Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 21 ноября 2017.:
Виктория Виктория

Играй по правилам

Серёга Никонов выхватил шомпол и бросился в вагон-ресторан.
– Помогите! Помогите! – Вопил женский голос.
Баян, который только что послушно сдвигал меха в его руках, ещё ждал прикосновения тонких проворных пальцев, но уже был никому не интересен. Он даже мешал Володе Мыльникову догонять Серёгу. Его безжалостно турнули в сторону, он всхлипнул и услышал:
– Зараза!
Никто не посочувствовал любимцу, все бежали следом за парнями. А ведь ещё минуту назад тёплая компания в такт перестуку колёс пела «Если у вас нету дома». И вдруг этот истошный крик!
– Помогите!
Серёга осознал, что бежит, когда уже приближался к двери. Шум, паника. Бежать мешало всё: ноги в проходе, головы любопытных, чьи-то сумки, тамбурные двери и просто сами люди. Но Никонов – летящая пуля, выпущенная из мощнейшего ружья. Он перепрыгнул всё это так, будто и не было никого.
Открыл дверь, а там рецидивист двухметрового роста. И видно, что поздно. Официантку исполосовал, выручку забрал. Метнулся к выходу, грозно сжимая ножи в обеих руках. Кругом кровь и деньги. А на пути – Серёга.
И что такое было в выражении лица Никонова, в блеске его глаз, видел только преступник. Все остальные успели заметить только худощавого парня в спортивном костюме и с шомполом в руке.
Верзила дрогнул. Он бросился к противоположному выходу, выскочил, захлопнул дверь и сам себя запер. Серёге раздумывать было некогда. Он разбил стекло, рванул следом со своим шомполом на оба его ножа. А преступник уже замахнулся, и клинок летит пронзить Серегу.
Володя Мыльников спас. Чудом выдернул друга из-под удара. Лишь палец на руке рассёкло ножом убийцы.
Со всех сторон сбежались люди, верзила раскрыл дверь и на ходу выбросился из поезда. Упал в сугроб, а Серёга – следом. Поначалу в дверях встречный ветер ударил в грудь, в лицо, перебил дыхание. Но упругие ноги уже совершали толчок.
– Бравый парень! – Восхищались глядевшие в окна пассажиры.
Пока убийца поднимался в толще своей зимней одежды, Серёга в спортивном костюме парой прыжков настиг его и рубанул шомполом наотмашь. Да так, что матёрый волк сдался!
– На, деньги! Забирай, отпусти меня!
Но Никонов уже сидел на нём, не давая выкрутиться.
Стоп-кран был сорван, и поезд затормозил. Вскоре прибыла группа, которая, оказывается, преследовала преступника, на счету которого было семь убийств. Приехали вооружённые люди, надели на него наручники и забрали.
Ещё долго поезд гудел, все пересказывали друг другу детали внезапного приключения. А Серёга Никонов и его компания постепенно приходили в себя, наводили порядок. Перевязывали окровавленную ножом верзилы руку.
И вот наконец-то все улеглись, баян простил обиду. Вагон проскочил зону сумерек и завёз своих пассажиров в ночь.
***
Шрам остался на всю жизнь. Но не он один напоминал Сергею Никонову о поступке, совершённом в молодости. За мужество ему дали орден Боевого Красного Знамени, несмотря на почти юный возраст. И всесоюзная «Правда» восславила его задолго до тех побед, которые сделали имя Никонова достоянием истории.
А вот баяну не повезло. Серёга с того дня почти перестал играть. Старый друг пылился, пылился, а потом был подарен Володе Мыльникову. Тут бы припомнить услышанное в поезде «Зараза!», но ведь ты снова кому-то нужен, тебя взяли в игру, радуйся! И баян радовался.
Он помнил 2 момента подобного поворота в судьбе. Первый – это, когда Серёгин отец принёс его в дом. Серёга с братом, почти малыши, с горящими от счастья глазами смотрели на это сияющее чудо, боясь притронуться. А потом робко нажимали кнопочки и всё спрашивали:
– Пап, а почему он не играет?
Папа взял баян на колени и отстегнул пряжку. Тот первый свой вдох в доме Никоновых инструмент сохранил в памяти, как момент своего рождения.
Серёгин отец был самоучкой. Сыграл и спел пару песен. Голос его был так хорош! Из кухни выглянула жена, одобрительно кивала тёща. А сыновья даже пробовали подхватить рефрены на припевах.
– Ну, кого записать в музыкальную школу? – спросил папа.
–Меня!
–Меня!
Сыновья аж подпрыгивали. И, конечно, оба были записаны в это чудное учебное заведение. И Серёга, старший. И Саня, младшенький.
Потом, как это часто бывает, Сане наскучили ноты, сольфеджио, Марина Всеволодовна, которая заставляла приносить с собой спичечный коробок с белыми и чёрными пуговицами. Раскладывать эти пуговицы по наспех начерченному нотному стану было противно. – Они куда-то съезжали, все в классе заглядывали в твой листок и лезли поправлять. Саня даже однажды дал в глаз Витьке Самощенко. Уж больно рьяно тот пытался распоряжаться пуговицами на его, Санином, листке.
Сане, конечно, попало за это дома, и он музыкальную школу бросил. А вот Серёга продолжал ходить. Баян радовался, играл «Ах вы, сени, мои сени!». И был он очень доволен каждый раз, когда Серёга раскрывал футляр – дома или в школе – и брал его на руки.
Особенно запомнился первый концерт. Серёга вынес его на сцену, сел на табурет, широко раздвинув ноги и так это по-взрослому поправляя ремни на плечах. Он был очень серьёзен в тот момент. А потом вдруг задорно улыбнулся и сыграл нехитрые «Сени» так, что все в зале шумно обрадовались и захлопали в ладоши.
С того дня Серёга решил, что он – непревзойдённый музыкант. Он стал петь вместе с баяном. И даже научился подбирать аккомпанемент к песням на слух.
– Только в борьбе можно счастье найти! Гайдар шагает впереди!
Звонкий и высокий голосок был тогда у Серёги. Его пригласили в хор, куда он не брал с собой инструмент, и баян ревниво отмалчивался в своём чемодане. Серёга стал солистом, его расхваливали направо и налево. Он как-то реже стал ходить на уроки в музыкальной школе – не каждый раз успевал совместить выступление на каком-нибудь показательном концерте и простую учёбу.
А потом Серёга предал друга. Он вовсе перестал учиться музыке и пропадал где-то в лесу с лыжами и палками, редко бывая дома. Это был второй поворот в биографии баяна.
– А как же музыка, сынок? – Спрашивала мама.
– Я и так лучше всех пою! – Весело отвечал Серёга. – Я и на лыжах быстрее всех бегаю.
– Лыжник ты мой! Ну, беги, беги, покушай только сначала.
Баян, конечно, всё равно был в ходу. Не виртуозно, по-простецки, но на нём наяривали и отец, и Серёга. Гости бывали в доме часто. Пели, плясали. Он и не заметил, что старится. И уже не так блестит. Время пролетело быстро.
– Не любят наши пацаны учиться! – Как-то раз услышал баян разговор матери с отцом.
– Да уж ладно, проживут как-нибудь. Мы-то с тобой – тоже не профессора. – Ответила мать.
«Так тому и быть», – понял баян. И жизнь его покатилась дальше по «стариковским» посиделкам и молодёжным вечеринкам. Серёга часто брал его с собой в какие-то чудесные поездки. На нём играли и хозяин, и Володя Мыльников, и многие другие. Хотя баян понимал, что объединяет друзей не он, и не любовь к музыке, а захватывающий и волнующий лыжный спорт.
Потом баян из раздевалки, где ему приходилось поджидать Серёгу, стал часто с улицы слышать выстрелы. Рядом с футляром стало появляться какое-то ружьё. Звучало загадочное слово «биатлон». И баян догадался, что хозяин и его друзья теперь не просто лыжники. Они – биатлонисты.
Поездки участились, и баян стал замечать, что на стене в комнате Серёги одна за другой появляются красивые ленты с медалями. Мама с папой гордо демонстрировали эту стену гостям, все кивали, восхищались. И сам хозяин всегда был в хорошем настроении.
***
Сергей Никонов, прославленный биатлонист, неоднократный олимпийский чемпион, безусловно, был героем! Неудержимо смелый, волевой, стремительный, с точным прицелом на победу. Триумф был начертан в его судьбе огромными буквами. И сам он, казалось, от рождения не видел альтернативы своей победоносной гонке.
Он был бедовый. Таким эпитетом тогда награждали предыдущее поколение. Тех парней, которые выиграли войну. У них был такой особый дар сорваться с места и броситься в бой без раздумий, в порыве чувств. Пожалуй, такое качество необходимо и в спорте. А Серёже его хватало с избытком. Он был максималистом и жил по правилу «только воля, только победа, только вперёд!» И какой был красавец! С гордым орлиным профилем и большими синими глазами.
– Как ты глаза свои распахнёшь, – говорили девушки, – туда может провалиться всё!
Когда вся страна узнала о подвиге Никонова, шёл 1970-й год. Прекрасный, дивный период! Персональный «золотой век» целого поколения советских людей.
Все так любили свой город! Большой проспект и другие улицы казались тогда широкими, просторными. Утренние пробежки были наполнены щебетанием птиц. Воздух, необыкновенно вкусный, царил над домами в просыпающемся городе, который ещё был пуст, и принадлежал только тебе и только за то, что ты уже вышел и открыл новый день своим присутствием на дорожке.
И все были уверены, что живут в лучшем месте на земле. Говорили, что страна у нас – лучшая в мире. И люди верили, что так оно и есть. Они считали, что скоро такое же благоденствие распространится по всему миру. И были космополитами. Только не безродными (существовало такое выражение «космополит безродный»), а наоборот обладающими самой лучшей Родиной, которую только мог бог дать человечеству.
Великореченск уже основательно развился. Техническая интеллигенция, приехавшая вместе с эвакуированными в войну предприятиями, пустила здесь корни. И город наполнился потомками ленинградцев, москвичей.
Великореченцы гостеприимно приняли эвакуированных в войну специалистов. «Подвинулись», отдали свои «квадратные метры» и терпеливо ждали очереди на жильё, которого, если судить объективно, было не так много, как надо бы. Люди были настроены миролюбиво, в городе существовал некий эталон культуры. Спекуляция считалась предосудительной. Все стремились жить хорошо, но относились к материальному благополучию без фанатизма.
Со сцены оперного театра среди величественных декораций Мефистофель пел о том, как «люди гибнут за металл». И многими культ холодного злата воспринимался как пережиток глубокого средневековья. А в современном обществе предпочтение отдавалось образованию, эрудиции, интеллекту.
Лозунг развития советского спорта служил всему народу, как сердце Данко. Все телевизоры светились, когда показывали фигурное катание. Шайбы, забитые хоккеистами в ворота соперников, сами по себе казались медалями. Когорта советских спортсменов на любом чемпионате демонстрировала миру безудержную народную удаль и только советскому человеку присущее, шлифованное социалистическим трудом, мастерство. Народ – от мала до велика – восхищался могуществом своей прекрасной большой страны!
Учителя и лекторы, телевидение и радио, книги и газеты – все говорили, что скоро (ну или почти скоро) наступит коммунизм с его основным принципом «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям». А пока надо было немного подождать и пожить по социалистическому принципу «от каждого – по способностям, каждому – по труду».
***
Труд Сергея Никонова всегда состоял в том, чтобы побеждать. Он должен был всему миру показывать доблесть советских граждан. Его спортивные достижения служили одним из доказательств преимущества социалистической системы над мракобесием капитализма. И в этом смысле он, совершенствуя свое спортивное мастерство, выполнял важную государственную задачу. Поэтому, не имея высшего образования, он смолоду был офицером, зачисленным в то спортивное общество, где погоны носили все.
А вот Володя Мыльников погон не носил, да и на лыжах редко бегал. Он был околоспортивным партийным функционером. Познакомились они, когда Никонов был ещё лыжником – задолго до его прихода в биатлон. Володя начинал свою партийную карьеру, а Серёга был чемпионом спартакиады школьников, и уже тогда входил в спортивное общество людей в погонах.
Володина стезя была обустраивать почву для роста побед великореченских спортсменов. И через какое-то время ему довелось возглавить областной спорткомитет при Великореченском облисполкоме. Всё, что они делали тогда, казалось необходимым, важным. За их действиями стояли город, люди … Чиновники основывались на своём понимании патриотизма, чувствовали свою ответственность за большое общее дело.
Их работа вливалась в такой объёмный поток, такой океан энергии, что отдельные герои представлялись не иначе как путеводные звёзды для сограждан. А сограждане, как тогда казалось, станут особенно счастливыми победами своих земляков. Как здорово было, когда звёзды зажигались и сияли именно в родном, Великореченском, небе!
Так что баян попал в хорошие руки. Он-то видел, что старый хозяин новому – не чета. Тот был подвижный, стройный, очень эмоциональный, симпатичный парень, обладающий харизматическими данными. Он очень хорошо пел, знал много песен. Много анекдотов знал и в любой компании, где бы ни находился, был душой и центром внимания. Он по характеру своему просто не мог быть в тени, поэтому обязательно захватывал лидерство, вся компания это признавала, и он был тамадой, ведущим, и обязательно пел. Голос у него был немножко с хрипотцой.
Мыльников же, не имея погон, носил на плечах голову. Имел хорошее образование и продвигался по служебной лестнице… У него было редкое дарование оказаться в нужном месте в нужное время. Он тоже пел под баян. Когда его друзья, биатлонисты, обустраивались на своей базе, начиналось всё с палатки. И они часто пели. У них были свои спортивные песни, любимые.
