько испытаний выпало на ее долю за эти годы.
– Я завтра или послезавтра поеду в Харьков, как только освободят дорогу от бандитов. Поедем вместе. Помогу вам перебраться через границу. В Москве у меня есть жилплощадь. Дам тебе еще несколько адресов и телефонов. Тебе обязательно помогут.
– В Москве живет мамина сестра, моя тетя. Лишь бы Володя взялся за операцию, иначе… не знаю, как жить дальше.
Они вернулись в палату. Илья, зная, что старшие братья находились в ссоре, протянул Николаю ключи от своей квартиры, тот покачал головой: теперь неуместно говорить о какой-то ссоре.
Внизу их ждала машина. Сергею надо было еще заехать в Ревком и решить какие-то важные дела.
Автомобиль выехал на Екатерининский проспект. Над городом разливался вечерний закат. На его фоне особенно нелепой казалась страшная картина разрушений: обвалившиеся стены домов, зияющие пустотой окна, покореженные трамвайные линии. Удивительным образом сохранились башенные часы с музыкой на колокольне Успенского собора, выписанные когда-то купцом Остроуховым в Москве в фирме братьев Бутеноп, тех самых, что поставили куранты на Спасской башне в Кремле. По «успенским» сверял свою жизнь весь Екатеринослав. Они шли, и вскоре отбили пять часов вечера.
Народ потихоньку выходил на улицы. Кое-где открылись лавки, обычно в такое время уже прекращающие свою торговлю, показались извозчики. Давя сапогами осколки стекол и кирпича, нестройным маршем прошел отряд рабочих с винтовками. Раненый город оживал.
Вернувшись поздно вечером домой, братья много пили, курили, утешали рыдающую Дашу. Ссора была забыта.
Сергей организовал для Ляли и ее сына необходимые документы в Россию и достал три билета на Белгород, там Николай должен был посадить их на курский поезд.
До последней минуты братья решали, кто сообщит домой о гибели Вани. Вмешалась Даша, разумно рассудив, что какое-то время можно все скрывать. Братья переглянулись и согласились с ней.

* * *

В Харькове Николая ждал приятный сюрприз –письмо от Шарля Готье. На нем стояли штампы Парижа – от 12 марта прошлого года, Петрограда – от 18 декабря и Харькова – от 1 февраля этого года. Долго же оно бродило по белу свету.
Шарль восторженно писал о социалистической революции в России, и это понятно: вся правда о большевиках до Европы не доходила, о разгроме анархистов там и подавно могли не знать. На рассказ Николая о рабочем контроле, он уточнял, что идею рабочего самоуправления сформулировал еще Пьер Прудон, и именно она легла в основу появления профсоюзов. В Европе рабочий контроль особенного развития не получил. Возможно, в России он окажется более эффективным. Эту уверенность, по его словам, вселяет статья Ленина «Государство и революция». Во Франции анархисты и синдикалисты встретили ее с энтузиазмом: большевики отходят от своей диктатуры и решаются на строительство общества без государства. Бедный Шарль! Как можно глубоко заблуждаться, не имея ежедневных новостей из России.
Шарль сообщал, что Франсуа закончил книгу о войне, назвав ее «Все круги ада». Жорж Дютуа (парижский издатель Шарля) ее отлично издал, сопроводив текст рисунками французских художников-фронтовиков. Книга имела успех. Теперь Франсуа мечтает побывать в России и увидеть строительство нового мира своими глазами. Ему бы тоже хотелось побывать в России, но, увы! здоровье и возраст не позволяют.
Была важная семейная новость. Каролина вышла замуж за музыканта-скрипача из Гранд-опера и ждет ребенка. Старшая сестра ее опередила, родив третьего сына, так что он теперь дед, богатый внуками.
Николай написал ему в ответ длинное послание. Подробно описал разгром (расстрел) анархистов в Москве и по всей России, разрушивший все их надежды на создание безгосударственного общества.
«Со дня победы большевиков, – писал он дальше, – в России установилась диктатура одной их партии. Ленин и его правительство (Совет народных комиссаров – Совнарком), как спрут, опутали все стороны деятельности государства. Для управления революционным народом они повсюду создают свои государственно-административные органы, рассылают им указы и постановления. Все должны подчиняться только им, жить, работать и даже думать (всякое инакомыслие жестоко преследуется) под их бдительным оком. Любой протест, сопротивление или творческое начинание преследуется специально созданными для этого чрезвычайными комиссиями – ЧК.
На опыте России мы убедились, что придуманная Марксом диктатура пролетариата – совершенно не нужная в революции стадия. Без нее вполне можно обойтись, сразу перейдя от буржуазно-капиталистического строя к анархическому коммунизму. И осуществлять это должны вольные Советы, а не большевистские, управляемые своей партией и превратившиеся в настоящее время в принудительные учреждения.
В начале революции кое-кто из наших товарищей считал возможным входить в Советы и другие массовые организации, чтобы разлагать власть изнутри. Из этого ничего не получилось и не могло получиться, этих людей было слишком мало, чтобы побороть огромную махину государственного аппарата.
В связи с этим мы выдвинули лозунг «третьей революции». Февральская революция свергла самодержавие, власть помещиков; октябрьская – Временное правительство, власть буржуазии; новая, «третья» должна сбросить советскую власть, власть рабочего класса, и устранить государство вообще, то есть ликвидировать государство пролетарской диктатуры.
Первые попытки такие уже есть. Сейчас на Украине действует Повстанческая армия под руководством Махно, талантливого командира, вышедшего из народа. Он – анархист и воюет под черными знаменами, пытаясь создать на освобождаемой от контрреволюционных и иноземных сил территории анархическую республику. В селах и уездах действуют вольные Советы, которые сами управляют и строят свою внутреннюю жизнь, как этого хочет трудовой народ. Усилия большевиков навязать им свои партийные органы кончаются провалами, а иногда и жестокими кровопролитиями. Большевики всячески препятствуют «махновщине», как они называют это творческое движение масс, и объявили армии, самому Махно, а заодно и всем анархистам Украины, где мы еще могли кое-как работать, настоящую войну – не на жизнь, а на смерть. Для них она намного важней, чем борьба с Добровольческой армией и войсками Петлюры – контрреволюционными силами, которые хотят задушить советскую власть».
В конце он не удержался и описал посещение в Москве спектакля своего близкого друга Петра Остапенко «Смерть атамана» – рождение нового советского искусства. «Жаль, что вы не пишете больше книг, – посетовал Николай, – была бы хорошая возможность порассуждать обо всех наших революционных опытах».


ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

СТАРАЯ НОВАЯ ЛЮБОВЬ

ГЛАВА 1

«Есть на свете добрые люди», – думала Ляля Хазина, когда расставшись с Николаем Даниленко на границе с Россией, они доехали с сыном до Курска, и там пересели на московский поезд. Посадка была тяжелой. Помогли ей двое солдат-красноармейцев, посочувствовавшие ее положению (оказывается, и у большевиков бывают человеческие сердца). Один протащил в вагон ее и ее чемоданы, другой внес на руках Сережу, заставив освободить для больного ребенка нижнюю полку.
– Вы, гражданочка, не переживайте, – сказал один из них, накидывая на мальчика свою шинель, – мы тоже едем до Москвы, если что, обращайтесь к нам, не стесняйтесь.
На крупных станциях они бегали для них за кипятком, приносили горячие пирожки с картошкой. Тот, что накинул на мальчика шинель, достал из кармана губную гармошку и сыграл на ней «Коробейников». Сережа захлопал в ладоши и попросил сыграть еще что-нибудь.
– Вы где-нибудь учились? – спросила его Ляля, тронутая тем, что солдаты их опекали, а игра на гармошке развеселила сына.
– Учился в музыкальном училище и играл на балалайке в Великорусском оркестре Андреева, был с ним даже в Париже.
– У вас хорошо получается, – похвалил его Сережа, – дайте мне тоже попробовать.
– Что ты, тебе нельзя, – испугалась Ляля, что ему придется напрягаться, а это могло повредить его состоянию. Боялась она и инфекции от незнакомых людей, особенно тифа.
Поняв ее беспокойство, солдат обтер платком гармошку и вручил ее мальчику.
– Бери, пацан, насовсем, поиграешь, когда поправишься.
– Я не могу принять такой подарок, – смутился Сережа.
– Бери, бери, у меня есть другая, – сказал красноармеец и, чтобы скрыть волнение, взял чайник и направился к выходу.
Колеса неторопливо отсчитывали километр за километром. Кончились бесконечные степи, потянулись леса и русские деревеньки с покосившимися черными избами под соломенными крышами. Серое холодное небо с белыми просветами облаков, скучная и убогая жизнь. Выйдет на переезде женщина-смотритель в тулупе до пят, поднимет свой флажок и смотрит с тоской на мелькающие мимо вагоны. Зато на станциях многолюдно, как будто сюда стекалась вся Россия. Бабы с корзинами предлагали на обмен (деньгам не доверяли) вареную картошку, соленые огурцы, моченые яблоки и ягоды. В окна стучали мешочники, показывали меха и шелковое белье, надеясь их выгодно продать или обменять. Их гоняла милиция, разрывая воздух резкими свистками.
Ляля ехала в Москву с большим волнением, думая о встрече с Володей. Ее чувства к нему оставались прежними. Она никогда не забывала своего «милого доктора», наоборот, в ее мыслях он всегда присутствовал рядом: они ходили в театры, гуляли по городу, сидели где-нибудь в парке, обнимаясь и целуясь, как это было в последние дни перед их расставанием. Иногда ее фантазии заходили еще дальше: теперь она была замужней женщиной, знала, как это бывает между мужчиной и женщиной, и представляла себя в объятьях любимого человека. Сердце ее сжималось, тело трепетало, казалось, что все, что она воображала в своих грезах, происходит наяву. Володя, как живой предмет, навсегда поселился внутри нее. Отними этот предмет, и она погибнет.
В книгах иногда пишут о героинях, любивших своих первых возлюбленных до конца жизни. Раньше Ляля считала это выдумкой писателей. Теперь она знала: это может быть на самом деле, но с такими же несчастными женщинами, как она сама, которые живут другой, нереальной жизнью, отстраняясь таким образом от тяжелой действительности.
Своего мужа Артура она никогда не любила и не могла полюбить уже по той причине, что их поженили против их воли. К тому же свободная студенческая жизнь в Дерпте его развратила, а, так как Ляля не была подготовлена для отношений с мужчинами и не проявляла к мужу особых чувств, он открыто ей изменял, порой исчезая из дома на несколько дней.
Пока дети были маленькие и ничего не понимали, Ляля особенно не придавала этому значения, но когда сын однажды ей сказал, что видел папу с чужой тетей и тот целовал ее при всех на улице, она поставила перед мужем вопрос о разводе. Вмешались родители, беспокоясь больше о совместном капитале, чем о счастье своих детей. У них был солидный банк «Прометей» с отделениями во многих южных городах России, два крупных завода: чугунолитейный и механический в Екатеринославе, ртутный рудник в Горловке и многое другое, составляющее приличное состояние Хазиных – Зильберштейнов. Наум Давыдович и Исаак Мартьянович регулярно проводили с Артуром воспитательные беседы по поводу его поведения. Все было напрасно. При этом он много и добросовестно работал, заявляя обоим отцам, что принимает от них претензии только по работе, а его личная жизнь их не касается. Зильберштейн сам был человеком крутого нрава и третировал свою жену Ядвигу Болеславовну, но все это происходило в стенах дома, об их семейных ссорах никто не знал, а Артур позорил их всех. В конце концов, он пригрозил зятю, что, если тот не угомонится, он сгноит его в тюрьме и лишит всей собственности. Артур на какое-то время притих, но своими угрозами насчет собственности (впрочем, не имевшими правовой основы) Наум Давыдович обидел старшего Хазина, отношения между сватами и компаньонами испортились. Так бы все это и тянулось, если бы не война и не последовавшие за ней революции...
Пришедшая на Украину советская власть национализировала все их предприятия, рудник, банк, автомобили, баржу и многое другое, что было связано с добычей руды и перевозкой грузов. Зильберштейн не смог этого перенести и вскоре умер от последовавших один за другим кровоизлияний в мозг. Старший Хазин кое-как держался, находя утешение во внуках. Артур опять ударился в загулы, много пил и гонял в нетрезвом виде по улицам Екатеринослава оставшийся у него фольксваген.
В это время в городе началось формирование добровольческого белогвардейского корпуса. Исаак Мартьянович сам подтолкнул сына вступить в эти войска, иначе бы тот окончательно спился или оказался в застенках ЧК. После того, как в ноябре 1918 года корпус выступил в поход на соединение с армией Деникина, от Артура не было никаких известий.

ГЛАВА 2

В Москве был страшный холод. Казалось, от мороза звенел воздух, трещала и лопалась кора на деревьях. Продолжая опекать «барышню» и ее больного ребенка, добрые люди – солдаты, нашли им таксомотор, перенесли туда Сережу и велели водителю доставить пассажиров на место в целости и сохранности, «иначе ему несдобровать».
– Будьте покойны, – успокоил их водитель, тоже тронутый видом больного мальчика, – доставим в лучшем виде.
Лялина тетя, Леокадия Болеславовна Ардашева когда-то жила в особняке во Вспольном переулке с мужем, генерал-майором Ардашевым, и двумя сыновьями. Оба сына погибли зимой 1915 года в Мазурском сражении, генерал-майор несколько позже был ранен в грудь, после чего долго лечился в той самой Шереметевской больнице, куда Ляля привезла сына, и умер, не дожив до второй революции несколько дней. Новая власть выселила генеральшу из особняка в густонаселенный подвал соседнего дома. Не выдержав общения с пролетариями, она переехала на свою дачу в Сокольники, но и здесь ее вскоре потеснили (уплотнили), оставив из всех комнат одну, угловую на втором этаже.
Ляля не знала, что Сокольники – окраина города и, когда машина въехала в лесопарк, начала беспокойно оглядываться по сторонам.
– Вы, дамочка, зря тревожитесь, – сказал водитель, заметив ее волнение, – это дачное место. Здесь вместо улиц – просеки. Сейчас мы едем по первой, а у вас – десятая. Вот и трамвайная линия. Отсюда можно, куда хочешь доехать. Место, конечно, беспокойное, вечером лучше не ходить. Зато воздух чистый. Летом народу прибавится, станет веселей.
– Вы сразу не уезжайте, – сказала Ляля, рассматривая высокие разлапистые деревья, придвинувшиеся к самой дороге, они почему-то внушали ей беспокойство. – Мы едем наугад к родственнице, может быть, ее здесь нет.
– Как же так: с больным ребенком и наугад?
– Я уже взрослый, а не ребенок, – обиделся Сережа.
– Ну, извини, брат. Немного оплошал.
– В Москве меня вылечат. У мамы есть хороший врач. Мы к нему едем.
– Дай-то Бог. Ну, вот и ваш дом. Я вам подсоблю с сыном, не беспокойтесь.
Леокадия Болеславовна была дома и не сразу поняла, кто к ней приехал, она видела племянницу только в детстве, а потом – на фотографиях. Ляля расстегнула шубу, сняла меховую шапку и повязанный сверху платок. Тетя всплеснула руками: до чего она похожа на мать, ну, просто копия. Трудно было понять рада она гостям или нет. Терпеливо выслушав рассказ племянницы об ее трагедии, она покачала головой и принялась жаловаться на тяжелую жизнь в столице, дороговизну на рынках, постоянное повышение цен на дрова.
– Дрова-то вон за окном, – говорила она с возмущением, – а мы покупаем их у спекулянтов втридорога.
– Мы вам в тягость не будем, – успокоила ее Ляля, – у нас есть деньги и вещи на обмен. Хорошо, что ничего не украли в дороге. Нас опекали два красноармейца.
– Один подарил мне губную гармошку, – похвастался Сережа.
– Представьте, тетя, этот человек учился в музыкальном училище, играл в оркестре Андреева и на тебе – стал большевиком
– Ох, лучше не упоминайте о них. Никогда не поверю в их благородство. Здесь есть домовой комитет, будут меня пытать, кто вы такие и зачем приехали. Вам придется обязательно туда сходить и прописаться по документам, иначе замучают, а то и выгонят, и меня вместе с вами.
По рассказам мамы, тетя Лида была нежнейшим и добрейшим существом, но, видимо, потеря близких людей и трудности жизни ее изменили. Ляле она показалась черствой и равнодушной, их беда ее не тронула.
Ужинали продуктами, привезенными из Екатеринослава (на рынке там все было). Мама прислала в подарок сестре буженину, большой кусок сала и головку швейцарского сыра. Для Володи были приготовлены две бутылки английского рома – остатки былой роскоши Хазинов – Зильберштейнов. Леокадия Болеславовна выразила желание попробовать и ром. Ляля дала ей одну бутылку, лишь бы угодить тетушке. И ела в основном только она. Мать и сын так устали, что мечтали скорей очутиться в постели.
Сережа спал тихо. Тетя же так храпела, что ее слышали, наверное, соседи за стеной. Ляля лежала на тонком матрасе на полу. То ли из-за этого храпа, то ли из-за волнений, как пройдет завтрашний день, она не могла заснуть. А, может быть, ей мешала луна, освещавшая комнату через тонкую занавеску? Она встала и, ступая голыми ногами по холодному полу, подошла к окну. Совсем рядом – только протяни руку, стояли березы и заснеженные ели. Приглядевшись, она увидела на ближнем суку огромную ворону (при свете дня это оказался корявый сук). Та тоже не спала и смотрела на Лялю, широко раскрывая рот, как будто что-то вещала или просила. Ляле, казалось, что она слышит ее мерзкое карканье. Ей стало не по себе. Она вернулась обратно, накрыла голову подушкой, чтобы спрятаться от луны и заглушить тетин храп, но так и не смогла заснуть, прокрутившись на своем матрасе до самого утра.