Володя как чувствовал, что здесь будет что-то большое, великое. Помогал, чем только мог. Вскоре простенький домик сделали, потом баньку срубили. Всё делали сами. И после работы, естественно, – шашлыки, пикники…. И выпивки.
Никонов был крепкий парень на здоровье. Вне соревнований он и выпить мог, причём, хорошо выпить. Володе же от подобных доз приходилось воздерживаться. Ну, не тянул он! Не дотягивал до звёздного во всех смыслах уровня Серёги. А вот дружба у них завязалась. И баян видел, что старый и новый хозяин дополняют друг друга и, безусловно, друг другу нужны.
А как хорошо они пели вместе! Особенно, если повод был.
– Кто сказал, что Волга впадает в Каспийское море? – Выводил Серёга.
И Володя, который чуть лоб себе не расшиб, чтобы другу продали дефицитную «Волгу», подхватывал:
– Волга в сердце впадает моё!
Было, конечно, ради чего стараться, лоб расшибать. Никонов был талантливым во всех отношениях. Володя радовался, когда другу отвели участок под гараж. Это был и его большой успех. Попробуй-ка, пробей получение участка при тотальном дефиците! Да ещё и в центре города. Всё было дефицитом, надо было письмо писать, визу получать, чтобы тебе выделили дефицитный товар за особые заслуги из особого фонда.
Но и Серёга в грязь лицом не ударил. За неделю построил гараж. Он был мастеровой! Ему помогали, конечно, но он сам и клал кирпич, и варил ворота. Вскоре Мыльников приехал: гараж готов.
– Вот какой ты человек! Рыбак, охотник. Сварщик, спортсмен! Тебе бы ещё учиться! Читать побольше. Хотя бы газеты!
При каждом удобном случае Володя заводил эту воспитательную беседу. Но беда была в том, что Серёга Никонов не хотел учиться, не любил учёбу. Он считал, что всё знает, что он выше всего этого.
– Эх, лапти, да лапти, да лапти мои! Лапти мои, лапти липовые! – Запевал тогда Мыльников, который очень боялся, что друг вырастит собственный культ личности.
А дома баян слышал, как полушёпотом, на абсолютном пиано, Володя говорил своей жене:
– У Никонова уже звёздная болезнь началась. Это потому, что культурной базы, которую мы все с детства черпаем из книг, из учёбы, у него нет.
***
Переходить к диминуэндо, рассказывая жене о Никонове, Володе Мыльникову доводилось нередко. У Серёги смолоду был некий «пунктик» по поводу своего командирства, своей исключительности. Он рано начал успешно выступать, и был ещё очень молодой, когда получил звание лейтенанта.
Володя в то время был членом комиссии по делам несовершеннолетних. Спорт был далеко не последним воспитательным рычагом. И, в частности, в колониях для несовершеннолетних это учитывали. Там были инструкторы по спорту, туда поставляли инвентарь. Уделяли физвоспитанию осужденных подростков немалое внимание.
Мыльников, понимая, что в этом направлении нужно прилагать и свои усилия, старался таких известных спортсменов, как Никонов, привлекать к этой воспитательной работе. И однажды, когда Серёга приехал с каких-то соревнований, они вместе отправились в колонию, где было порядка четырёхсот осуждённых. Никонов был лёгкий на подъём в любых делах. И, по молодости особенно, он был очень искренний, открытый.
Когда друзья вошли в актовый зал, человек триста ребятишек-подростков, подстриженных ёршиком, понуро сидели ряд за рядом. Глаза такие напряжённые! Начальник колонии, Серёга посередине, как почётный гость, и Володя сзади прошли в президиум и сели. И вдруг, никому ничего не говоря, Никонов поднялся:
– Встать! – Рявкнул он на детей.
Те встали.
– К вам зашёл командир, чемпион мира. Я – офицер!
Володе стало стыдно. Ребятишки и так напуганы, и он ещё с таким обращением! Он взял друга за плечо:
– Садись, Серёжа, – говорит. – Садитесь, ребята! Мы не для того сюда пришли, чтобы вами командовать. А для того, чтобы поговорить на жизненные человеческие темы. Мы хотим рассказать о спорте. Вот Сергей Никонов расскажет, как он в спорт пришёл, как он стал чемпионом мира. Мы привезли вам мяч, ракетки, небольшой набор спортивного инвентаря, чтобы вы занимались. Мы хотим остаться хорошими товарищами, ведь рано или поздно вы выйдете, будете строить свою жизнь, учиться. Хочется, чтобы вы занимались физкультурой и спортом.
Так он и Никонова приземлил, и ребята посветлели, даже заулыбались некоторые. Серёжа моментально сориентировался, начал говорить уже в другом ключе, благожелательным тоном. И беседа в целом прошла хорошо.
– Никонов – очень умный человек! – Рассказывал потом Володя своей супруге. – Но вот этических ориентиров у него нет, он над собой не работает.
***
Ещё в школе стало ясно, что Серёжа не может учиться, как все дети. Если преподаватель был интересен, и ему было что рассказать по теме урока, Серёга ловил информацию на лету. Его буйная фантазия рисовала материал в картинках. Его распахнутая миру душа добирала сведения по предмету отовсюду. И это, пришедшее извне, давало ему больше, чем учитель в школе.
К тем дисциплинам, где учителя «не дорабатывали», а, попросту сказать, уповали на содержание учебника, у Серёги было странное отношение. Учебники он не воспринимал. Читал заданный параграф и всегда «плевал» на его содержимое.
Параграфы по истории касались ему куцыми, по географии – нудными. Учебник по математике он вообще никогда не открывал. Он никогда не выполнял домашних заданий, раздражая этим учителей. Некоторые контрольные в школе пропускал или решал на «два», на «три». Зато на других контрольных вдруг у него просыпался интерес и азарт. Он успевал решить оба варианта и дать списать всему классу.
Разве что только учебник литературы он жаловал своим вниманием. Там вкратце излагалось содержание произведений, указывалось, как надо к ним относиться. Можно было не тратить время на дополнительное знакомство с авторами и тем, чем они одарили книжный мир. Да и зачем, когда было ясно, что всё, кроме «Теремка», «Колобка» и «Репки», надо воспринимать с точки зрения классового самосознания.
Родители, понимая, что не могут добиться от сыновей прилежания, старались умножать содержимое книжного шкафа (авось, пригодится!). Они бегали, добывали словари и справочники, приобрели глобус, а вместо ковра купили и растянули на стене большую политическую карту мира.
Школа была безучастна. Понятия о детях «Индиго» тогда не было, оно появилось, когда у Серёги уже внуки учиться пошли. Всем давали усреднённое образование. Кого-то из неуспевающих навсегда оставляли «на камчатке». А про таких, как Серёга, знали: за счёт успехов в спорте, они сумеют определиться в жизни.
Собственно, так и вышло. Вскоре после выпускного бала Серёга поступил в университет – один из самых престижных вузов города. Ему и надо-то было всего лишь не завалить вступительные экзамены, двойки не получить. Серёге это удалось.
Запомнился лишь первый экзамен, письменный, по алгебре. Потому что в аудитории оказался ещё и одноклассник, золотой медалист. Он сидел на две парты впереди, и всё время оглядывался на Серёгу каким-то злыми и полными ужаса глазами. Видно было, что медалист ничего решить не может, вот-вот встанет и уйдёт с экзамена.
Никонов удивлялся. Ведь, глядя в собственный черновик, он понимал, что решение вырисовывается, и каждая задача благополучно выходит на ответ. На следующих экзаменах медалиста уже не было, завалив алгебру письменно, он бросился поступать в другой вуз. Серёга же, как в тумане, продолжал сдавать, и был зачислен.
Зато первый же семестр ударил по самолюбию так, что запомнился на всю жизнь! Звёздный парень понял, что ничего не соображает. На семинарах по высшей алгебре, он вжимался в парту и молился, чтобы его не вызвали к доске. На лабораторных по химии, не знал, как пользоваться длинной тонкой трубкой, которая оказалась пипеткой без резинки. На лекциях по физической химии готов был уснуть, мешала только надпись на столешнице: «Да не восхрапи на лекции, дабы не разбудить рядом спящего».
Одногруппники его уважали. Однажды они засиделись в общежитии, где всей толпой не могли выполнить домашнее задание по математическому анализу. Так и не справившись, улеглись спать, и гениальному Серёге приснилось решение задачи. С утра пораньше он разбудил всех, поделился содержанием сна и всем дал списать.
После этого он, конечно же, стал кумиром. Однако перед самой сессией Сергей Никонов пришёл в деканат, честно признался, что не сможет сдать экзамены, и покинул учёбу навсегда.
***
А к чему Серёге было тратить время на книжную пыль? Вот тренировки – это да! Это полезный труд. И отдача от него большая. Приятно было, чёрт возьми, на соревнованиях обгонять всех! Никонов понимал, как он талантлив. Иной раз ему даже странным казалось, что другие люди не могут того, что ему даётся сразу, стоит только захотеть.
И всё же в большом человеке живёт маленький. Со своим тщеславием, честолюбием, способностью завидовать. А ещё и всё окружение удобряет рост этого маленького. И родители зудят, что спорт – не профессия. Да и в мире большой спорт должен быть не профессиональным, а любительским. Поэтому кто-то из чемпионов – студент, кто-то – офицер.
Для Серёги офицерские погоны были пропуском в зону статусности. Ведь обидно, что зубрилка-медалист выучился и стал химиком, одноклассники – кто врач, кто – учитель, а кто окончил военное училище – уже старлей, того и гляди капитаном станет. А он всё бегает.
Погоны, даже не очень многозвёздочные, поднимали его выше всех. Ты – врач, ты – учитель, ты – инженер, ты – старлей. И я – старлей. Всё поровну. Только я ещё и чемпион. Известный всему миру. Маленький человек был удовлетворён сверх меры.
А вообще у него была широкая душа. Когда Володя стал приглашать его на выступления в колхозах и совхозах области, он с радостью стал ездить в село. Он всегда стремился к новому, в какую-нибудь необычную обстановку. А там он мог и за руль трактора сесть, и комбайном управлять.
– Никонов такой многогранный! Человек от земли! – Восхищались сельчане.
Когда сельские руководители совхозов и колхозов приезжали в город, Никонов приглашал их к себе. Он любил очень дома принимать. Сам готовил, любил накрыть стол, угостить, произвести впечатление. Никаких денег, никаких усилий никогда не жалел!
Главным его коньком в те годы был холодец. И дело было даже не в том, сколько часов Серёга вываривал ножки, сколько и когда добавлял мяса, чтобы оно покипело в том же бульоне. И не в том, как мелко он разминал чеснок. И даже не в секрете приготовления горчицы, которая у Никонова была ядрёной и ароматной настолько, что у гостей с момента её появления на столе все мечты сводились к одной: скорее съесть её. Ложкой съесть!
Серёга брал тем, что умел рассказать о том, как готовил блюдо. Он описывал все свои действия так, что в головах слушателей выстраивался сказочный замок, в котором чародей сотворял эликсир бессмертия. Холодцы тогда, за неимением лучшего варили по праздникам все. Но только Серёга описывал варку, как священнодействие.
Те, кто впервые сидел за Серёгиным столом, не знали, что сразу после того, как они сметут со стола это лакомство, отведают оливье и винегрет, в зал торжественно вплывёт опоённый восхитительным, неимоверно пахучим паром борщ. И начнётся рассказ о том, как он варился, как томилась в бульоне картошечка, чтобы потом растаять во рту, когда добавлялась капуста, как победоносно накрывала всё это шкворчащая румяная зажарка.
К борщу подавалась сметана. Не жиденькая, городская, под которую каждый раз упоминали анекдот о продавцах «Сметану не разбавляй, я уже разбавила». В сметане у Серёги ложка стояла, как в деревенской. Но на вкус она была не маслом, как часто бывало в деревнях, а настоящей кисломолочной амброзией.
Борщ за Серёгиным столом уплетали все, даже дети, которые дома у своих родителей обычно куксились на этот суп с капустой и просили мороженного. Гости сначала удивлялись такому меню, ведь супы на праздничный стол подавались нечасто, обычно после третьей или пятой рюмки вносилось горячее второе блюдо. А потом хватали ложки и между их мельканием не замечали, как на лбу выступала испарина. Что говорить! Серёга и его горчичка знали своё дело!
Он умел интересно провести вечер. Застолье всегда сопровождалось культурной программой, песнями. Серёга обязательно кого-то приглашал: или баяниста, или гитариста. В середине застолья он вскакивал, хватал Володин баян и, как-то особенно размашисто раздвигая меха, заводил «Ой, ты Порушка – Параня! Ты за что любишь Ивана?!»
И гости пускались в пляс, забыв о том, что только что собирались выскочить на лестничную клетку, чтобы покурить и охладиться. Вечера у Серёги запоминались всем. Мужчины потом неоднократно описывали их у себя дома. И если чья-то супруга позволяла себе скептически заметить, что вообще-то они ели обычный холодец и обычный борщ, мужья смущались, осекались и неизменно ответствовали:
– Ну что ты!
А Никонову всё время было скучно, всегда чего-то не хватало, всегда казалось: мало, мало, мало! Хотелось чего-то ещё.
– А давай, Вовка, погоняем! – Как-то раз предложил он, увидев, что между селами сделали порядка тридцати километров новой дороги. – Какой же русский не любит быстрой езды?!
Серёгу не очень смущало то, что он, известный спортсмен, ездит на «Волге», а начинающий спортивный чиновник – на «Запорожце».
– Главное – не победа, а участие! – Смеялся он, когда друг пробовал возразить.