* * *
Надеясь застать Володю до операции, Ляля вышла из дома в семь часов утра, но, пока она ждала трамвай сначала на своей остановке около дома, затем, делая две пересадки в городе, время было упущено. Когда она, наконец, взбежала на второй этаж хирургического отделения Шереметевской больницы, ей сказали, что профессор Даниленко в операционной и освободится не скоро. Сдерживая слезы, она отошла к окну и так простояла несколько часов, наблюдая за интенсивной жизнью больницы.
За этим занятием она пропустила Володю, когда он вышел из операционной. И потом он несколько раз прошел мимо нее, пока кто-то не остановил его с вопросом, и он невольно обратил внимание на женщину с золотистыми волосами, стоявшую около окна. Такие волосы могли быть только у одного человека – Ляли Зильберштейн.
– Прошу прощения, – сказал он своему собеседнику и направился к рыжеволосой женщине. Сердце его тревожно билось, и он, наверное, расстроился бы, если бы это оказалась не Ляля, но это была она.
– Ляля!? – радостно воскликнул он.
– Владимир Ильич, – растерялась та, тысячу раз представляя эту сцену и оказавшись все-таки не готовой к ней, – я..я… я приехала к вам с просьбой. – Тут она не выдержала и разрыдалась. – Володя, у меня сын ранен в голову, спаси его. Я знаю, что ты обязательно спасешь его.
– Успокойся, – он взял ее под руку и повел в свой кабинет. – Рассказывай все по порядку.
Волнуясь и сдерживая слезы, Ляля сбивчиво рассказала о том, что привело ее в Москву. Володя не мог слушать ее без жалости, а, просмотрев рентгеновские снимки, убедился, что его коллеги в Екатеринославе поставили точный диагноз: у мальчика была травма, несовместимая с жизнью; удивительно, что он еще был жив и смог выдержать тяжелую дорогу. Но у него не хватило духу сказать ей об этом.
– Я сейчас вызову машину с санитарами. Привезешь сына, и мы решим, что делать дальше. Я вас дождусь.
– А операцию, операцию, когда ты сделаешь, разве не сегодня?
– Нет. Надо провести еще ряд обследований, – сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза. – У нас здесь другое, более точное оборудование. А Сережу в больнице кто осматривал?
– Алексей Викторович Волков.
– И он делает операции?
– Нет, только консультирует. Он получил на фронте тяжелые ранения.
– А кто там еще остался из старых знакомых? – спросил Володя, надеясь услышать что-нибудь о Любе: с тех пор, как они уехали с Волковым в санитарном эшелоне, от нее не было никаких известий.
– Больше никого не знаю. Все новые лица.
– Ну, ладно, поезжай за сыном.
Мальчик понравился Володе: умный, тихий, как все обреченные дети, обо всем подробно расспрашивал, как и чем будут вскрывать череп, почему он ослеп и сможет ли потом видеть – он любил рисовать и занимался дома с учителем живописи.
После тщательного (для видимости) осмотра они с Лялей вышли в коридор.
– Ты спасешь его? – она посмотрела ему в глаза, и все в них прочитала. По ее щекам потекли слезы. – Он обречен. Ты тоже не можешь ничего сделать.
– Врачи в Екатеринославе были правы. Будь ко всему готова, – сказал он со всей жестокостью хирурга и обнял ее. – Я буду с тобой.

ГЛАВА 3

Сережа умер через пять дней. Володя помог Ляле с похоронами. На кладбище они были вдвоем. Тетя не поехала, сославшись на плохое самочувствие и сильные морозы.
Ляля оставалась в Москве, у нее не было сил ехать обратно, и они часто встречались с Володей, считавшим своим долгом поддержать ее.
Неожиданно быстро пришел апрель, за ним теплый и буйный листвой май. Они бродили по улицам или бульварам в центре города. Оба понимали, что эти встречи стали больше, чем прогулки людей, которые ходят по улицам, чтобы в трудную минуту один поддержал другого, что ничего хорошего из этого не выйдет потому, что у Володи есть семья, дети, но было мимолетнее счастье, неожиданно налетевшее на них, и никто не решался первым его нарушить. «Я еще ей нужен, – убеждал себя Володя, назначая день и место следующей встречи. – Она в таком состоянии, что ей нельзя оставаться одной». «Раз он со мной встречается, – думала Ляля, – значит, я ему небезразлична, он не чувствует себя счастливым со своей женой».
Тут в ситуацию вмешалась тетя. У Ляли кончились деньги, и Леокадия Болеславовна, жившая все это время за счет племянницы, предложила ей вернуться в Екатеринослав или подыскать работу в Москве, а заодно и другое место жительства.
– Тетя не дождется, когда я уеду, – сказала как-то Ляля. – Надо возвращаться домой. Не знаю, как я там смогу жить без детей.
– Оставайся в Москве. Я устрою тебя на работу, в нашу больницу или другое место. Снимешь комнату. Я тебе помогу.
– Спасибо. Ты такой хороший, – сказала Ляля и первый раз за все это время обняла его за шею и поцеловала. Он тоже ее обнял и прижался щекой к ее лицу. Затем придвинул губы к ее губам и поцеловал долгим, сильным поцелуем так, что у нее закружилась голова. Она попыталась что-то сказать, и он тотчас снова закрыл ее рот поцелуем. Сердце ее радостно запрыгало.
– Ты меня любишь? – спросила она, сразу пожалев об этом, так как его ответ, который должен был быть именно таким, а не другим, ее больно ранил, обнажив самый острый нерв их отношений.
– Люблю, – сказал он и, сделав над собой усилие, добавил, – но семью бросить не могу.
– От тебя этого не требуется.
– Я должен был это сказать, – сказал Володя, и уже пожалел о том, что коснулся этого вопроса, ведь Ляля от него ничего не требовала.
Несмотря на этот неприятный для обоих разговор, неожиданный поцелуй их еще больше сблизил.
Володя устроил ее в Солдатенковскую больницу санитаркой в хирургическое отделение, там ей помогли получить комнату в бывшем доходном доме в Газетном переулке.
Ляля теперь часто работала по вечерам и в ночную смену, они стали реже видеться. Как-то они встретились после ее работы на Тверском бульваре. Было ветрено и дождливо. «Что мы с тобой ходим как неприкаянные, – сказала Ляля, – пойдем ко мне».
Квартира была огромной, как все квартиры в этом доме, принадлежавшем когда-то крупному домовладельцу, купцу первой гильдии Якову Семеновичу Шиманскому. В смутные дни октябрьской революции на купца напали пьяные солдаты, избили, отобрали кошелек, сняли шубу и оставили лежать на снегу при сильном морозе, пока его полуживого не нашли прохожие и не доставили в больницу. В эту же ночь купец умер. Все остальные члены некогда большой купеческой семьи исчезли сразу после революции. Осталась лишь 46-летняя дочь Евгения Яковлевна, ставшая в замужестве Назаровой.
Теперь «Евгеша», как называли ее за глаза соседи, занимала в своей прежней квартире одну комнату – первую, с левой стороны от входа, откуда выходила два раза в день: утром, отправляясь на работу – она преподавала в советской школе на Арбате литературу, и вечером, возвращаясь обратно. На кухне ее никогда не видели: она готовила в комнате, на примусе. Старший по квартире, Сергей Пафнутьевич Мельников, тоже из бывших (служащий Общества взаимного кредита), постоянно вывешивал на ее двери бумагу: «Пользоваться примусами и спиртовками в целях пожарной безопасности категорически запрещено». В тот же вечер бумага исчезала.
Коридор – широкий, длинный. Судя по одежде на вешалках и обуви в галошницах около каждой двери, в квартире проживало не меньше 30 человек. Лялина комната находилась в самом конце и, пока они шли к ней, каждая дверь непременно приоткрывалась, и оттуда выглядывали любопытные лица. Обсуждая потом на кухне Володин визит, все задавались вопросом, как это «тихоня», как прозвали Лялю за ее молчаливый и скромный вид, смогла подхватить такого представительного мужчину, слегка припадающего на одну ногу. Кто-то заметил у него обручальное кольцо на правой руке, еще больше усилив интригу.
Они пили чай, обсуждали события в его больнице и на ее работе. Володя нервничал, с тревогой посматривая на часы, стрелки которых неумолимо приближались к десяти. Ляля нервничала, слыша за дверью тяжелые шаги Сергея Пафнутьевича, бдительно следившего за порядком и нравственностью жильцов. У него было право докладывать обо всех нарушениях советского образа жизни в милицию или обсуждать нарушителей на заседаниях домового комитета.
– Мне пора. – Володя вышел из-за стола и снял с гвоздя пальто: Ляля попросила его раздеться в комнате.
– Подожди.
Она повесила пальто обратно и, сама не зная, как это случилось: невозможно было удержать накопившиеся в ней чувства, обняла его и потянула за собой на кровать. Невольно он подчинился ее желанию. Его губы оказались на ее губах, руки медленно заскользили вдоль тела, опускаясь все ниже и ниже, где задравшаяся юбка обнажила нижнее белье. И все куда-то поплыло, закрутилось в испепеляющей их страсти. Когда оба спустились на землю, Ляля обняла его и прижалась к его груди. Его сердце еще билось громко и тревожно.
– Мне никогда не было так хорошо, – прошептала она. - Я люблю тебя с тех самых пор… и никогда не переставала любить. – Все остальное неважно.
– Что неважно?
– Что мы никогда не сможем быть вместе. Ты ведь любишь меня?
– Люблю, ты это знаешь, – он поцеловал ее в шею. У нее была все та же, как в юности, нежная бархатная кожа, покрытая мелким золотистым пушком. – Скажи, ты никогда не жалела, что послушалась тогда отца и не поехала со мной в Петербург? Ведь все могло быть по-другому…
Она закрыла его рот рукой.
– Той девочки давно нет. Возможно, сейчас бы я поступила иначе… Н-н-нет, не думаю, папа угрожал тебе и выполнил бы свое слово, испортил тебе жизнь, и маму извел. Он над ней все время издевался.
– Прости меня, но не тогда, не сейчас я не понимаю твоих аргументов. Ты просто не хотела мне довериться.
– Володенька, – неистово зашептала она, покрывая его лицо поцелуями, – любимый мой, я уже за это достаточно наказана. Ты мое счастье, моя жизнь, единственное, что у меня осталось.
– Ты терзаешь мне душу, – сказал он, пытаясь вырваться из ее рук. – Мне пора идти.
– Останься до утра, хотя бы один раз…– она еще крепче прижалась к нему, не давая ему пошевельнуться.
– Не сегодня… В следующий раз. Я что-нибудь придумаю, – он высвободился из ее рук и стал быстро одеваться.

ГЛАВА 4

Прошло две недели безумия, дошедшие до того, что Володя предупреждал дома, что у него срочные ночные дежурства, и оставался у Ляли. Отрезвление пришло, когда одна из нянечек утром сообщила ему, что его жена приходила ночью в отделение и спрашивала его. Ей сказали, что профессора срочно вызвали в Кремль, но она не поверила. В больнице все обожали профессора за его «золотые руки» и одинаковое отношение ко всем больным и медперсоналу.
– Владимир Ильич, а если Елена Сергеевна опять придет, что ей говорить? – заговорщицким тоном спросила женщина, догадываясь, что в жизни даже такого уважаемого человека могут быть мужские «тайны».
– Вам не надо ничего придумывать, – сказал Володя, невольно краснея, – у меня было срочное дело, не успел жену предупредить. Теперь она знает.
Елена давно поняла, что у Володи появилась другая женщина: слишком часто он стал задерживаться на работе и откуда-то возникли ночные дежурства, которые раньше случались крайне редко. Это было что-то новое в его поведении. Она испугалась. В Москве она, наконец, оценила его положение: высокую должность в больнице, авторитет в научном мире, вызовы к руководителям новой власти, участие в консилиумах по поводу их болезней и, наконец, закрытые распределители и правительственные пайки... Новую власть она не любила, но, будучи практичным человеком, сблизилась с женами некоторых важных партийных чиновников, получая через них пропуска в Большой театр и на закрытые мероприятия.
Перебирая в уме всех женщин из его окружения в больнице, она не видела ни одну из них, кем Володя мог бы серьезно увлечься. Мимолетную связь она не исключала, но не настолько, чтобы где-то пропадать целыми вечерами и оставаться на ночь.
Зная, что ее ночной визит в отделение может отразиться на репутации мужа, она все-таки отважилась на такой шаг. Ужас и отчаянье охватили ее, когда выяснилось, что его там нет. «Я вам говорила, что он завел другую женщину, – доложила она тете Паше, когда вернулась домой. – А вы все: не может быть, не может быть. Все делают из него идеал, а он такой же, лицемер, как все мужчины». Говорила она нервно, резко, готовая учинить на следующий день мужу грандиозный скандал. Тетя Паша посоветовала ей успокоиться и сделать вид, что ничего не произошло: все уладится само собой. Эта женщина, ставшей в их доме равноправным членом семьи, всегда была на стороне Володи, вызывая у Елены возмущение своей «собачьей преданностью». Случись это в Киеве или Петрограде, она ушла бы с детьми к родным, в Москве ей даже не с кем было посоветоваться, выплакать свою боль и обиду. Одна из ее новых знакомых, жена режиссера Суздальцева, Светлана, которой она все-таки рассказала об этой ситуации, имея, конечно, в виду не себя, а некую «близкую подругу», порекомендовала «этой подруге» перестать общаться с мужем, то есть объявить ему бойкот, что Елена и сделала.
В доме воцарилась гробовая тишина, не было слышно даже тети Паши, обычно гремевшей на кухне посудой и напевавшей себе что-то под нос.
Володя был подавлен. Встреча с Лялей перевернула всю его жизнь. Еще недавно, занятый работой, он не обращал внимания на женщин в своем отделении, пресекал попытки молодых медсестер и женщин-врачей заигрывать с ним и навязывать отношения.
И вот все изменилось. При появлении Ляли старая любовь, задавленная им самим десять лет назад из-за корыстных целей ее отца, вспыхнула с новой силой и оказалась выше его сил. Он любил эту женщину, поэтому так остро ощущал ее горе, переживал вместе с ней смерть ее детей, и давно не был так счастлив, пожалуй, с тех самых пор, как у него родился первый сын.
Поведение жены невольно втягивало в эту ситуацию и детей: они сторонились отца, за столом сидели, уткнувшись в тарелки, а если встречались с ним глазами, то он читал в них упрек: предатель. И, как это было не тяжело, он решил поставить точку в отношениях с любимой женщиной, опять задавить в себе все чувства. Выдержав несколько дней, он позвонил Ляле домой, чтобы сообщить о своем решении.
– Прости меня, – удрученно произнес он, – я не могу поступить иначе.
– Пожалуйста, ни в чем себя не вини. Я тебе за все благодарна, ты и так для меня много сделал.
– Я буду тебе звонить. Ты… ты мне очень дорога…, – сказал он с отчаяньем в голосе и повесил трубку.
Сознавая свою вину перед Володиной женой, Ляля сама страдала от этого и первой хотела разорвать их отношения, но все тянула и тянула, и вот он опередил ее. Сейчас для нее это оказалось намного мучительней, чем в прошлый раз: невольно возникало чувство горечи, что у него все хорошо, есть семья, дети, а она, потеряв дочь и сына, осталась в полном одиночестве. Однако теплился маленький огонек: его обещание звонить, и она жила в ожидании его звонков. Разговаривала с ним веселым, бодрым голосом, иногда нервно смеялась, скрывая под этим смехом вырывавшиеся наружу слезы.
Миновало еще несколько месяцев. Володя успокоился, решив, что она тоже успокоилась и со всем смирилась. Теперь, когда он звонил, голос у Ляли был ровный, даже какой-то счастливый. За это время она успела окончить медицинские курсы и работала в своей хирургии медсестрой. «Очень рад за тебя, – похвалил ее Володя, когда она сообщила об этом. – Теперь учись дальше. Помнишь, ты мечтала поступить в медицинский институт?» «Посмотрим, – ответила Ляля. – Мне сейчас некогда».
«Чем она так занята?» – удивился Володя и, как всякий мужчина, ревниво предположил, что у нее кто-то появился. Ему стало досадно, что она так быстро утешилась и, возможно, больше не нуждается в его звонках.


ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ

ОБУХ ПЛЕТЬЮ НЕ ПЕРЕШИБЕШЬ

ГЛАВА 1

Хотя украинские большевики и притесняли анархистов, пока они не решались на такие суровые меры, как в России. Все изменилось, когда в Харькове появился председатель Реввоенсовета России Лев Давыдович Троцкий, настроенный раз и навсегда покончить с партизанской вольницей на Украине и в первую очередь с армией Махно, пропитанной анархистским духом.
Срочно состоялось заседание Совета рабоче-крестьянской обороны Украины под председательством Христиана Раковского. Обсуждался один вопрос: «Махновщина и ее ликвидация». Помощники Троцкого разложили на столе вырезки из анархистских газет «Набат» и махновских изданий, в которых резко критиковалась советская власть, все ее органы, ВЧК, декреты и в целом политика большевиков. Эти безумные политиканы, как называл военком анархистов, призывали народ к созданию «вольных трудовых советов», самоуправляющихся коммун и анархическому строю, не желая признавать советскую власть и ее Советы.
Оглядев присутствующих острым, пронизывающим насквозь взглядом, Лев Давыдович потребовал от них ответа, почему они до сих пор терпят у себя под носом бандитов. Когда же Раковский попытался ему объяснить, что благодаря Махно удается удерживать хорошо вооруженную многочисленную армию деникинцев, Троцкий резко оборвал его.
– Неужели вы не понимаете, – воскликнул он с раздражением, и глаза его зловеще сверкнули из-под пенсне, – махновщина куда более опасна, чем Добровольческая армия Деникина, Григорьев и другие батьки-атаманы вместе взятые. У вас под боком анархисты разлагают части Красной армии, перетягивают их на свою сторону, а вы делаете вид, что ничего не происходит. За такое пособничество врагам революции каждый из вас лично ответит перед партией.
– Что же теперь делать? – робко произнес Раковский, на которого убийственно действовали взгляд и тон военкома, а ведь не так давно, в эмиграции, они были в дружеских отношениях, и он доставал для него и Мартова деньги, чтобы они выпускали в Париже свою газету «Наше слово». Помнил он и то, что Лев Давыдович долгое время находился в оппозиции к Ленину и большевикам, и Владимир Ильич его резко критиковал, не стесняясь в выражениях.
– Я поражаюсь вашей близорукости, – продолжал военком. – Анархисты устроили свой центр в селе Гуляй-Поле и стекаются туда со всех сторон. У них есть культпросвет, газеты, клубы, театры, оркестры, хоры. Вы слышали что-нибудь о системе свободного образования Франсиско Феррера? Нет!? А они усиленно внедряют ее у себя в школах. Так работают анархисты в то время как наши комиссары и агитаторы бездействуют, и к махновцам переходят целые подразделения красноармейцев.
– Махно арестовал всех полковых комиссаров, – робко сказал Иоффе, еще один соратник Троцкого по загранице и подписанию Брест-Литовского мира, занимавший, как и Лев Давыдович, позицию «ни мира, ни войны», – мы докладывали об этом в штаб фронта. Политработники отказываются идти работать в его отряды.
– Он не признает никаких рангов и приказов, – осторожно добавил Бубнов.
Лицо Троцкого потемнело. Вот что его больше всего раздражало: самомнение этих выходцев из народа, возомнивших себя боевыми командирами.
– Существование наряду с частями Красной армии отрядов с особой организацией и задачами совершенно недопустимо.
– Что же теперь делать? – робко повторил вопрос Раковский.
– Объявить Махно врагом революции и бросить на его уничтожение все силы Красной армии.
Все промолчали. Раковский и бывшие в постоянной переписке с Махно командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко и начальник 1-й Заднепровской дивизии Дыбенко понимали безумие этой затеи, грозившей провалить фронт на Донецком участке. Вся 2-я Украинская армия состояла из бригады Махно и, чтобы ее ликвидировать, нужны были удвоенные силы, то есть две, а то и три дивизии.
По иронии судьбы, четыре дня спустя, не зная о заседании Совета обороны, командующий 2-й армии Скачко издал приказ о переформировании разросшейся бригады Махно в дивизию, а сам Махно был утвержден в должности комдива. Узнав об этом решении, Троцкий пришел в ярость. В штаб 2-й армии была отправлена телеграмма: «Развертывать непокорную, недисциплинированную бригаду в дивизию под тем же командованием есть либо предательство, либо сумасшествие».
Действуя в интересах фронта и еще не сталкиваясь с деспотизмом Троцкого, Скачко послал в штаб фронта телеграмму: «Реввоенсовет 2-й армии, несмотря на категорическое приказание т. Троцким недопустимости такого переформирования, стоит на точке зрения необходимости его признания по следующим основаниям: Реввоенсовет 2-й армии отлично знает, что бригада Махно представляет из себя крестьянскую массу, пропитанную мелкобуржуазными, лево-эсеровскими, анархическими тенденциями. Совершенно противоположными Государственному коммунизму, в таком же противоположном коммунизму направлении, ведут махновские войска их вожди, и потому столкновение между махновщиной и коммунизмом рано или поздно неизбежно. Это учитывалось командованием второй армией уже давно и еще при образовании бригады Махно. Командармом 2 были даны ей итальянские винтовки, с тем расчетом, чтобы в случае надобности имелась возможность оставить их без патронов. Но Реввоенсовет 2-й армии убежден, что до тех пор, пока общий враг, хотя и мелкобуржуазного, но, безусловно, революционного крестьянства и коммунизма — монархическая реакция, не будет окончательно побежден, пока добровольческо-казачьи войска не будут оттеснены за Кубань, вожди махновщины не пойдут и не будут иметь возможности идти против Советской власти с оружием в руках, а потому до тех пор мы можем использовать войска Махно в борьбе с добровольческими, в то же время внутренней работой в них постепенно обращая их в более регулярные и более пропитанные духом коммунизма».
Приехав из Москвы Троцкий плохо представлял себе обстановку в Донецком районе, где махновцы занимали оборону. Не имея оружия и боеприпасов, они в течение четырех месяцев сдерживали в этом месте упорное наступление громадных, хорошо обученных военных частей Добровольческой армии, и те не могли развить свое наступление дальше, на Киев и Москву. Вместо того чтобы помочь махновцам оружием и резервными частями, Троцкий повел свою гнусную политику на их уничтожение.
Он шел напролом, как это было во время ведения мирных переговоров в Брест-Литовске, когда он единолично принял решение о прекращении переговоров, и германские войска тут же вторглись в пределы России, подступив вплотную к Петрограду. Он шел напролом, как это было совсем недавно при уничтожении казачества на Дону, когда он и председатель ВЦИК и руководитель Оргбюро ЦК РКП(б) Свердлов выработали декларацию о поголовном истреблении богатых казаков и беспощадном массовом терроре по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. Фактически речь шла об уничтожении там всего взрослого мужского населения. Сейчас он также сознательно, не считаясь с военной обстановкой, губил важнейшую часть Украинского фронта – так ненавистны были ему своевольный и непокорный партизан-анархист и влияющие на него анархисты.
С подачи Троцкого на Махно со всех сторон обрушился поток возмутительной лжи. В чем только его не обвиняли: в измене, разложении фронта, издевательствах над красноармейцами, мародерстве, антисоветской деятельности, массовых еврейских погромах? Особенно в этом старалась советская печать, упорно называя махновское движение кулацким, его лозунги – контрреволюционными, его действия – вредными для революции. В харьковских “Известиях” – органе городского Совета рабочих и крестьянских депутатов, появилась статья “Долой Махновщину!” Статья была передовой, без подписи, следовательно, выражала мнение редакции и стоящими за ней ее «хозяевами» – большевиками. Пропитанные ненавистью к повстанческому движению, авторы крайне сожалели о том, что украинские народные массы попали под влияние Махно и его товарищей анархистов, призывали к уничтожению батьки, опасного и коварного врага.
Снабжение армии снарядами и патронами резко сократилось. Большевики, которых никто не звал на Украину, принесли с собой еще большую опасность, чем контрреволюционные силы, с которыми до сих пор боролись крестьяне-повстанцы.