С тех пор на той новой дороге они каждый раз затевались наперегонки. Ради этого даже баян Серёга переносил к себе в машину, чтобы тот не особенно растрясся. Ну, «Запорожец», ясно, «Волге» уступал. Володя развивал скорость 130 километров в час. Машина начинала дребезжать, как жестянка, и было такое впечатление, что скоро она взлетит на воздух. А Серёге – хоть бы что! Он никогда никому ничего не уступал и пёр со скоростью 140. Ну и, конечно, эти гонки всегда заканчивались в его пользу.
Они останавливались. Серёга победоносно возвращал баян и довольно похохатывал.
Так было, пока не появились «Жигули», более скоростная машина, чем «Волга». И это совпало с большим скачком в карьере Мыльникова. За ним закрепили служебный автомобиль!
– Папа! Прокати! – Каждый день просил сын.
И в очередную поездку в село Володя отправился не только с баяном, а ещё с сыном. Никонов тоже был не один. Он взял с собой брата.
После выступления в сельской школе директор совхоза пригласил на пикник. Там уже ждал мангал. Рядом тихо плескалось озеро. Они поплавали, поиграли в водное поло и взялись за сочные дивные шашлыки, которые, ни капельки не подсохнув, сумели ароматно и аппетитно обуглиться. Все хрустели огурцами, лучком, петрушечкой. А Серёга умудрился так залихватски надкусить помидор, что у присутствующих аж слюнки потекли!
Никонов заметил всеобщее внимание к его помидору – он никогда не пропускал реакции зрителей на его актёрство – взял щепотку соли и медленно, со вкусом всыпал её в сочную, красно-оранжевую сверкающую солнцем мякоть. Потом он торжественно поднёс яство ко рту и смачно втянул в себя образовавшийся там сок, как небывалый по качеству и дефицитный напиток.
Эта картина ещё стояла у Володи в глазах, когда его «Жигули» и Серёгина «Волга» приблизились к их любимой гоночной трассе.
– Ну! – Заглянул Серёга в салон Володиной машины.
И его рука привычно потянулась к футляру с баяном.
– Да ты что! Я с ребёнком!
– А ребёнок что, не мужик?!
Володин сын, не знавший ничего об их гонках, вопросительно смотрел на папу. А у папы, как туман мозги окутал! Где-то вдали замаячил закатно-красный помидор. Розовое зарево, в которое уходила дорога, стало, как в воронку затягивать всю его нервную систему.
– Сынок! Ты боишься быстро ездить? – Глупо спросил он.
Ничего не понимающий ребёнок мотнул головой из стороны в сторону. У Володи не хватило критичности, чтобы почувствовать: мальчик что угодно подтвердит, лишь бы заслужить похвалу от Олимпийского чемпиона. Заколдованный друг поднял взгляд в горящие бездонные глаза Никонова, и как-то со стороны услышал свои слова:
– Тогда погнали!
«Сегодня, по идее, я должен его обогнать, «Жигули» – не «Запорожец», – так думал Володя, садясь за руль. Слева и справа были кюветы, в которых, мягко отражая закат, светились живописные лужицы. С одной стороны в даль уходило поле. С другой простор ограничивался лесочком, в который внезапно, не понятно, откуда взявшиеся, нырнули, сверкнув белыми пушистыми «сердечками» на попе, две косули.
Они завелись и рванули! Скорость нарастала и начинала прижимать Володю к креслу. Руки сами как-то очень нешуточно впились в руль. И в мозгу нарисовалась картина, в которой «Жигули» с Володей и ребёнком летели в кювет. Почему-то именно правый. А в левом кювете начинала кричать плавающая в лужице большая носатая птица.
Серёга висел на хвосте. Володе не было видно, но он хорошо знал, что желваки на скулах друга сейчас выпятились, и его красивое лицо стало воинственно рельефным. Скорость достигла 140 километров, и обе машины стало колотить.
На заднем сидении у Никонова сидел брат, взрослый человек, хоть и младший. «А у меня-то – сын!» – заныла Володина совесть. В глазах, как карающий меч правосудия, мелькнул образ жены. Мыльников уже готов был одуматься, как вдруг увидел, что Серёга его обходит!
– Епишкин сарафан! – Внезапно для себя закричал Володя.
В кураже он хапнул такое количество воздуха, что стало ясно: только усилием воли можно справиться, не задохнуться прямо сейчас и не умереть. Не хватало решимости в зеркало увидеть ребёнка. С заднего сидения не доносилось ни звука.
Володя упрямо нёсся по дороге, он уже скрипел зубами, он выжал из «Жигулей» всё. Но каким-то чудом, какой-то невероятной магией Никонов его обходил. Он пёр! Он уступать не хотел! Это был тот самый Никонов, которому на всём белом свете не было равных!
И у Мыльникова сдали нервы. Он стал отставать, а в голове появилась первая здравая мысль: не дай бог какой-то камень под колёса. Володя как-то весь смирился и совершенно трезво и уверенно начал сбавлять скорость.
Где-то через километр обе машины остановились. Все вышли, и, все ещё шумно дыша, водители пожали друг другу руки.
– Сынок, мы проиграли, но проиграли Олимпийскому чемпиону! – Объяснил Володя сыну.
Тот смотрел на Серёгу влюблёнными глазами, и в этот час, наверняка, мечтал стать Никоновым. Баян тоже был не в обиде. Честно признаться, Серёгу он всегда любил больше, чем своего второго хозяина. А Никонов обнял за плечи Володиного сына:
– Ты только маме ничего не говори!
***
Накануне Олимпиады Серёгу пригласили переехать в Белоруссию. Да не просто пригласили, а уже на уровне первого секретаря ЦК партии этой республики был решён вопрос о переезде. Многие спортсмены туда уже уехали. Всем им там давали квартиры. А для Великореченска квартирный вопрос был очень трудным. Вот Никонов и засобирался. Он всё время куда-то хотел уехать. Всё время его кто-то приглашал.
В этот раз он не просто засобирался, а готовился уйти переводом по линии своего спортивного общества. Как человек в погонах. Получалось, что он не сбегал из Великореченска, не самовольно переезжал, а шёл переводом с большим почётом. Все знали, что ему там и квартиру дают, и воинское звание повышают.
– Товарищи, мы теряем человека, который реально будет олимпийским чемпионом! – Кипятился Володя Мыльников. – Да и в принципе городу великого спортсмена терять нельзя!
Все кивали, сочувствовали. Но помогать никто не хотел. Чем тут поможешь?! И тогда Володя решил пойти ва-банк.
– Я пойду в обком партии. К Холодову!
Первый секретарь обкома был очень демократичным мужиком. Авторитетным, импульсивным. И способным на сильные ходы, яркие смелые решения. При этом по характеру он был очень живой: глаза горят, сам в разговоре всегда активно жестикулирует!
Володя подкараулил его в Апрельском сквере.
– Здравствуйте, Пётр Семёнович!
Все знали, что Холодов был очень контактный, мог найти подход к любому. Пока утром шёл от своего дома до обкома партии, по пути заходил в несколько магазинов. Постоит в очереди, познакомится с кем-нибудь, поговорит:
– А как Вас звать, а кто Вы по профессии, кто у Вас супруг? А кто тут директор?
И так доходил до истины. Если найдёт какой-то недостаток, приходит на работу, снимает трубку, звонит начальнику управления торговли города или области. И начинает накачку: соли нет, спичек нет, того нет, этого нет… И те начинали разбираться, почему нет, кто не довёз? Искать, где что взять, вплоть до Госплана.
Холодов повернулся к Володе, как вдруг рядом появилась большая собака, которую здоровенный детина вёл на поводке. Известно было, что Холодов не любит собак. И тут он не удержался от своих эмоций:
– Смотрите: ведёт большую собаку! – Вместо ответа на приветствие сообщил он. – Посчитайте, сколько она за месяц или за год съест мяса! А если посчитать, сколько у нас собак, то вот представьте, сколько уходит мяса!
Мыльников расхохотался искренне, от души. Тогда мясо редко отягощало своим присутствием прилавки городских магазинов. Таким образом, контакт был установлен.
Обычно Володе приходилось соблюдать протокол. Он был сотрудником облисполкома. Между ним и Холодовым по должности стояли и инструктор обкома партии, и замзав отделом обкома партии, и завотделом обкома партии, и секретарь обкома партии. И их всех обойти, шагнуть через голову – это было негоже. А тут – пожалуйста, тебе! Разговаривай!
Мыльников вкратце изложил Холодову свою позицию, увидел в глазах собеседника явное понимание и предложил:
– Никонов недавно летал в Париж на соревнования. И он там какой-то кубок очередной выиграл, чрезвычайно красивый, крупный, метровой высоты. Может быть, мы подъедем к Вам с этим кубком?
– Подъезжайте, за вами машину послать?
– Да у нас есть машина.
Володя стремглав бросился к телефонной будке, позвонил. И вскоре Никонов подъехал на своей «Волге».
У Холодова, как всегда, был народ в приёмной. И в кабинете народ. Но Володю с Серёгой он сразу усадил к себе поближе и разговор начал очень просто:
– А рубашечка такая в горошечек! Симпатичная. Там купили?
Никонов смутился и ответил скромно:
– Да, там купил.
Первый секретарь его так искренне и бесхитростно рассматривал и расспрашивал! Серёга растаял, освоился и стал описывать соревнования, хвалиться кубком… Тут Володя и выпалил:
– Пётр Семёнович, между прочим, менее чем через полгода Олимпийские игры. Серёжа – капитан команды. А его переводят в Минск!
Холодов сразу:
– Как в Минск? Кто переводит?
И без промедлений – к телефону.
– Это Холодов. Первый секретарь Великореченского обкома. Что Вам наш Никонов? Вот он здесь сидит. Пусть у нас остаётся, мы все его вопросы порешаем.
После звонка Володя начал петь о том, что квартирные условия пора улучшить Серёге, и машину обновить, и многое другое! Холодов сразу дал команду собрать на вечер совещание:
– Не завтра, не послезавтра, а сегодня в семнадцать ноль-ноль!
Всех собрали: секретарей и членов исполкома, замов председателя облисполкома. – Человек пятнадцать. Быстро определились с квартирой и машиной. И Холодов сразу к Володе:
– Так. Какие ещё вопросы надо решать?
– Дети у него простывают часто. Их в спецполиклинику надо закрепить.
– Закрепить!
Володя осмелел:
– Вроде неудобно говорить, но это всё дефицит. По машине решили, по жилью решили, по спецполиклинике решили. Вот «Урал», мотоцикл брату надо.
– Ну а что? Брату? Брату тоже надо! Мотоцикл. Решите мотоцикл!
Серёга аж вспотел! – Все вопросы решили. Ничего не может сказать, в шоке от этого всего! И, с одной стороны, вроде, радоваться надо, а с другой стороны, с Минском – всё! Всё обрубили.
Вечером Володя Мыльников долго и беспорядочно гонял на баяне гаммы. Жена заметила неладное и спросила:
– Что не весел?
Володя повинился ей в том, что совершил.
– Он сильно хотел переехать туда! Ну конечно, Минск – столица, там квартиры такие! Честно говоря, он даже со мной через нижнюю губу стал разговаривать за то, что я ему испортил это всё дело.
***
Первые Серёгины лыжи назывались «Быстрица». Он помнил, как их смолили, как сам он перед каждым выходом на лыжню мазал их мазью, которую надо было тщательно растереть специальной тёркой. Всё это имело необычный запах, который отделял лыжную секцию и её воспитанников от всего остального мира. Кто знает, может, этот неповторимый аромат и захватил тогда мальчишек в свои сети, возвысив их над теми, кто никогда не смолил и не мазал лыж.
Серёга помнил, как его учили правильно надевать на руки палки, отталкиваться, чередовать движения. Главное, чего добивался тогда тренер, чтобы пацаны не семенили, а катились на лыже после толчка. И когда это стало получаться, у Серёги выработалась привычки про себя повторять, отталкиваясь:
– Быстрёнка! Быстрица!
Ведь он смотрел вниз, и всё, что видели его глаза, – это длинная надпись на обеих лыжинах.
Прошли годы, поменялись технологии. Другим стало всё спортивное снаряжение, появился коньковый ход. А привычка оставалась:
– Быстрёнка! Быстрица!
Эти родные слова звучали в его голове на каждой тренировке. Только на соревнованиях их не было, там весь организм перестраивался, и Серёга мчался пулей.
Перед своей последней Олимпиадой Сергей Никонов стал ловить себя на том, что в начале тренировки довольно долго он скользит по кругу с пустой головой, в которой кроме «быстрёнки – быстрицы» ничего нет.
Дело было в том, что не все были согласны с мнением, что он должен войти в состав олимпийской команды. Возраст у Серёги был на пределе. Появились уже более молодые спортсмены, способные защитить честь страны. Да вот ещё беда – у него всегда были проблемы со стрельбой. Он был очень сильный лыжник. И за счёт того, что он хорошо бегал, он выигрывал чемпионаты и Олимпийские игры.
Но были у него и неудачные выступления. Например, в прошлый раз, он шёл с колоссальным отрывом – более чем в три минуты. И вдруг один промах, второй промах, третий промах! Все, кто стоял на трибунах, смотрели, переживали. Особенно кипятился Виктор Шувалов, тоже прославленный великореченский биатлонист ещё досерёгинской эпохи. Он был опытный человек. Шувалов сразу определял все просчёты по движению плеча, руки. И говорил:
– Вот его ошибки!
А Виктор в стрельбе хорошо разбирался. Он начинал со стрельбы! Обычно состоявшиеся биатлонисты – это хорошие лыжники. Шувалов же наоборот. Он был мастером спорта по стрельбе, потом пошёл в лыжи, и у него удачно сложились эти два вида спорта. Он стал чемпионом мира, а потом и Олимпийским чемпионом. Это был первый Чемпион мира из великореченцев. К нему прислушивались. Да и Володя Мыльников, который по возрасту был ближе к Виктору, чем к Серёге, высоко ценил и чтил Шувалова.
В своё время Шувалов – украшение и гордость города, очень легко и естественно оставил место на троне победителя более молодому и более даровитому спортсмену. Сергей Никонов поднимался на этот пьедестал не вместо, а вместе со своим именитым предшественником. Они выступали в одной команде. Никонов был талантливее Шувалова. Он был необычайно одарён свыше, а Шувалов достиг всего за счёт упорного труда. Никонову он был примером, первопроходцем, который ведёт за собой.
А потом, конечно, Никонов набрал силу, стал лидером и капитаном команды. И в ряде случаев даже стал диктовать свои условия старшему тренеру сборной СССР. Пользовался своим высоким положением.
Когда как-то раз стало известно, что старший тренер берёт в команду для участия в эстафете молодого чемпиона СССР из Великореченска Леонида Гарина, Серёжа Никонов воспротивился. И заявил, что в Великореченске должен быть только один чемпион мира.
– Ты пойми! – Убеждал его Володя Мыльников – Если Гарин будет участвовать в эстафете, он, станет не только чемпионом мира, но и мастером спорта международного класса.
Но Никонов тогда уже набрал большую силу, к нему прислушались. Таким образом, его царство целиком осталось в его владении, и город не получил новую звезду на своё небо.
– Ты прервал полёт человеку. В своё время Шувалов с тобой бы так не поступил! – горько заметил друг.
Хотя Серёгу тоже можно было понять. Возраст подталкивал к уходу из большого спорта. Сомнений в том, что великий спортсмен «вытянет» эстафету, и команда победит, не было. Потом ты уйдёшь, а молодой чемпион начнёт своё процветание фактически с твоей победы. Обидно! Нет уж, пусть, если есть талант и упорство, растёт сам.
– Быстрёнка! Быстрица!
А не за тот ли поступок пришла расплата? Вот и тебя на Олимпиаду не хотят брать.
Конечно, Великореченск – всецело его вотчина. Отсюда, если не его, то больше и взять некого. Большие спортсмены есть, но это не звёзды олимпийского уровня. Но в других регионах и союзных республиках молодёжь подросла сильная. Серёга втайне уже давно побаивался конкуренции со стороны этих юных дарований.
В то же время у Серёги авторитет был большой! Форте, фортиссимо выдавал он ну кухне у Володи:
– Я столько лет был капитаном команды! Я столько золота стране принёс!
Володя и верил в победу друга, и виноват перед ним был за Минск. Казалось, что угодно готов сделать, чтобы Серёга попал в команду. Он торпедировал Шувалова, вместе они беспрестанно звонили в Москву. И, конечно, благодаря своему упорству и Серёгиной целеустремленности, добились. Всё же его вынуждены были взять. И это отозвалось невероятным счастьем для баяна.
В Великореченск приехала американская группа журналистов, чтобы снять фильм о прославленном советском биатлонисте. Сергей Никонов успел уже побывать в Америке и выиграть там Чемпионат мира. Победителей Чемпионата принимал Президент, и все американцы знали великореченского спортсмена.
Тогда с Америкой были такие отношения, что Володя Мыльников в связи с этим чуть не лишился работы. Как получилось, что ни Москва, ни местное управление КГБ о приезде съёмочной группы ничего не знали? А когда узнали, стали искать, кого сделать стрелочником. И Володя, при своей небольшой, но ответственной должности, для этой роли неплохо бы сгодился. Его начали вызывать все начальники вплоть до первого секретаря обкома партии. Но и он ничего не знал!
– Как это так? Ты обязан знать!
– Вы вперёд должны знать, потому что они визы получали, такой приезд – всё идет через вас и через Москву.
Спасла Володю лишь его умная голова. – Не зря он все прошлые годы накапливал московские связи! Поэтому прощение себе он, конечно, вызвонил. Но и забрало ему успели начистить так, что, испугавшись, он стал уговаривать друга на время визита американских журналистов лечь в спецбольницу. Тот подчинился, хотя был честолюбив и очень хотел сняться в фильме.
Володя сказал:
– Серёжа, ты с этим делом не шути. Потому что это – далеко идущий вопрос. Это политика, и нам здесь шутки не полагаются. Мы – люди подчинённые, мы должны выполнять указания партии, правительства и органов КГБ.
– Лишил ты, Вовка, меня голливудской славы!
Много раз потом друзья спорили: оправдано это было или нет. Ну, какая могла быть провокация?! Но шла холодная война. Заморские гости посуетились-посуетились, поискали-поискали, приехали на спортивную базу – Никонова нигде нет. И уехали восвояси.
А в больницу не любящему читать Серёге Володя принёс баян. И бывший любимый хозяин, который лишь изредка на вечеринках подхватывал его, чтобы спеть одну-две песни, пиликал там довольно много. Он даже подобрал вальс «Амурские волны» и на прощание, выписываясь, триумфально исполнил его медперсоналу.
***
И вот Олимпиада. Сергей Никонов, проиграв гонку в индивидуальном зачёте, прекрасно выступил в эстафете, и титул Олимпийского чемпиона остался за ним. Бежал последний этап эстафеты, и принёс победу! В эстафете, где ответственность выше, он всегда мобилизовался, ведь за ним команда! И, как правило, он оправдывал своё звание большого спортсмена. Он умел собраться ради сотоварищей, умерить свою импульсивность, лидировать и с неизменным успехом побеждать в течение многих лет!
Потом Володя частенько сокрушался при жене на кухне:
– Ему надо было усвоить эти уроки, сделать выводы. Сама природа, видимо, подсказывала, что его предназначение – быть человеком команды. Жить по командным правилам. Ведь там он был незаменим.
Да, если бы Сергей Никонов перенёс эти качества на свою внеспортивную жизнь! Сколько пользы и радости мог бы ещё принести этот необычайный человек своей стране! И тогда он остался бы в истории Великореченска одной из самых гордых её страниц. Но всё это «если бы». А на деле жизнь сложилась так, как она сложилась, и теперь уже никто не в силах повернуть её вспять.
В тот день все были свидетелями нового Серёжиного триумфа. И видели, как лорд Килланин, президент Международного Олимпийского комитета, встречал его на финише, поздравлял, обнимал. Конечно, все радовались, кричали «Ура!». И посол Советского Союза, и работники ЦК партии, и руководство Федерации биатлонного спорта. Рядом стояли артисты. Они приехали по линии ЦК комсомола для поддержки наших спортсменов. Любимые советские певцы тоже переживали, болели, а потом шумно радовались победе.
И эта победа списала Серёге всё. И ошибки, и промахи, его необычайную гордыню, даже неосторожность, которая чуть не переросла в международный скандал.
А произошло всё буквально накануне. В тот день Мыльников с Никоновым сидели на хоккейном матче «СССР – США». Играли все советские мировые звёзды. Они были наголову выше, сильнее противника. Но, видимо, не настроились. Проиграли первый тайм. Народу – полный дворец! Нигде места свободного нет. Друзья отчаянно болели за нашу команду:
– Ничего, сейчас второй период – наши дадут жару!
Второй период – опять проиграли. И третий период – окончательный проигрыш. Такой шум был! Такая сенсация! Студенты, молодые ребята, выиграли у великих зубров! Слышалась и русская речь:
– Ведь наши и профессионалов-канадцев обыгрывали, олимпийские чемпионы!
– Спорт есть спорт.
Володя и Серёга вышли в холл. Там – мороженое, напитки. Кругом народ. Никонов уже привык: куда ни подойдёшь, – сразу толпа его окружает, он начинает жестикулировать и речи произносить. И в этот раз на него набросились журналисты. Микрофонами окружили, он отвечал на различные вопросы. И вдруг, раздосадованный матчем, заявил:
– Вот ваш президент, я слышал, марафонец. Так вот неизвестно, чем закончится его марафон, и как он финиширует.
Это всё появилось в газетах, Серёгу приглашали в посольство, воспитывали. И даже Володя сказал:
– Ну, конечно, ты неправ. Ну какое твоё дело? Ты – спортсмен. Это – Президент. Ну, ты что? В Америке находимся, ты думай, что ты говоришь.
А теперь ему, конечно, всё сошло с рук. Он ещё на этом дивиденды, очки набрал. Серёгу подкидывали вверх – качали, чествовали, как могли. А когда самолёт взял курс на Москву, счастливый Никонов всю дорогу «тамадил» и вёл импровизированную развлекательную программу. Микрофон выпросил у стюардессы, подошёл к председателю спорткомитета СССР, взял у него интервью. Песни пел. Никто не спал, все подпевали. И он всеми руководил.
Баян слушал, как Володя описывал всё происшедшее жене. Сокрушался, что не был рядом с друзьями. Эх, как бы он исполнил «Светит месяц, светит ясный» на весь этот самолёт!
***
Дальше всё было, как во сне. Летняя Олимпиада – и новый триумф великореченцев! Взошла звезда легкоатлета Виктора Буркова.
– Это я заметил его и поддержал! – бахвалился Володя Мыльников.
Отчасти это было правдой. Спортивный чиновник имел задание выявлять и растить в Великореченске перспективную молодёжь. А потенциал Виктора Буркова сразу было видно. Лицо его было по-особому одухотворённым. Фигура – лёгкая, изящная. Когда он бежал, казалось, что его ноги вообще не касаются земли! А вот настроение у него было весьма мрачное. Оказалось, что этот талантливый парень, приехавший в город из глубинки, живёт очень трудно.
Из-за большого количества тренировок ему пришлось взять академический отпуск в институте, и он лишился стипендии. Затем по личным причинам он пропустил выезд на сборы, его «сняли с довольствия» и по месту службы.
Володя занялся решением материальных проблем Виктора, и теперь гордился тем, что ему всё удалось. Такова уж была его профессия, что частью её стала задача решать бытовые вопросы для спортсменов. Ведь жизнь складывается из мелочей. И часто эти мелочи оказывают влияние на всю дальнейшую судьбу человека, те или иные повороты в его биографии, на формирование характера, который обусловит его дальнейшие поступки.
Когда Виктор стал выигрывать большие соревнования, его пригласили в Киев. И он чуть не уехал. Там предоставляли квартиру не только ему, но и его тренеру. И опять это было накануне Олимпиады. И снова Володя Мыльников хлопотал, обращался в обком партии, даже в ЦК позвонил.
Вообще-то Виктору квартиру давали, но где-то на окраине, дом ещё строился, и его это не устраивало. Володя снова пошёл на хитрость. Он пошёл к начальнику железной дороги:
– Ситуация не простая такая. Вы можете сказать, что даёте квартиру? Квартира реально есть. Мы возместим. Но у вас – в хорошем доме, в центре города... Устами такого высокого ответственного человека вы можете сказать, чтобы Виктор поверил?
Начальник дороги очень солидно себя повёл, чем сильно выручил Мыльникова и весь город:
– Виктор Фёдорович, у нас дом сдаётся, мы Вам гарантируем там квартиру.
И Бурков успокоился. Он не поехал, и тренер его остался.
Теперь, когда в Великореченске началось чествование Виктора Буркова, Мыльников, конечно, отвечал за всё. Серёга тоже подключился. Он, может, и ревновал чуть-чуть, но всё равно с душой относился к победам других спортсменов.
На торжественную встречу героя пригласили его родителей. Папу, бригадира дойного гурта, маму. На «Чайке» их привезли, устроили приём в обкомовской гостинице. А потом решили с почётом везти домой. Да и Виктор очень хотел в родное село.
Шли ливни, всё залило водой. И Володя решил:
– Ладно. Тогда вертолётом!
Командующий ПВО даже обрадовался:
– Нет вопросов. Я вам дам военный вертолёт. Но ты сначала приведи к нам Буркова и представь всем моим сотрудникам.
– Хорошо.
У них как раз проходило окружное совещание, народу было человек пятьсот. По большей части полковники и генералы – военачальники окружных регионов. Буркову предоставили для поездки правительственный «ЗИЛ», преподнесли гладиолусы. Командующий, стоя, начал говорить:
– Совещание окончено, а сейчас к нам в гости приехал Олимпийский чемпион Виктор Бурков. Он прославил на весь мир Великореченскую область. У кого из вас есть Олимпийские чемпионы?
Поднял руку один полковник:
– У нас Зайцев, прыгун в высоту. С шестом.
А командующий знал, что тот не чемпион, а призёр:
– Врёшь, он призёр.
Зал грохнул громогласным хохотом. Так по-генеральски! После этого начал Виктор, волнуясь и заикаясь. Ведь это было первое его публичное выступление перед аудиторией. Перед авторитетной публикой, перед военными. А говорил очень скромно, от души:
– Мне однажды приснился сон, что я выиграл Олимпийские игры…
Всем он, конечно, очень понравился. Так что вертолёт спортсмены заслужили, и вскоре вылетели на родину Буркова.
А когда подлетели к селу, начали кружить. Негде сесть, всё в воде. Люди бегут с плакатами. Круга два или три сделали, нашли полянку и сели. Окружили сразу же ребятишки, учителя и учащиеся школы, в которой учился Виктор. Начался импровизированный митинг. И, конечно, Сергей Никонов там выступал, ведь он везде верховодил и руководил. Давал советы. И здесь заявил:
– Если он уедет куда-то из Великореченской области, то будет со мной иметь дело!
Его слушали. Его ели глазами. Молодые учительницы, отбывающие здесь распределение, шептались:
– Вот это да!
Ещё бы! Он был одет в дорогой, потертый, настоящий джинсовый костюм. Не в джинсы с барахолки и джемпер из ГУМа, как те модники, которые мотались в Великореченск за шмотками, а в костюм!