ГЛАВА 2

Неожиданно в Харьков из Гуляй-поля приехали Арон Барон и Михаил Уралов, тоже член секретариата «Набат», работавший у Махно в культпросвете. Им надо было узнать, что случилось с товарищами, выехавшими в Харьков две недели назад для переговоров с Раковским и украинским Советом обороны по поводу сложившейся нездоровой обстановки вокруг повстанческой армии. С тех пор от них не было никаких известий, несмотря на постоянные запросы по телефону со стороны Махно и РВС.
Друзья рассказали Николаю об ужасах, творимых повсюду ЧК и советской властью. Ежедневно к Махно стекаются сотни людей, бегущих от действий продотрядов и местных коммунистов, они просят защитить их от большевиков.
– Они и нам здесь жить не дают, – угрюмо сказал Николай. – Местная ЧК зверствует не хуже, чем в Москве.
– Сейчас здесь в качестве чрезвычайного уполномоченного Совета Труда и Обороны России находится Лев Борисович Каменев. С ним приехало другое начальство, есть там зам. наркома труда Аристов. Волин сказал, что это –твой хороший знакомый по Женеве. Ты должен с ним связаться, выяснить насчет ребят и попросить его помощи.
Николай резко покачал головой.
– Сева прекрасно знает, что мы с ним разошлись еще во время войны и с тех пор не общались. У меня нет желания с ним встречаться.
– Считай, что это не просьба, а приказ… самого Махно, речь идет о наших товарищах. Какие тут могут быть обиды!
– Причем тут обиды, – вспылил Николай, – он нас предал, меня, Лизу. Работал почти год в Павлоградском совете и, зная, что я на Украине, ни разу со мной не связался ни здесь, ни в Ромнах.
– Все это так, Коля, но сейчас забудь об этом. Каменев каждый день проводит заседания у Раковского. Давай отправляйся в Совнарком и разыщи этого Аристова.
– Арест – дело рук Троцкого или Покко. Аристов тоже ничего не сможет сделать
– Он – из московского центра, повыше, чем наши украинские товарищи.
– Говорю вам, что тут замешен Троцкий, – упирался Николай, которому страшно не хотелось идти к Моисею, будь даже это товарищеская просьба или приказ самого Махно.
– Пусть Троцкий, но попытка не пытка. От решения этого вопроса будут зависеть наши дальнейшие планы.
Барон давил на него, как танк. Поняв, что спорить с ним бесполезно, Николай отправился разыскивать Аристова.
На заседания комиссии Раковский по просьбе Каменева собирал в Совнаркоме массу народу: ответственных партийных и хозяйственных работников, разных специалистов, ученых. Их документы при входе внимательно изучали милиционеры и красноармейцы. Пройти внутрь постороннему человеку было невозможно. Вдоль всей улицы стояли автомобили. Один из них, возможно, ждал Аристова. Николай решил караулить Моисея около машин, время от времени отходя в сторону, чтобы не привлекать внимания водителей и стражей порядка.
В восемь вечера совещание кончилось, основной народ разошелся, а высокое начальство все еще заседало. Наконец, продолжая что-то обсуждать на ходу, появились Христиан Раковский и Георгий Пятаков (брат убитого Леонида Пятакова). Раковский – плотный, широкоплечий болгарин с красивым лицом, Пятаков – точная копия Троцкого, такой же черный, лохматый, в очках.
Вскоре показался и Аристов. В руках у него, как у всех нынешних начальников, был толстый коричневый портфель с металлическим замком.
Сделав над собой усилие, Николай окликнул его по имени. Моисей остановился, удивленно посмотрел на него, и вдруг лицо его осветилось улыбкой.
– Коля, – радостно воскликнул он, – наконец-то, мы встретились. Ты с совещания?
– Нет.
– Тогда едем ко мне в гостиницу, тут недалеко.
Московскому гостю выделили люксовый номер с несколькими комнатами.
– Это все тебе одному? – изумился Николай, разглядывая шикарные апартаменты.
– Я не выбираю, – смутился Моисей, – беру то, что мне предлагают. Да если и попрошу что-нибудь другое, меня не поймут. Руководителям моего ранга положены комфортные условия. Сейчас мы с тобой выпьем за встречу, я только сделаю заказ.
Пока Моисей давал распоряжение официанту из ресторана, Николай подошел к столу, где стояла рамка с фотографией Полины и Маши на фоне Триумфальной арки в Париже. Полина – в белом меховом манто и черной шляпе – шикарная европейская дама. Маше здесь лет 10, копия матери.
Подошел Моисей.
– Ну, как тебе мои женщины?
– Встретил бы Полину на улице, не узнал, солидная дама. Чем она сейчас занимается?
– Работает по профсоюзной линии. У нас есть еще сын Алексей, родился в Цюрихе перед самой войной. А ты как: женился или по-прежнему один?
– Мы снова вместе с Лизой, у нас двое детей. Я думал, ты обо мне все знаешь.
– Откуда?
– От наших общих друзей. Я лично знал, что ты сошелся с большевиками, возглавлял в Павлограде Совет депутатов и недавно переведен в Москву на высокую должность. Узнал и о твоем приезде на этот съезд.
– Так наша встреча не случайна?
– Товарищи попросили меня поговорить с тобой насчет делегатов от штаба Махно, помочь их освободить. Я сейчас работаю в КАУ «Набат» и связан с Повстанческой армией.
В дверь постучали. Вошел официант, везя перед собой тележку с едой, шампанским и бутылкой вина.
– Куда можно поставить? – спросил он, растягивая рот в фальшивой улыбке.
– Поставьте на стол и налейте шампанское в бокалы.
– Давай сначала выпьем за нашу встречу, – сказал Моисей, когда официант ушел. – Ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Можешь не верить, но я постоянно думал о вас с Лизой. Вы были и есть для меня лучшие друзья, даже нет, самые близкие, родные люди. Мы с Полей никогда не забываем, что вы для нас сделали.
– Хорошо, а что ты сможешь сделать для наших делегатов? – прервал его красноречие Николай. Все, что говорил Моисей, казалось ему наигранным, фальшивым. Этот человек не имел ничего общего с его другом из пансиона мадам Ващенковой.
– Они… – Моисей запнулся, – они расстреляны три дня назад как контрреволюционеры…
– И ты поверил этой чепухе, – взорвался Николай. – Какие они контрреволюционеры, если представляли штаб армии, защищающей сейчас самый ответственный участок фронта? Как ты вообще можешь с ними работать, с Троцким, этим обер-жандармом, Дзержинским, Лацисом? Им наплевать на народ, на то, что завтра Деникин займет всю Украину.
– Не могу с тобой согласиться. Больше того, скажу, что мне самому сейчас кажется опасной для революции работа, которую ведут анархисты в Повстанческой армии и среди населения. Они восстанавливают людей против советской власти, призывают к самоорганизации, недопустимой в военное время. Все попытки рабочих в России, да и здесь, на Украине управлять производством и контролировать администрацию окончились развалом промышленности и экономики.
– Это вы так думаете. А я могу тебе привести много примеров удачного хозяйствования со стороны рабочих. И если бы им дали возможность продолжить свою работу, то промышленность бы быстро возродилась. Вы им помешали, боясь, что ваш Совнарком и все чиновничьи учреждения останутся не у дел.
– Коля, ты столько лет проработал на производстве, прекрасно знаешь, что управлять им могут только специалисты и администрация. Не обманывай сам себя.
– Насколько мне помнится, в Женеве вы все и ты лично убеждали меня в обратном. Теперь, выбившись в начальство, ты заговорил иначе.
– Хочешь меня оскорбить, а зря. Я три года работал в Дуэ на химическом заводе, за это время многое пересмотрел в своих взглядах, как и ты. Здесь положение дел на заводах и шахтах находится на грани катастрофы. Ваша анархическая пропаганда ее еще больше усугубляет.
– У большевиков вошло в привычку все сваливать на других: в промышленности, продовольственном вопросе, военных действиях. В настоящий момент повстанцы практически одни голыми руками сдерживают фронт, и, вместо того, чтобы оказать им помощь, их расстреливают. Наши товарищи приехали в Харьков объясниться с Троцким или Раковским. Нельзя нормально воевать, когда высшее командование и правительство тебе не доверяют.
– Вчера Антонов-Овсеенко делал доклад у Раковского о положении дел на вашем фронте. Из-за восстания Григорьева правительство вынуждено предпринять чрезвычайные меры, перебросив сюда части Красной армии с других участков. Ленин очень обеспокоен этой ситуацией. Решено ознакомиться с настроем Махно и, может быть, изменить к нему отношение. Завтра на встречу с ним выезжает Каменев. Я думаю, Лев Борисович во всем разберется.
– После того, как в Харькове убили людей Махно… Ты тоже едешь?
– Нет. Я должен вернуться в Москву. Давайте с Лизой тоже туда перебирайтесь, я вам помогу с жилплощадью. Есть идея открыть Институт научной организации труда. Знаешь, кто там будет директором? Поэт Алексей Капитонович Гастев. Он серьезно занимается этим вопросом. Ты со своим производственным опытом мог бы стать его правой рукой или возглавить в нашем наркомате какой-нибудь отдел.
– Спасибо за предложение, но я не люблю кабинетную работу. Гастев говоришь? – усмехнулся Николай, вспомнив о нем разговор с Шарлем Готье в Париже. – Да… интересная личность. Сочинял стихи, а теперь взялся за научную организацию труда…
– У него большой опыт работы. Сейчас каждый может проявить свои способности. Ты тоже подумай над моим предложением. Я оставлю свои телефоны в Москве. Мы должны держаться друг друга.
Несмотря на откровенно вызывающий тон Николая во время всей встречи, расстались они дружелюбно. По секрету Моисей сообщил ему, что Ленин недоволен делами на Украинском фронте, собирается сменить всю его верхушку. Придут люди, которые поведут более жесткую политику к повстанцам, чем Антонов-Овсеенко и Скачко.