Они пробыли на родине Виктора Буркова 3 дня. В некоторых местах вода спала. И местные власти устроили большой пикник на природе. В то время клещей в этих местах почти не было. Никто не боялся в лес ходить – ни дети, ни взрослые. Не было запретов в связи с угрозой пожаров. Пикники были обычным делом.
Уж хозяева постарались! Накрыли огромную поляну брезентом. И у партийного руководства села, куда не очень-то и доедешь, нашёлся коньяк армянский, икра красная, икра чёрная. Всё у них было, когда надо! Шампанское, хрусталь. И народу собралось, наверное, человек 40. Начальники, комсомол, профсоюз, партия, родственники, ребятишки.
Места были шикарные! – Рядом озерки, лебеди плавают. Горел огромный костер. Хозяева речь сказали, открыли праздник. А потом сам прославленный Сергей Никонов вызвался вести застолье. Он произнёс тост за родителей. Тем более, что папа Виктора – участник войны, ранения имел. Метр девяносто ростом. Мужественный такой! Встретил победу 9 мая 1945 года в Чехословакии, затем осваивал целину, работал в местном совхозе. Сергей провозгласил:
– Слово отцу, папе Виктора Буркова.
Того, что произошло потом, никто не ожидал. Отец налил себе водки. Встал, сказал:
– За победу, за сына, за спорт!
Выпил и пошёл в кирзовых сапогах по накрытому яствами брезенту, по всем этим блюдам, которые в другие дни местные жители никогда не видели. Тарелки ломались. Хрусталь хрустел… Бутерброды с икрой мялись под кирзачами. Проливалась из чьих-то рюмок невыпитая водка. А он шёл, шёл и шёл.
Они, фронтовики, Европу прошли, и многие своё особое мнение имели. Все собравшиеся были в шоке, но с пониманием отнеслись! Вот, как воевали они несгибаемо, так он по этим блюдам в сапогах кирзовых гордо прошёл, какой-то у него был смысл в этом! И все молчали… А что было делать, куда деваться?...
Только Володя, взглянув на Серёгу Никонова, встрепенулся. Он вдруг впервые увидел в глазах друга какую-то скорбь. Он никогда раньше, а потом и ещё много лет, не видел у Серёги такого взгляда.
– Что ты?
– Да нет, ничего. – Ответил тот, взял баян и запел «Землянку».
Очень душевно запел.
***
Вам случалось пережить эффект резкого торможения? Когда ты увлечённо занимаешься каким-то делом, отдаёшься ему всей душой, добиваешься успехов, а потом вдруг всё завершается. Объективно заканчивается целый период твоей жизни. – Это очень тяжелый психологический удар, жёсткий, если не сказать жестокий. Удар, который трудно выдержать. Это испытание выпадает на долю многих спортсменов, покидающих большой спорт.
Такой необъятной личности, как Серёга, трудно было найти место, которого он заслуживал по праву рождения. Да, он родился, чтобы блистать, быть королём и кумиром! Какую карьеру он должен был сделать после того, как перестал выступать и топтать верхние ступени пьедесталов всего мира?
Он немного поруководил отделением своего спортивного общества в Великореченске. Друг Володя поспособствовал такому трудоустройству – полковничья должность, персональная машина «Волга». Но аппаратная деятельность Серёгу не вдохновила. Там много благ, много поездок. Своя стихия. Но, видимо, не для его души. Он орлом был! А это птица вольная. Как улетит на рыбалку! На охоту. Надо подписывать документы, от прохождения которых зависит развитие общества. – Руководителя нет.
Что Серёга хорошо умел, так это как-то своевременно устроить вечеринку, угостить людей, чтобы потом на волне удовольствия от роскошно проведённого времени ими манипулировать. И даже друг Володя не раз попадался на эту удочку.
Как-то раз уже после шести часов вечера Серёга, немного небритый, видимо, только что вернувшись с рыбалки, влетел в его кабинет:
– Вовка! Ты в курсе дела, что у нас новый комиссар?
– Я слышал, но пока лично не знаком.
– Он живёт в гостинице «Октябрь» в служебном люксе.
Серёга уже собрал все сведения.
– Может быть, мы с ним встретимся, познакомимся? Говорят, что он болельщик. Спорт любит.
Володя был не против, ведь рано или поздно все равно придется знакомиться. Он позвонил дежурной, спросил про генерала. И та ответила:
– Да, да. Он только что поужинал.
– Звони ему! – неумолимо приказал майор Никонов.
Володя не смел ослушаться, он как-то сразу подчинился Серёгиному влиянию и напору.
– Пётр Иванович, с Вами разговаривает председатель облспорткомитета. А рядом сидит наш известный человек, в стране и в мире, Сергей Никонов.
– Правда, Никонов?!
– Правда.
– Подъезжайте, я вас жду.
Друзья сели в машину Никонова, и около восьми вечера зашли в номер. Генерал оказался такой добродушный! На редкость осведомленный человек. Доброжелательно встретил. Но поначалу отказался и от коньяку, и от «Посольской» водки из местного буфета. Хотя все в государстве знали, что она особенно хороша.
Ну, Володю-то этим не напугаешь! Он немедленно предложил:
– Тогда, может, в бильярд поиграем?
Мыльников знал, какой хороший бильярд в гостинице для непростых людей. Сам помогал персоналу для него сетки доставать. А пока генерал играл с Олимпийским чемпионом, пошёл в буфет, взял бутылочку «Посольской» и бутербродики на закуску. Всё это буфетчицы, с которыми ему не раз уже приходилось сотрудничать, красиво выставили на подносе. Володя подмигнул девчонкам:
– А ещё бутылочку поставим в портфель! На всякий случай.
Всякий случай – это тот же авось. Обязательно случится. Поиграли, поиграли. И Мыльников невинно спросил:
– Ну что?
– Да, а у вас есть? – Вполне предсказуемо отреагировал генерал.
Не хотел, а теперь уже и захотел! Обе «Посольские» – и с подноса, и из портфеля, действительно, были дивными. Крепкие, здоровые мужики отлично пообщались. И расстались не раньше трёх часов ночи. Новый комиссар вышел провожать друзей на улицу.
– Вы мне такой вечер устроили! Спасибо. Ну, я вам именные часы должен!
Заслужившие такую высокую награду дружески простились, и пошли домой пешком. Серёга Никонов в машину не стал садиться, оставил у гостиницы. Обычно он смело рулил в любом состоянии. Но тут обуздал себя – видимо, общение с комиссаром облагораживало людей.
Облагороженные и благостные, они дошли до Высшей партийной школы. Там дежурил какой-то сержант. Он ходил туда-сюда. И царило тихое спокойствие, какое обычно бывает в сладкое предутреннее время. Воздух был и свежим, и тёплым. Фонари сказочно подсвечивали дорожку. И только Володе вспомнилось выражение «тепло, светло и мухи не кусают», как вдруг Серёга Никонов рванул к сержанту:
– Почему честь не отдаёшь? Я – майор.
Тот опешил:
– Откуда я знаю, что Вы – майор?
И какая муха таки цапнула Никонова! Он размахнулся и врезал парнишке по челюсти! Володя почувствовал, как наёршился его модный чубчик:
– Что ты делаешь?! Ты обалдел, ты обезумел?! Сержант, извини нас. Пожалуйста, извини!
Пройдя метров десять, он стал высказывать:
– Ты оборзел совсем! Ты неадекватно себя ведёшь. Какое ты имел право? Он на службе. Он – сержант. Не настолько ты пьян, чтобы уже не понимать…
Но ему не довелось увидеть раскаяния в глазах друга. Там была только бравада. Ужаснувшись, Володя повернул в свою сторону и быстрым шагом двинул до своего дома.
Вот так Мыльников с Никоновым впервые повернулись друг к другу спиной и разошлись в разные стороны. Не фигурально, не образно выражаясь, а в действительности. Конечно, потом время прошло, но уже всё общение между ними стало более формальным. Володя стал очень осторожен с Сергеем, зная, что он способен на любую провокацию.
А Никонов, как потом когда-то выяснилось, наутро уже ничего не помнил.
***
Серёга сроду не боялся конфликтов. А уж когда из большого спорта ушёл – и вовсе. Да и кто ему, прославленному на всех континентах, посмеет возражать! Если его приглашали в обком комсомола, он выдавал там в гостях:
– Слушайте, а что вы делаете, чем вы занимаетесь? Зачем вообще этот обком комсомола? И вообще, комсомол зачем нам нужен?
И комсомольцы, которые так хотели познакомиться с легендой советского спорта, кипятили чай, раскладывали по столам печенье, оторопело зависали с чашками в руках.
Володя пытался потом его остепенить:
– Не нам это решать. Это школа коммунистов. Это резерв партии. Они занимаются многими важными делами. Это и патриотическое воспитание, в том числе и спорту они очень много помогают. У нас много общих дел: «Золотая шайба», «Кожаный мяч», «Серебряные коньки», «Папа, мама, я – спортивная семья».
Разумеется, Сергей Никонов тоже был в свои годы комсомольцем. В комсомол в те времена вступал каждый житель в Советском Союзе, когда ему исполнялось 14 лет. Но теперь, в 80-е, многие критиковали комсомол. Критиковать его было не страшно. Времена наступили такие, не опасные.
Был ли он диссидентом? Конечно, нет. Да, знакомства у него были в разных сферах. И существовал тогда некий романтический ореол вокруг диссидентства. Необычное мышление, самиздат… Это было модно, также, как и джинсы с барахолки. Но настоящие диссиденты не получали машин в обкомах партии, а уж тем более аппаратных должностей и зарплат.
Вскоре проходил партийно-хозяйственный актив, и Володя вынужден был не только пригласить чемпиона, но и посадить его в президиум. Правда, предварительно провёл беседу, ведь знал, что Серёга, дадут или не дадут ему слово, пойдёт напропалую и обязательно выступит.
– Будешь выступать, давай так: без заскоков, без импровизаций. Говори о своём виде спорта. О проблемах, о методике, о тренерах и т.д.
Сообразительный человек, Сергей Никонов на этот раз похвалил комсомол и партию, зато разделал биатлон и своих тренеров под орех! Одного, второго, третьего! И, конечно, запомнился своим ярким выступлением. А уж как Шувалову досталось!
Он вообще Шувалова критиковал там, где можно и где нельзя. У Шувалова, конечно, выдержка была удивительная. Он снисходительно всё это терпел, не зря его все тятей звали. Мыльников выговаривал Сергею:
– Ты вот при нём говоришь хорошо, а он уходит, ты начинаешь его поливать. Ну, это же не дело! А я присутствую и тогда, и сейчас. Как мне себя вести?
– Да как хочешь!
И продолжал своё. Соберёт журналистов, стол им накроет, и как выдаст-выдаст! Никонов всегда был при деньгах, и он был хлебосольный мужик. Мыльников не успевал поворачиваться: одна статья выходит, вторая статья выходит. И Шувалову достаётся!
***
На самом деле Сергей был прекрасным организатором, и там, где он хотел чего-то добиться, ему равных не было. Вопрос, пожалуй, был лишь в том, на что направить свой организаторский талант. А сфера приложения такого особого дара в любые времена всегда найдётся.
В советское время дефицитом было всё. Практически любое дело рано или поздно перерастало в процесс добывания дефицита. Тогда не существовало проблем финансирования. Если что-то было задумано, поставлено в план, оно своевременно финансировалось. А вот всё остальное: будь то строительные материалы или спортивный инвентарь, продукты или аксессуары, аттракционы для парков и пионерских лагерей – что угодно, всё надо было «достать». Тогда почти не пользовались словом «купить», все всё «доставали». Так было в быту, так было и на производстве. Даже оборонным предприятиям приходилось доставать сырье и комплектующие.
Головные управления (главки, тресты) в подавляющем большинстве располагались в Москве и Подмосковье. Сотрудники великореченских предприятий ездили туда «толкачами». Ведь, чтобы «достать», мало было просто договориться с поставщиками, нужно было ещё согласовать, «протолкнуть» документы по вышестоящему начальству. Законов никто не отменял, и всё должно было быть безукоризненно оформлено.
Так или иначе, но всем приходилось довольно часто ездить в Москву и решать там многие вопросы. Одна из таких поездок совпала по времени с проведением сессии Верховного совета РСФСР. И первый секретарь обкома, Костров, и депутаты тоже полетели в Москву. В то время должностные лица размещались в гостинице «Россия». Там и поселились Мыльников с Шуваловым. Никонов же осчастливил своим олимпийским вниманием кого-то из знакомых.
Он приехал в гостиницу поздно вечером. В шикарном белом костюме. Поднял всех около двенадцати часов ночи и устроил вечеринку. У Шувалова был трехкомнатный номер-люкс. Никонов взял ящик пива, и всех, кто обслуживал и регистрировал депутатов, собрал в этом номере.
– Шувалов, ты в сборной Союза всё время спал, и здесь спишь… Давай, открывай шампанское!
Журнальный столик накрылся сам собой, и, слава богу, что он был довольно длинный. Порезалась колбаска, дефицитная для великореченцев горбуша, открылась баночка томатов, шпроты. Номер наполнили ароматы. Не обошлось без водочки. Из домашнего Шувалов достал квашенную капусту, которой уже больше десятка лет славился во всей Советской сборной.
Капустку посыпали сахарком, снабдили лучком и полили пахучим подсолнечным маслом. И она призывно засияла в центре стола. На тумбах расположились яблоки-апельсины-бананы, к которым планировалось перейти попозже. Рядом стояли вожделенный для всех, кроме москвичей, торт «Прага» и коробка конфет «Ассорти» фабрики «Рот-фронт».
Как только все приготовления были закончены, Никонов объявил, что первый тост скажет председатель областного спорткомитета Великореченска Владимир Мыльников. Володя торжественно поднялся, чтобы похвалить присутствующих здесь выдающихся спортсменов и сказать, какими прекрасными людьми они являются в обычной жизни.
Как все чиновники, он говорил столь пространно, что приглашённая молодёжь рисковала уснуть. Но Мыльникова несло. И особенно много слов он посвятил Шувалову, которого, как всегда ему казалось, Никонов необоснованно затмевал. Когда пространный тост был завершён, Серёга подвёл его итоги:
– В общем, птичку жалко!
Все рассмеялись над словами из любимой комедии и выпили. Вилки потянулись к закускам, и казалось, дальше всё пойдёт по накатанной. Но не тут-то было. Никонов не был бы Никоновым, если бы не отчебучил что-нибудь этакое!
Как фокусник откуда-то из рукава, он вдруг достал литровую банку солёных великореченских груздей. Все ахнули! Крупные чёрные грибы с белизной на срезах нагло распирали стеклянные стенки своей тары. Упругие пластины под шляпками расходились веером, как меха баяна. И кое-где между слоями угадывались чесночок и укропчик.
Грузди были так плотно уложены, что их с трудом извлекли из банки. Глаза присутствующих сияли, предвкушение подавило любые другие эмоции. Серёга наколол на вилку немаленький кусок гриба, смачно макнул в сметану, отправил в рот и, довольно щурясь, захрустел. Все сглотнули, а одна девушка поперхнулась и закашлялась.
Кто-то стал хлопать её по спине, другие накинулись на грузди, Никонов разливал водку по стаканам. И люкс вновь наполнился шумами. Володя готов был поклясться, что с момента появления чудо-банки публика заворожено молчала. Но он-то знал, что основное представление ещё впереди. По всем правилам, Серёга должен был сейчас перейти к разговорному жанру и красочно описать свой рецепт приготовления солёных груздей.
Но Серёга не торопился это делать. И каково же было удивление Мыльникова (да и Шувалова тоже), когда на вопросы «где собрал?» и «как солил?» Никонов вдруг отвечать не стал. Наоборот, он расплывался в обворожительной улыбке и говорил каждому вопрошающему:
– Да Вы кушайте! Кушайте!
Володя от удивления рот раскрал. Кажется, он даже пропустил чей-то тост и не выпил. Вот это Серёга! Вот это артист! Сюжетные повороты в его представлениях иной раз были такие, что предугадать их было невозможно. Но публика была покорена каждый раз. Неизменно.
***
На следующий день у Мыльникова была запланирована встреча с Костровым, и на волне прекрасного общения, после приятно проведённого вечера, он пригласил Никонова пойти вместе. Первый секретарь обкома – есть первый секретарь обкома. Все от него зависели. А Никонов тогда ещё не вхож был к Кострову. Холодова уже не было, а с Костровым у Серёги контакт ещё не был установлен.
В Москве великореченские руководители всегда были несколько другими. Более компанейскими, чем в своём городе. Стол накрыли, уселись, и беседа между Олимпийским чемпионом и первым секретарём обкома завязалась легко и быстро.
Выяснилось, что в разное время им обоим довелось пожить в знаменитом доме – памятнике архитектуры, который снаружи восхищал своей красотой, но изнутри, по старости своей, дышал на ладан.
Первый секретарь, блестящий эрудит, о начитанности которого по Великореченску ходили легенды, рассказывал об истории строительства здания, о судьбе его знаменитого архитектора. Никонов почтительно слушал. И Володя мысленно вешал себе на грудь ордена за то, что устроил такое замечательное знакомство. Потом Серёга взял невесть откуда появившуюся гитару, и нехитро аккомпанируя, стал петь.
Мыльникову хорошо был известен его довольно обширный репертуар. Но, что он споёт первому секретарю, да ещё и такому интеллектуалу, как Костров? Володя сам рискнул бы предложить что-нибудь из Высоцкого, с которым Серёга был некогда не только знаком, но и весьма дружен.
Но Никонов, глядя своими бездонными глазами куда-то мимо большого областного начальника, исполнил «Никого не будет в доме», довольно популярную среди интеллигенции после выхода фильма «Ирония судьбы».
Оказалось, что товарищ Костров почитал не очень-то разрешённого тогда Пастернака и читал его в самиздате.
– Вот это да! – Чуть не вырвалось у Володи, когда первый секретарь подхватил Серёгино пение, и они стали вместе таинственно выводить:
– Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.
Володе даже представилась картинка, как они сидят и поют при свечах в квартире своего знаменитого великореченского дома, а крупные снежинки за окном живописно пылят в фонарном свете.
В общем, чаю попили. Приятно побеседовали и расстались. И, вроде, у обоих были ещё дела в Москве. Но Мыльников остался. А Серёга нет. Он как-то узнал, когда летит домой Костров, и этим же рейсом вместе с ним отправился в Великореченск.
Как потом стало ясно, всё было разыграно, как по нотам. По пути он договорился с первым секретарём обкома о встрече, и вскоре пришёл к нему на приём, чтобы попросить машину.
Костров, конечно, не знал, что всего год назад Никонову продали новый автомобиль. А очередь всегда была немаленькая на все машины, а на «Волгу» особенно. – Это великий дефицит был! Костров позвонил некому Невасину и дал команду продать машину Олимпийскому чемпиону. Невасин не решился первому секретарю сказать, что ему уже давали. Он, конечно, подчинился. Слово первого секретаря обкома тогда было законом для всех.
Когда Мыльников вернулся в Великореченск и приступил к текущим делам, он поинтересовался, как продвигается очередь на «Волгу». Один из хороших спортсменов числился первоочередником и ждал.
А Невасин ответил:
– Как же так? Мы вот только что Никонову продали. Ты же сам подписал!
– А когда? Я в Москве был… Ну-ка, дай мне это письмо!
Потом Володя шептал жене на кухне:
– Товаровед приносит письмо, я смотрю: там коряво нарисована совершенно не моя подпись. То есть бланк облспорткомитета, напечатано письмо по всей форме, и подпись, якобы, моя. И Серёжа уже успел машину купить. Вот такие дела.
***
В спорте в те годы начались проблемы. Видимо, настала пора, когда успехи прошли. Назрел кризис. И в этой обстановке Сергей Никонов стал себя вести очень вызывающе, перестал считаться со своими бывшими наставниками и претендовал на роль старшего тренера сборной. Володя говорил ему:
– Для этого надо поработать где-то на тренерской работе, иметь образование.
Но Серёга таких условностей не воспринимал. Всё, чем он занимался в Великореченске, по статусу – второй эшелон. А Сергей Никонов вторым быть не мог. Он – всегда первый! Решив стать старшим тренером сборной СССР, он прямо об этом заявил. И по принципу «наглость – второе счастье» стал готовить себе соратников.
У него к тому времени было много авторитетных и преданных ему людей. Они были заинтересованы в том, чтобы Никонов стал старшим тренером. Ведь, если он – старший тренер, значит и они будут при деле. А там и врачи нужны, и массажисты, и администраторы, и ответственные за экипировку, и за поездки. Там большой штат. Большие деньги, большие возможности. Стипендии, премии…
Володя часто бывал в Москве. В одну из поездок его увидел председатель спорткомитета СССР и пригласил к себе. А он был достаточно жёсткий и требовательный.
– Как ты смотришь на то, что Никонов претендует на роль старшего тренера сборной? Ты знаешь, что у нас ситуация непростая. Те, кто работал ранее, уже выдохлись, изжили себя. Самый яркий, деятельный, харизматичный – безусловно, Никонов. Он сам ко мне приходил, за него ходоки приходили. Но ты лучше обстановку знаешь, на месте с ним работал.
И тут Володя прямолинейно высказался:
– Никонов ещё тренером не работал. У него никаких учеников нет. А есть то, чего быть не должно – скандалы, интриги. Так ни один тренер не должен работать. Он много наобещает, наговорит. Но я считаю, что Сергей должен подождать. Он только что покинул большой спорт. Пусть подучится. Всё это ему надо высказать, пусть поработает над собой.
– А кто тогда?
Володя задумался. А потом сказал то, что думал уже не раз:
– А вот более подходящая кандидатура на эту должность – Шувалов Виктор Фёдорович. Он уже сложился как тренер. Защитил диссертацию. Двухкратный Олимпийский чемпион, взвешенный человек, педантичный. Многие из воспитанников зовут его тятей. Это уважаемый человек.
Этого не надо было говорить. Ведь знал Володя, что тренеры из бывших всё равно оставались у руля. Там была целая армия! И они Шувалова никак не хотели. Он был человеком не из их компании. Трезвенник, дисциплинированный, партийный, не пойдёт ни на какие уловки. Что-то продать, кому-то сдать – на это он не согласится. Многие не хотели, чтобы он управлял сборной, блокировали его любыми путями.
Но Володю уже понесло:
– Да, я знаю об этом. И, тем не менее, надо проявить политическую волю. Кто будет диктовать условия: люди с определённой заинтересованностью или интересы дела? Другого претендента я пока не вижу.
Вот так в отношения Мыльникова с Никоновым упал новый тяжкий камень. Никонову тут же всё стало известно, кто-то из знающих людей сообщил. И месть охватила всю его широкую душу. Серёга не стал стесняться, говорил людям:
– Мыльников давно работает. Пора его менять.
Это было горькое время для баяна. Он слышал, как Володя рассказывал жене:
– Сам факт, что такой именитый человек что-то говорит, уже значим. Такого человека слушают. Руководители высокого уровня детали, подробности знать не могут. А он в комплексе повёл на меня атаку.
***
Дернул же чёрт тогда Володю познакомить Серёгу с Костровым! Та приятная московская вечеринка обернулась горьким похмельем не раз.
– Ну как так? Вот Никонов! Я себя виню в том, что познакомил его с Костровым. Теперь он к первому секретарю обкома стал запросто ходить. А тот его принимает! – Жаловался Володя.
И как будто кем-то свыше было предопределено расстроить их многолетнюю дружбу. Серёга тоже переживал. Теперь, когда победы позади, и вот-вот ты перейдёшь в ряды многочисленных шуваловых, мыльниковы по-прежнему на коне.
Раньше Володька был другом великого спортсмена. Серёга привык верховодить. Его звезда сияла, а друзья грелись в её лучах. Серёга всегда – первый. Володя всегда – второй. Как быстро всё перевернулось с ног на голову! Володя по-прежнему ставит подписи, решает вопросы. К нему прислушиваются наверху и «прислуживаются» внизу. А кто теперь он, Серёга?
И тут ещё этот спортивный комплекс! Тот самый, что начинался с палатки и песен под баян. Где они, ещё совсем юные, проложили лыжню и, не жалея спины, таскали брёвна. Где каждый домик, кладовочка, банька – всё вручную. И где, в конце концов, он, Серёга, натренировался так, что весь мир присел в восхищении! Этот кусок земли, казалось, и есть его Родина.
А теперь настали тучные времена, далеко позади остались трудные годы послевоенного восстановления и освоения новых земель. Социалистическое строительство могло себе позволить поработать и для спорта.
Его родимый уголок превратился в небывалый по масштабам комплекс. Строили его с большим трудом. Тянули туда коммуникации, возводили котельную. Теперь там появились гостиница, столовая, тренажерные залы – на зависть! И вот подошло время сдавать объект, передавать его кому-то на баланс.
Кому на баланс? Серёге бы и в страшном сне не могло присниться, что не их спортивное общество, а кто-то другой будет тут хозяйничать. Они же ещё мальчишками, впервые примерившими погоны, основали эту базу и за все годы вымечтали и выпросили у государства это сегодняшнее великолепие.
Беда пришла, откуда не ждали. Набравший чиновничий вес и могущество, лучший друг Мыльников теперь имел своё, особое мнение.
– Важно, чтобы пользовались комплексом все! – Твердил он. – Стоимость приличная, труда столько вложили! Столько разных структур было задействовано! Столько проблем! Такие тяжёлые планёрки проводили!
Серёга был в отчаянии. «Ну ладно, старшим по сборной ты мне не дал стать! – думал он. – Ну хоть базу нашу не отбирай!»
Он снова прорвался к Кострову и просил:
– На месте нашей базы комплекс построен. У нас специалисты, у нас традиции, у нас биатлонисты, школа. Вы отдайте нам его!
Тот не вникал в подробности спортивной структуры. Что и как устроено, как законодательно оформлено, что можно, что нельзя. Первый секретарь – забот много. Он дал команду:
– Соберитесь, и решите вопрос.
По приказу собрали пятнадцать человек, и совещание пошло так, как будто вопрос уже решён и не подлежит обсуждению. Лишь Мыльников продолжал настаивать:
– Это незаконно и не правильно во всех отношениях. Почему? Мы строили – облспорткомитет, горисполком, облисполком – это для всей области. Для города, для всех спортивных обществ. А то – ведомственное общество. Если ему передать, там будет охрана стоять. Другим предприятиям надо будет за всё арендную плату вносить. Разрешение получать на тренировки. Кроме этого, есть юридическая сторона вопроса. Я никаким образом не завизирую это документ.
Загвоздка была в том, что передать комплекс в какую-либо структуру можно было только распоряжением облисполкома. А там никто не завизирует, пока нет первой подписи. Первая подпись по всем правилам – Мыльникова! И он твердит:
– Как я могу? Это просто незаконно.
– Как это незаконно?! Первый секретарь сказал.
– Первый секретарь тоже должен законы учитывать! Если мы нарушаем устав партии, вы же нас наказываете! Почему он может нарушать закон? Здесь с деньгами связано – это не игрушки.
Сергея Никонова на том совещании не было. Не было и первого секретаря обкома. Но Кострову это всё, конечно, рассказали. И баян почти каждый вечер стал исполнять «Ты не вейся, чёрный ворон».