ГЛАВА 3

Известие о расстреле махновских делегатов привело Арона Барона в бешенство. Он предложил немедленно организовать теракт, взорвать здание Украинского правительства, а Троцкого, Раковского и Пятакова ликвидировать как предателей революции (Николай сразу вспомнил об убийстве в Харькове Пушкаря и Кабанца). Бегая по комнате из угла в угол, он кричал и размахивал руками, строя грандиозные планы мщения. Его еле-еле успокоили, сославшись на решение Ленина послать к Махно для урегулирования отношений Каменева. Друзья заторопились обратно в штаб. Николай решил ехать с ними, ему тоже интересно было побывать на этой встрече, а заодно пообщаться с Махно, которого он давно не видел. Оставалось выяснить, где будет проходить эта встреча: в Мариуполе, где сейчас находился полевой штаб 3-й бригады, или в Гуляй-поле?
Знакомые железнодорожники сказали, что Каменев решил побывать в Гуляй-поле, и Махно туда скоро выезжает. Те же товарищи устроили их на поезд, в котором ехали Каменев и сопровождавшие его лица: член Военного совета Южного фронта Ворошилов и работник ЦК ВКП(б) Матвей Муранов.
У Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны, как и у Троцкого, был обустроенный вагон, своя кухня, повара, многочисленная обслуга из военных и гражданских лиц, усиленная охрана с пушками и пулеметами. На станциях высокого гостя встречало местное начальство, девушки в национальной одежде подносили ему хлеб-соль, корзины с продуктами (салом, пирогами, фруктами). Пожав товарищам руки, он быстро уходил обратно, оставляя на перроне все приношения. Иногда вместо него появлялся Ворошилов. Этот был свой человек – бывший рабочий из Луганска. Климент Ефремович беседовал с людьми, с удовольствием забирая у девушек хлеб-соль и корзины с едой.
Каменев был во френче, брюках-галифе и пенсне. Смотря на него из окна, Николай не мог избавиться от мысли, что он и Зиновьев, выступая против октябрьского вооруженного переворота, опубликовали свое мнение в меньшевистской газете, тем самым выдав планы большевиков. Ленин, который никогда никого не прощал, не только их простил, но сделал Каменева первым председателем ВЦИК, затем отправил его вместе с Троцким на мирные переговоры в Брест-Литовск, успешно провалившиеся, теперь прислал на Украину решать продовольственные вопросы, и заодно разобраться с Махно и его армией. Что он может умного сказать повстанцам, если никогда не держал в руках винтовку и не имеет понятия о военном искусстве так же, как Раковский и Пятаков, да и сам Троцкий? Ворошилов, Скачко – те хоть воевали, имеют опыт, а у этих только один козырь – власть, дающая им право распоряжаться судьбами сотен тысяч людей.
В Гуляй-поле поезд встречали Маруся Нефедова, адъютант Махно Михалев-Павленко, члены штаба повстанческой армии – Борис Веретельников и Бурбыга. Самого Махно еще не было. Все окружили высокого гостя. Тот, помня о своей ответственной миссии установить с махновцами диалог, начал их усиленно расхваливать.
– Ваши повстанцы – герои, – сказал он, почему-то обращаясь к Марусе Нефедовой, – они прогнали немцев, помещика Скоропадского, теперь храбро дерутся со Шкуро, помогли нам взять Мариуполь.
– Не помогли, а сами взяли, – недовольно буркнул Веретельников. Ему не нравился этот визит и весь этот фальшивый разговор. Большевики явно затеяли какую-то непонятную игру.
– Конечно, взяли, – поспешил исправить свою оплошность Каменев. – Вы делаете великое дело для революции, защищая ее от врагов советской власти. – Тут он вспомнил о папке, врученной ему перед отъездом начальником харьковской ЧК Покко. В ней лежали многочисленные жалобы на махновцев. – Однако есть к вам и претензии. На днях ваши части реквизировали несколько вагонов хлеба, предназначенного для голодающих рабочих.
– Вас дезинформировали. Этот хлеб отнимают у голодающих крестьян чекисты. Они расстреливают их направо и налево. Мы же наводим справедливость. Каждую неделю отсюда, из Гуляй-поля, и других мест уезда в Москву и Питер уходят вагоны с хлебом и продуктами.
– За что расстреляли наших представителей в Харькове? – неожиданно вмешался в разговор Барон; они с Николаем Даниленко выдвинулись в первые ряды.
Каменев сделал удивленное лицо.
– Первый раз об этом слышу. Возможно, это какое-то недоразумение, вернусь в Харьков, обязательно разберусь, – и чтобы прервать неловкое молчание, обратился к Павленко. – А что генерал Шкуро, действительно, сильный противник?
– О, да! Его части великолепно организованы, идут в атаку колоннами с пением. Но куда этому генералу до Нестора Ивановича? Деникин назначил за его голову полмиллиона рублей.
– Шкуро-то осилить можно, – сказал Бурбыга, – только подкиньте нам оружие и боеприпасы. Наш смертельный враг – председатель александровского Совета Аверин. Распускает про нас разные слухи. Вы, товарищ уполномоченный, ему не верьте и там, в Москве доложите об этом Ленину.
– А как быть с фактами, что вы устраиваете еврейские погромы, грабите дома, магазины? – вступил в разговор Ворошилов, бывший одно время наркомом внутренних дел Украины. – Аверин может клеветать, но об этом есть и другие свидетельства. Как нам известно, товарищ Нефедова, по вашему приказу в Харькове средь бела дня были опустошены все лавки дамского белья. Позвольте узнать, для кого оно предназначалось?
Все заулыбались. Маруся покраснела.
– Стоит ли говорить о такой мелочи, товарищ комдив, когда есть вопросы поважней, – сказала она, кокетливо улыбаясь Ворошилову.
Командующий путал ей все карты. Пользуясь случаем, она хотела попросить Каменева похлопотать в Москве о сокращении срока ее условного наказания и отправиться на фронт. К тому же у самого Ворошилова рыльце было в пушку. Как-то «Набат» описал визит Климента Ефремовича в Астрахань, где он появился в шикарном экипаже, запряженном шестеркой лошадей. За ним ехали десять повозок с солдатами и около 50 подвод с сундуками, бочками и всякой всячиной. Всем известно, что во время таких наездов местные жители вынуждены исполнять все прихоти начальства.
– Погромы и мародерство надо строго пресекать. Для этого и созданы чрезвычайные комиссии.
– Нет, товарищ комдив, – сказал Николай, – для тех, кто совершает преступления, есть законы и суд, в крайнем случае – трибунал, а ЧК расстреливает людей без суда и следствия, из-за этого гибнут невинные люди… Почему чекисты имеют неограниченные правы и их никто не контролирует?
– В военное время, когда речь идет о вредительстве или саботаже, суд может быть только один – расстрел на месте преступления. Ваши товарищи в этом особенно отличаются.
– Ваши тоже хороши, – сказал Барон. – Кавалеристы под Веденевкой расстреляли мирных жителей за то, что они отказались дать им свежих лошадей.
Разговор принимал неприятный оборот, но тут появился локомотив с одним вагоном – это был Махно. Состав специально задержали, чтобы показать Каменеву, как повстанцы встречают своего командира.
Как только Нестор Иванович показался в дверях вагона, грянул оркестр, неизвестно откуда взявшийся, видимо, незаметно прибыл из села. Из другой двери вагона выскочили командиры и бойцы, составив за считанные секунды почетный караул. Махно направился к Каменеву. Одет он был в бурку, папаху, при сабле и револьвере. Приложив руку к папахе, громко отчеканил: «Комбриг батько Махно. Прибыл с фронта».
Каменев с любопытством рассматривал маленького человечка в высокой папахе, из-под которой по бокам свисали длинные кудри. Острые глаза, как шипы, пронзили его насквозь. Было что-то неприятное и враждебное в этом взгляде и во всем его облике. Махно в свою очередь пытался разгадать в глазах московского гостя намерения, с какими тот сюда прибыл, и что скрывалось за его наигранной улыбкой. Опытным взглядом военного человека он заметил, что френч на том сидит кое-как, ворот расстегнут, открывая белую рубаху с потертым воротником.