– Куда ты каждый раз лезешь со своим мнением! – Выговаривала Володе жена. – Известно же, что играть надо по правилам!
Баян вжимался в днище своего чемодана. На нём по правилам, то есть по нотам, играли только тогда, когда Серёга в музыкальной школе учился. Но это было так давно! Сколько лет прошло!
***
Москва, Москва! Великая столица. Как много людей из окружения Володи Мыльникова мечтали о переезде в этот славный город! Любой, кто хоть раз держал в руках учебник истории, знал Царь-пушку и Царь-колокол, Лобное место, Собор Василия Блаженного, памятник Минину и Пожарскому, Кремль. Кто посещал столицу, обязательно хаживал по брусчатке Красной площади, многие, не поленившись с утра отстоять очередь, посещали Мавзолей. Вторым эшелоном шли Третьяковская картинная галерея, панорама Бородинской битвы, Фили, Воробьёвы горы. Многие видывали и ВДНХ. Некоторые счастливчики посещали Большой театр и вращающийся ресторан «Седьмое небо» в Останкинской телебашне.
Но, пожалуй, ни для кого не было секретом в те годы, что не достопримечательности и не уходящая вглубь веков московская культура манили великореченцев. Дефицит. ГУМ, торговые павильоны на Выставке достижений народного хозяйства, прочие магазины – вот это то, что было истинным предметом вожделения.
Все, в том числе Володя и Серёга, возили оттуда тюки с модными тряпками. Многие командировочные шли на почту и упаковывали там свою добычу в посылки, чтобы до Великореченска она добралась сама. Дома что-то доставалось в первую очередь жёнам и детям, другим близким родственникам. Что-то они, модные и современные молодые люди, не без хвастовства носили сами. Остальное распродавалось знакомым под предлогом «оправдать поездку».
А уж переехать в Москву насовсем!… Ну что же, кому-то и так везло. В том, что Никонов станет москвичом, Володя не сомневался.
Несмотря ни на что, они с Серёжей поддерживали отношения. Редко, но встречались. Мыльников старался быть выше всех конфликтов. Он говорил:
– Я понимаю, что он спортсмен, такая необычная судьба… Творческая личность. Звёздная болезнь. Тем более такой импульсивный, неукротимый, такой неуправляемый человек!
Когда Шувалов оказался в Москве, Володя нутром почувствовал, что Никонов скоро туда уедет. Обязательно! Ведь у них всё время шла конкуренция с Шуваловым. Конечно, отношения между спортсменами не могут быть не состязательными.
Работая старшим тренером, Виктор Фёдорович хорошо себя зарекомендовал, в спорткомитете решили его растить, и через какое-то время он стал зампредом Госкомспорта СССР. По мнению Мыльникова, Шувалов, действительно, соответствовал этой должности. По всем параметрам подходил. Аналитик, кандидат наук, серьёзный человек. И вот он делегации возглавляет, по телевидению его показывают. Парады, Олимпийские игры.
– Никонов этого не переживёт! – Пророчествовал Володя у себя на кухне. – Понятно, что он всё бросит и уедет в Москву. Он не вынесет такой разницы в должности. Он всегда считал, что он важнее и талантливее, чем Шувалов.
И вскоре, действительно, Володина супруга и баян услышали новую весть:
– Никонов в Москве.
Удивляться было нечему. Круг Серёгиных московских знакомых был, пожалуй, шире, чем великореченских. А уж если судить не по количеству, а по качеству! Должностные лица, известные певцы и актёры, художники и поэты, знаменитые спортсмены – нечета провинциалам. Да и среди биатлонистов у него был огромный авторитет.
Он собрал всех своих соратников, хорошо угостил, и они избрали его Президентом Федерации биатлонистов России. Сергею Никонову дали хороший офис. Его высоко ценил председатель спорткомитета РСФСР. И Никонов, действительно, стал делать успехи. Пробил ребятам стипендии, инвентарь, решил массу финансовых вопросов Федерации. На этапе становления он принёс своей организации огромную пользу.
***
И всё же Мыльникову снова пришлось стать свидетелем очень некрасивой с точки зрения человеческой этики сцены. Это случилось незадолго до того, как он окончательно впал в немилость и потерял свою аппаратную должность.
Во время очередного визита в Москву Володя был принят бывшим другом в его царственных палатах. В приёмной толпился народ. Кабинет удивил камином, запомнились два холодильника. Вокруг Никонова суетились два парня, которые принесли экспериментальные винтовки ижевского завода. Он рассматривал приклады и прицел.
Мыльников уселся в одно из кресел и стал ждать, пока Серёга освободится и перенесёт на него своё внимание. А тот взял трубку телефонного аппарата и кого-то к себе вызвал. Через пару минут в кабинет робко вошёл довольно немолодой человек. И Володя ахнул! Это был бывший Серёгин наставник, тот самый старший тренер сборной СССР, при котором Никонов, собственно, и стал Никоновым.
Здесь, в Федерации биатлона, бывший «отец родной» служил у Серёги советником. Никонов сдвинул свои соболиные брови и стал распекать его за какую-то недоработку. Да так агрессивно, нелицеприятно! А тот растерялся, стал суетиться и лебезить.
Мыльников ощутил страшное унижение. Почувствовал это не только за себя, но и за старика-тренера. И первые слова после «здрасте!», которые внятно произнёс на этом Олимпе Володя, раздались независимо от его воли:
–Что-то разговор не очень корректный. Это второй твой отец. И ты так с ним разговариваешь?
В кабинете повисла неловкость. Даже Никонов завис с открытым ртом. Парни с винтовками быстро ретировались. И Володю настигло раскаяние: «Ну, какое, в конце концов, моё дело, какие у них тут взаимоотношения!»
– Вижу, что я обедню испортил. Пришёл пообщаться – и на тебе! Вы тут, москвичи, разберётесь, а дружба сильнее всего. Давайте за дружбу выпьем. Наливай!
Серёга очнулся, рванул к сейфу и через минуту они втроём стояли с рюмками в руках. У него же всё было всегда, он такой был мужик! Все, как будто бы, помирились. Выпили, поговорили о том, о сём. Володя простился и вышел.
В приёмной его схватил выскочивший под шумок прощальных слов советник:
– Слушай, побудь ещё немножко, не уходи. Ты сейчас уйдёшь, он меня в порошок сотрёт.
И Мыльников на правах старого друга высказался:
– Вот так вам и надо. Вы его распустили в Москве. Вы перед ним заигрываете. Вот он поэтому так себя и ведёт.
После этого Володя не видел Сергея Никонова много лет. Разве что только по телевизору. Из Москвы доносились сплетни о том, что тот много конфликтует, пытается навязывать культ своей личности, и многих раздражает его звёздная болезнь.
Мыльников жалел Серёгу. Как тут было не вспомнить его неподражаемый стремительный бег на дистанциях и досадные, обусловленные слишком большим внутренним ажиотажем, промахи! Он делился своими мыслями с женой:
– Никонов не понимает, что его годы ушли. Даже у нас в Великореченске много новых звёзд и чемпионов. А что уж говорить о столице!
Но это были уже досужие разговоры. Володя и сам был не в лучшей форме. Наступали 90-е, на фоне заката коммунистической партии тихо угасала и его карьера. Да и возраст неумолимо гнал его на заслуженный отдых, на пенсию.
***
Наверное, Серёге надо было идти не на большие должности, а в большой бизнес. Он был по натуре бизнесмен. И, действительно, достиг в этом деле каких-то успехов. У него были хорошие связи. И великореченцы поговаривали, что живёт он неплохо.
Но в большой бизнес Никонов не пошёл, а пошёл в политику. Много на что претендовал. Договорился даже до того, что станет Президентом России. Он критиковал мэра столицы, ссорился даже с его женой. Ему подсказывали, что таким образом он и спорт компрометировал. Но Никонова сложно было переделать. Это кончилось тем, чем должно было кончиться.
Ему обрубили всё:
– Покидай Москву!
Так Великореченск вновь обрёл своего блудного сына. Он, правда, и не думал о раскаянии, как герой библейской притчи. А, напротив, явился величаво, царственно и сразу же заявил о своих намерениях баллотироваться в губернаторы.
Таких выборов, как тогда, Великореченск не видал ни до, ни после! Правда, не очень много находилось желающих анализировать эту ситуацию. 90-е годы перевернули всё.
Молодёжи недосуг было вообще ходить на избирательные участки. Она торговала «Сникерсами» и жевала бананы, которые их родители мало видели, а Серёга раньше привозил своим детям из Москвы зелёными в больших ячеистых сетках. Старики пересчитывали мелочь и искали, у кого занять до пенсии, которую выплатят неизвестно когда. Они вдруг узнали, что заслуженный отдых называют дожитием. И голодали. Кто с достоинством, кто со слезами.
Те, кто был помоложе, пытались работать, драться, открывать предприятия. И нередко оставались в дураках и те, и другие, и третьи. Не все из них оставались живы. Живые же искали то взаимозачёты, то гречку, которую по чьему-то распоряжению свыше, должны были раздавать старикам по праздникам.
Особенно трудно было найти наличные деньги. И директора некоторых заводов даже играли в казино, чтобы, выиграв хоть что-нибудь, выплатить зарплату хоть кому-нибудь.
Но главное – то, к чему был никак не готов Серёга, – у них у всех уже был губернатор. Да такой, что всех устраивал. В Великореченске не было мало-мальски значительной персоны, которая не считала бы себя человеком губернатора. Он умел как-то всем понравиться. Многим реально помочь. Кому-то – получить кредит в банке, другим – занять выгодную строительную площадку, третьим – спасти от разорения старый завод, четвёртым – ещё что-то.
Губернатора ценили журналисты, он всегда дружелюбно общался с прессой. Простые люди шли к нему на приём, жаловались, просили. Он всем сочувствовал, никому не отказывал. И лишь нерасторопные чиновники плохо выполняли его поручения помогать народу.
А кто такой был Серёга? Для молодёжи – какой-то дядька, неизвестно откуда взявшийся. Для стариков – один из чемпионов, которых на их веку было видимо-невидимо. Для ровесников – ну, да, Никонов, ну и что?!
***
Когда Серёге позвонил менеджер одного из местных телеканалов, он встрепенулся. «Помнят!» – обрадовался Олимпийский чемпион. И настроение поднялось. Он был как-то далёк от телевизионного рекламного бизнеса, и внимание к себе принял за чистую монету. Снова стала подниматься самооценка. Он расправил плечи, и в голове закрутилось «Я пел, я свистел, я решал кроссворды!» из выступлений Райкина времён Серегиной молодости.
Деньжат хватало, Никонов щедро оплатил каналу сопровождение его избирательной кампании. И тут понеслось! Отдельная программа, посвящённая подвигам кандидата, вспоминала не только его спортивные достижения, но и прочие дела, которые в былые годы хотя бы мало-мальски касались Никонова.
Нашлись старые друзья, которые, получая небольшие гонорары, а то и просто накрытый стол, делились воспоминаниями перед камерой. Всплыл даже тот случай, когда Серёга в одиночку, с одним только шомполом в руках задержал матёрого преступника. Он достал из коробочки и стал носить свой боевой орден. А канал разыскал кадры кинохроники, запечатлевшие его вручение, сделал ролик, и молодое, красивое Серёгино лицо стало светиться с голубых экранов перед каждым кинопоказом.
Никонов снова стал узнаваем. К нему подходили на улицах, просили автограф. Он расписывался.
Скоро вокруг Серёги собрался хороший избирательный штаб. Срифмовался слоган «Всем нужна забота: дом, любовь, работа!» И чередом, одна за другой, пошли встречи с избирателями. Он даже почувствовал, что к вечеру сильно устаёт.
Стали сказываться былые спортивные перегрузки. Но надо знать Никонова! С трудом поднявшись на четвёртый этаж телевизионной студии, в одном из прямых эфиров он принялся описывать тот процесс, который стоил ему здоровья:
– Идут гонки, и тут же надо лечь и стрелять. Успокоиться, сосредоточиться, а потом снова бежать. Это рывки для организма, это физиологически очень непросто. Потом это всё сказывается и на сосудах, и на мышцах, возникают различные контрактуры!
Многие зрители прониклись, стали жалеть. А это дорогого стоит, ведь жалость и любовь у русского народа – очень близкие понятия.
Соперники тоже были не лыком шиты. В СМИ начались рассуждения о том, что губернатор должен быть здоров. Одна из газет писала: «Они же с возрастом далеко не здоровые люди – те спортсмены, которые перенесли сверхнагрузки. Эти многолетние соревнования, тренировки! Никонов лежал на холодной земле, на снегу. У него и астма, и прочие последствия жизни в большом спорте».
– Вот провалиться мне на этом месте, если другие политики, в том числе и ваш губернатор, здоровее меня! – парировал Серёга с телеэкрана. – Давайте устроим забег, и посмотрим, кто придёт к финишу первым.
Его телеканал тут же объявил о забеге. Никто из участников избирательной гонки не явился, а красавец Никонов, не очень-то напрягаясь, пробежал круг, привычно поднимая руки и приветствуя зрителей через объективы телекамер. Стройный и подтянутый мужчина в красивом спортивном костюме, с благородной проседью в густой шевелюре тут же стал кумиром многих пожилых избирательниц.
***
Наступил момент, когда всем стало ясно: в области два основных претендента на первейший пост. Один из них – Никонов, другой – действующий губернатор. Серёгу вызвали, куда надо, напомнили ему о том, что игра должна идти по правилам, и предложили войти в состав губернаторской команды.
Ему посулили высокую должность и множество прочих благ. Это было очень заманчиво. У Серёги даже увлажнились глаза. Он искренне пожал руку собеседнику при расставании и пообещал подумать. Впереди его ждала бессонная ночь.
И, действительно, бессонница ловко крутила немолодым и не очень здоровым человеком. Серёга поворачивался, как баран на вертеле. То тянуло бедро, то трудно дышалось, то немел мизинец на левой руке. Он вставал, выходил на лоджию, заходил и снова ложился.
Не завтра, так послезавтра Никонов войдёт в кабинет босса – действующего губернатора, пожмёт руку этому вполне симпатичному мужику, и начнётся его новая, пока ещё непонятная, карьера. А уж там-то он, ловкий и стремительный, быстро поднимется. Он ещё вскарабкается на пьедестал!
Иной раз Серёга начинал проваливаться в сон. Сознание путалось. Вместо «пьедестал» выскакивало «подиум». Серёга снова открывал глаза. Смежив веки, он вдруг читал на скользящей деревяшке «Быстрица».
– Быстрёнка! – Раздавался свист ветра.
Маленький лыжник снова просыпался и вглядывался в ночь.
Потом сознание начинало оплывать. «Медленно, медленно», – говорил чей-то знакомый голос. «Медленно» стало теряться. Серёга поймал себя на слове «мельница» и опять проснулся.
– Какая мельница! При чём здесь мельница? – Вслух подумал он.
А сознание ответило:
– Мыльница.
– Какая мыльница? – Вопрошал не знамо, кто.
И Серёга то ли во сне, то ли наяву начал искать ответ. – Какая мыльница? Ответ нашёлся, и снова лишил сна:
– Господи, Мыльников!
Ну, конечно, Мыльников. Они ни разу не позвонили друг другу. Ни разу не встретились, хотя оба были уверены в том, что каждый из них помнит всё, и прошлое по значимости больше, чем настоящее и будущее. Серёга снова поднялся и, сидя на кровати, ощутил ту испарину, которой покрылся когда-то, выходя из кабинета первого секретаря.
Как он тогда спасовал перед Володькой! Квартира, машина, поликлиника, мотоцикл брату… Как придавили его эти подачки, эта милостыня! И он, великий Никонов, обескуражено, ошарашено, тихо прикрыл за плавную ручку ту дверь, которую завтра-послезавтра снова откроет. А мог бы поехать в Минск!
Он не ведал, что бы с ним было в Минске. Но он точно знал, что такое досада. Он помнил это чувство с тех пор, как Володька вмешался со своими чиновничьими картами в его жизненный расклад.
– Эх, Вовка!
И тут Никонов понял, что он сделает завтра. Понял не головой, а как-то всем собою. Он почувствовал, что в полной экипировке стоит на лыжах. В руках были палки, за спиной – винтовка. И ему явно предстояло бежать, падать и стрелять.
Наутро он взял телефон, позвонил, куда надо, и сказал то, что не надо было говорить:
– Я не буду вторым, я буду первым.
Через пару дней Никонову сообщили, что его брат задержан по подозрению в воровстве и мошенничестве.
***
В своё время Володя Мыльников «пробил» себе, Никонову и ещё нескольким спортсменам прекрасные дачные участки в одной из самых престижных зон. У Серёги дача уже была, и он отдал эту землю брату. Так Мыльников и Никонов-младший стали соседями.
Это было забавное время. Чиновникам и партийным работникам запрещено было строить дачные домики размером больше 25 квадратных метров. Ходила даже правдивая байка о том, что кто-то позволил себе сделать побольше, да получил приказ лишнее отпилить. И все чиновники хихикали, рассказывая друг другу, как он отпиливал кусок своей дачи.
Поэтому Володин домик был скворечником по сравнению с тем, что отгрохал себе брат Никонова. Собственно, всё дачное общество разделилось тогда на чиновничьи скворечники и хоромы спортсменов. Заходившие к Володе «на чаёк» коллеги часто заводили разговоры о нравственности спортсменов.
– Мы холим и балуем их. Лелеем их индивидуальность и потакаем их капризам. – Особенно часто возмущались работники сферы пропаганды социалистической нравственности. – А если в человеке есть червоточина? Все прощают её и поощряют низменное!
– Да я уже и сам понимаю, что отдавая все свои силы великому, я потакаю мелкому. – Признавался Мыльников.
Но они были молоды. Раздумывать о том, что своей неуёмной любовью можно сломать человеку судьбу, в то время и в голову не приходило. Общество нечаянно взращивало низменное в отдельных людях. И оно росло на почве звёздной болезни, на культе собственной персоны, удобряемое восхищением и поклонением окружающих людей.
И вот в 90-е у соседей по даче стали с машин пропадать колёса. Люди начали присматриваться друг к другу. Особенно много косились на Серёгиного брата. Он, вроде бы, никогда не работал, а жил всегда хорошо. И на даче у него собирались и пышно праздновали какие-то сомнительные друзья. В то время как к чиновникам ездили в гости чиновники, а к спортсменам – спортсмены.
Когда Володя с женой увидели в теленовостях сюжет о задержании младшего Никонова, они ахнули. Журналисты показали содержимое его огромного гаража, который, кстати, тоже не без хлопот Мыльникова был построен в центре города. Все стены до самого потолка там оказались увешанными колёсами. Володе стало нехорошо, и он положил под язык таблетку.
– Какой позор! – Завздыхал он. – То-то я заметил, что со мной многие не здороваются, так презрительно смотрят. Все знали, что я дружил с Никоновым, и люди стали думать, что я с его братом в одной компании!
– А он и вправду мог воровать эти колёса? – Спрашивала жена.
Володя не знал, что ответить. Конечно, Серёга держал брата на реализации привезённых из-за границы и из столицы дефицитов в те времена, когда это считалось спекуляцией, и было официально запрещено. Но чем ещё занимается младший Никонов, никто не знал.
Вскоре в «Новостях» того канала, который работал на Серёгу, появился он сам. Красивый, как прежде, солидный, как никогда. Он был одет в мундир с погонами подполковника. На груди сияла правительственная награда.
– Я – офицер. И мне не надо объяснять, что такое честь. – Заявил Никонов. – Идёт следствие. И, если будет доказано, что мой брат – преступник, он будет сидеть в тюрьме. С кумовством и телефонным правом мы покончим. За свои поступки по справедливости ответят все. Даже родственники губернатора.
Володя с женой, замершие у телевизора, с тревогой переглянулись. Они так хорошо знали Серёгу, что не сомневались ни на грамм: он вступил на тропу войны.
Телеэфир оставшихся двух – трёх недель до выборов захватил великореченцев, как никогда. Прогубернаторские каналы, на чём свет стоит, ругали Никонова. А щедро проплаченный Серёгин канал ежедневно разоблачал губернатора и всю его команду. Журналисты находили материал для критики, как грибники в лесу. Доставалось всем должностным лицам, которые хоть в чём-то не доработали, хоть чем-то провинились.
Но и знаменитый чемпион, как выяснилось, оказался далеко не ангелом. Даже Мыльникову однажды позвонили и предложили рассказать, как пьяный майор Никонов дал в морду ни в чём неповинному сержанту.
– Как раскопали?! – Воскликнул он и заболел так, что до самых выборов улёгся в ведомственную больницу.
В последний день агитации Сергей Никонов устало и с одышкой поднялся в редакцию на четвёртый этаж. Ему отрезали кусок лимона в два пальца шириной. Он прожевал лимон, как лекарство. Его сначала бросило в жар, а минут через пятнадцать появились силы.
– Открылось второе дыхание. – Пошутил бывалый гонщик.
Серёгу нагримировали, чтобы лицо не блестело под софитами. Он переоделся в своё «подполковничье» и сел перед камерой. По команде «эфир» начал говорить:
– Послезавтра день голосования, и в понедельник я стану губернатором. Первым делом я уволю всех, кто не имеет никакого морального права занимать руководящие должности.
И, продолжив речь, он долго зачитывал список начальников, которые досадили местным предпринимателям, бюджетникам и просто жителям. Серёга был убедителен, сосредоточен, бесстрашен, грозен и прекрасен! Мыльников, смотрящий телевизор в больничной палате, чуть не задохнулся от смеси нахлынувших на него противоречивых чувств.
***
Прошёл день голосования. И наступила страшная ночь подсчёта голосов.
В штабе Никонова был накрыт праздничный стол, заготовлены фейерверки. Туда-сюда сновали штабные сотрудники. А наиболее ответственные работники сидели за столами.
Перед ними лежали большие листы ватмана, расчерченные в мелкую клеточку, чтобы записывать количество голосов, отданных за того или иного кандидата. Рядом стояли телефоны, чтобы оперативно принимать сведения с участков, где подсчёт завершится. Двое сидели за компьютерами. Их задача была вносить данные в сводную таблицу.
Никонов приехал, когда уже стали появляться первые «вести с полей».
– Мы с губернатором идём ноздря в ноздрю! – Радостно сообщили ему.
Он воодушевился. Но через пару минут пришли несколько сообщений из отдалённых районов, где телеканал, купленный Никоновым, никогда не вещал. Новые данные отбросили его далеко назад. И по спине пробежал холод.
Звонки из нескольких городских избирательных участков обрадовали. Чемпион не только нагнал соперника, но и выбился в лидеры. Серёга налил себе воды из кулера и залпом выпил.
– А что мы будем делать, если проиграем? – спросили его.
– Пить будем, гулять будем, а смерть придёт, помирать будем!
Никонов широко раскинул руки, хотел было эту фразу ещё и эффектно спеть. Но почувствовал, что на глазах вот-вот появятся слёзы. Он размашисто схватил двух подвернувшихся девчонок, прижал их к себе, отпустил и вышел на воздух.
Серёга гулял долго. Он дошёл до Володиного дома, остановился и попытался рассмотреть что-нибудь в тёмных окнах. Дом спал, и невозможно было угадать, там ли его бывший друг.
Угадать вообще ничего было нельзя. Ещё час – два, и станет ясно: пан или пропал. Но жить эти час – два было невыносимо. Он даже стал себе загадывать:
– Заверну за угол, и если там никого нет, я стану губернатором.
Сворачивал. Улочка была пустынна. Это придавало сил. Но, если где-то раздавался шум мотора или взлаивала собака, Серёга чувствовал, как всё его нутро сворачивается в комок.
– Как я, мужик, мог так распустить свои нервы?! – Ругал он себя.
Он был один, рисоваться было не перед кем. И заниматься самовоспитанием было в этот момент невыносимо. Слишком часто раньше приходилось собирать волю в кулак. Упасть, прицелиться, выстрелить. Подняться, бежать. Промахнулся – беги штрафной. Беги быстрее всех. Никогда не сдавайся!
Он устал. Нет, он и сейчас не сдался! Прошёл ещё круг по спящим кварталам и направился в штаб.
Сразу от двери уши резанула странная тишина. Сейчас она взорвётся поздравлениями! Ведь не может не быть победы?! Он вошёл в зал, где сидели компьютерщики. В этот же момент зазвонил телефон, трубку подняли и отдали Никонову:
– Это Вас.
Сейчас кто-то по телефону объявит ему о победе. Сердце застучало, отдаваясь в голове, заглушая весь мир. Серёга набрал в легкие побольше воздуха.
Звонок был, откуда надо. Мужской голос совершенно нейтральным тоном проговорил:
– Вы проиграли всего 137 голосов. Это похвальный результат. – И в трубке запикало.
Он на что-то сел. Медленно выдохнул. А следующий вдох как-то уже не получался. В голове был шурум-бурум. Глаза, кажется, округлились. И, кажется, он сказал:
– Врача!
Ему предстояло ещё при помощи кумовства и телефонного права спасать брата. А потом надо было определяться с местом жительства. Ведь ясно, что в Великореченске он теперь – персона «нон грата».
***
Прошли годы. Володя жил неплохо. Старые знакомые периодически куда-то приглашали. Он пописывал статьи, иной раз издавал номер-другой газеты по спортивной тематике. А в одной из областных спортивных федераций занимал даже пост советника, получая в прибавку к пенсии немого деньжат. К тому же родителям старательно помогал сын, которого, ещё будучи «в силе», Мыльников сумел удачно пристроить в Москве.
О судьбе Серёги он толком ничего не знал. Поговаривали, что он в Минске. Потом он вдруг попадал в объективы телекамер на общественных мероприятиях Москвы. И снова пропадал из поля зрения, не ведомо, куда.
Брат его был осуждён, отсидел, вышел и тоже растворился в пространстве. Володя не очень-то интересовался тем, что его давно не касалось. Они с женой тихо старились, пользуясь теми благами, которые ему удалось обрести в былые времена, и были довольны.
Однажды, открыв дверь на звонок, он увидел на своём пороге Никонова. Обрадовался и стал шумно приветствовать, обнимать бывшего друга. Жена засуетилась, принялась накрывать стол.
Серёга улыбался, и Мыльников с болью отметил про себя, какие плохие у него зубы. И это Никонов, великореченский золотой самородок! Бывший кумир был неплохо одет, по-прежнему красив и чисто выбрит. От него даже пахло хорошим одеколоном, но в сердце Володи, кроме жалости к нему, ничего не возникало.
После первой рюмки Серёга спросил про баян. Мыльников достал запылившийся футляр и расчехлил старенький инструмент. Баян почувствовал на себе любимые тонкие пальцы и всплакнул «Амурскими волнами».
– Наливай! – Скомандовал Никонов.
Они долго сидели. Выпивали. Закусывали. Володя слушал рассказы друга о том, как он жил последние годы, где бывал и с кем встречался. Мыльникова сверлила мысль, что Серёге, изгою, надо бы чем-то помочь. Мощно вмешаться в его судьбу, как это бывало раньше.
Но теперь таких возможностей у Володи не было. Он был стар, он был не у дел, и сам не особенно кому-то нужен. Мыльников ничем не мог помочь Никонову.
Да и не хотел.

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).