Подъехали машины (трофейные, взятые у немцев в бою) и увезли начальство. Остальных ждали повозки. Веретельников успел шепнуть Нестору, что приехали «набатовцы» из Харькова с известием о расстреле посланной туда группы.
– Когда это случилось?
– Четыре дня назад.
– Что еще удалось выяснить?
– Большевики чувствуют свое бессилие на деникинском фронте, рассчитывают на нашу помощь.
– О-ч-чень хорошо. Попробуем поговорить с Каменевым о нашем тяжелом положении, получить, наконец, оружие и деньги.
С Махно приехали Волин, Аршинов и еще несколько человек из культпросвета. Все они уселись в повозку со знакомым Николаю бородатым возницей Федором, тем, что вез их в прошлый раз со станции. Как каждый махновец, он был политически образован, считая своим долгом выразить товарищам «набатовцам» свое отношение к приезду Каменева.
– Хитрое же это отродье, большевики, – говорил он, охаживая кнутом бока лошади, – то батьку грязью поливали, а то в гости зачастили (незадолго перед этим в Гуляй-Поле приезжал командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко). Батько-то добрый, он за революцию душой болеет, а то этих бы чертовых бисов всех перестрелять вместе с Троцким и отправить багажом в Кремль к Ленину.
– Ты это зря, Федор, мы же не бандиты, – охладил его пыл Аршинов.
– Як с ними можно мириться, товарищ Аршинов, когда они наших людей губят? Мы к ним с душой, а они к нам с кинжалом, як проклятые басурманы.
– Тут, друг мой, нужна особая дипломатия.
Николай сидел рядом с Федором, и в разговоре не участвовал. У него еще в поезде разболелась голова, ломило кости, как обычно бывает при сильной простуде. Он спросил Барона, у кого он сможет остановиться. «Конечно, у нас. Только до этого далеко: Павленко сказал, что запланировано много мероприятий, концерт, спектакль, обед в штабе».
– Что-то у меня голова разболелась… Хорошо бы таблетку достать…
– Сейчас приедем, что-нибудь придумаем. Или Федора попросим съездить ко мне домой. Съездишь Федор? И чемоданы отвезешь.
– А чего ж не съездить? Съезжу, лучше, чем на этого приезжего гуся смотреть.
Въехав в село, они услышали громкое «Ура». Это на центральной площади повстанцы приветствовали своего командира и гостей. Со всех сторон туда стекались люди. Федор высадил анархистов перед трибуной и уехал за таблетками.
Первым на трибуну поднялся Махно и произнес речь о неразрывности судеб украинских повстанцев и российских трудовых братьев. “Вместе мы отстоим нашу землю от деникинцев, – сказал он. – У нас с Красной армией одна цель».
По толпе прошел одобрительный гул. Большевикам давно никто не верил, но раз батько так говорил, значит, так нужно. Не зря сюда приехали высокие гости. «Добро, батько, говори, говори, – невольно думал каждый присутствовавший тут повстанец, – чтобы перестали на нас лить свою подлую большевистскую грязь, дали пушки и пулеметы».
Каменев угрюмо рассматривал толпу, напоминавшую ему своей пестрой одеждой толпу на базаре. Встреча Махно на станции с оркестром и почетным караулом вызвала у него раздражение. Ему хотелось как следует отчитать этого самоуверенного батьку, а заодно с ним и людей, затеявших на станции провокационный спор с Ворошиловым, но, помня о миссии, возложенной на него Владимиром Ильичом, вынужден был подавить свое раздражение. Поприветствовав “доблестных повстанцев” от имени Советского правительства, российских рабочих и крестьян, он долго говорил о подвигах махновцев, сумевших освободиться от австро-венгерских войск и гетманцев. Ни намека на отрицательное отношение властей к Махно и его контрреволюционным частям.
– Я уверен, – сказал он, обводя взглядом притихшую толпу, – что славные повстанцы товарища Махно пойдут вместе с Красной Армией против врага трудящихся – Деникина, будут бороться в ее рядах до полного торжества дела рабочих и крестьян.
– Тамбовский волк тебе товарищ, – зло прошептал Арон, сжав кулаки. – Думает, им сойдет с рук убийство наших ребят. Нет, шалите, друзья, за убийство надо платить убийством.
– Надо намекнуть Леве, – поддержал его Веретельников, – чтобы взорвали харьковскую ЧК вместе с Покко. Сколько они уже наших людей погубили. Заодно посетили бы и Екатеринослав.
– Товарищ Даниленко, – громко окликнул Николая появившийся возница Федор. – Привез вам таблетки и бутылку с водой. Фанни Анисимовна велели немедленно ехать к ним. Вам надо в постель.
– Тише, Федор, – смутился Николай, – я же не маленький. Сейчас проглочу таблетку, и все пройдет.
От таблетки толку было мало. Через полчаса он выпил еще одну, но и она не подействовала: голова трещала, перед глазами все плыло, била лихорадка, как будто к его телу приставили провод с электричеством. В этот момент им предложили пройти в штаб для совещания с Каменевым. Он с трудом дошел до штаба и, как старик, опираясь на перила крыльца, медленно поднимался по ступеням.
– Коля, что с тобой? – озабоченно спросил Барон. – Ты бледный, как полотно. Голова все болит?
– Не обращайте внимания. Сейчас пройдет.
Все расселись за столом, поставленным буквой «П». Махно заметно нервничал, чувствуя, что здесь, в более узком кругу, разговор будет не простой. При малейшем шуме и шепоте своих товарищей он угрожающе произносил: “Выведу!”
Каменев первый взял слово. Теперь его словно подменили. Поздравив еще раз махновцев с успехом на фронте, он перешел к их резкой критике, собрав все в один клубок: продовольствие, транспорт, военное дело, самочинные съезды, мобилизацию в повстанческую армию. Говорил об отсутствии в районе комбедов, спекуляции и преследовании коммунистов, “которые, являются защитниками трудового народа и беднейших крестьян”.
В зале зашумели, посыпались возмущенные реплики. Махно встал, но и он не в силах был зажать людям рты.
– Хотите деревню разорить, а потом любить, – крикнул кто-то со злостью. – Народ вам не верит.
– Мы – простые крестьяне, а вы нас оставляете без хлеба, да еще называете кулаками.
– Долго будете нас в газетах травить, мы кровь проливаем, а вы нас в контру записали?
Каменев, с трудом сдерживал себя, чтобы не взорваться. Реплики мужиков вывели его из себя.
– Все факты соответствуют истине, – сказал он, стараясь перекричать людей. – Товарищи партийцы жалуются, что нет никакой возможности работать в вашем районе.
Из-за стола поднялся зам. председателя Гуляй-польского Совета депутатов Моисей Коган.
– Лев Борисович, я как ответственное лицо тоже хочу спросить вас: зачем большевики организуют постыдную травлю нашего революционного движения и наших действий? Ведь это мелко и гадко, подрывает ваш же авторитет. – Он потряс в воздухе бумагами. – Только что из Александровска нами перехвачены провокационные телефонограммы, отосланные в адрес транспортного отдела Губчека Харькова. В одной из них власти сообщают, что сегодня, то есть в этот самый момент, когда вы тут у нас находитесь, сформировавшаяся двухтысячная банда махновцев с пулеметами и орудиями идет на Александровск. Следом за этой телеграммой председатель Совета Аверин шлет другую: «Банды движутся. В городе Александровске мобилизованы все коммунисты, стоим на страже. Сегодня вечером выезжаю на мотодрезине по направлению Полог сам для более точного выяснения. Все это доношу для сведения, ждем зависящих от вас распоряжений...» Вот так, товарищ уполномоченный, на нас клевещут и в остальных вопросах. Все, что вы здесь говорили о комбедах, спекуляции и преследовании коммунистов, сплошная ложь.
Раздались аплодисмент