Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 мая 2017.:
Виктория Виктория

Баловень (часть III)

Любил ли он Машонку? – Вопрос риторический. Ведь если ты кого-то любишь, вряд ли будешь унижать его тайными свиданиями в неподобающих твоему статусу местах.
Свидания с Машонкой только вначале были красивыми. Он заказывал столики в ресторанах, снимал номера в гостиницах. А потом его сковал страх. Большой город стал казаться ему настолько маленьким, а Земля настолько круглой, что встреча с кем-то из знакомых представлялась неизбежной.
Часто вспоминался забавный отцовский фельетон о бедолаге, который нигде не мог уединиться с любовницей. Он возил её в Пицунду, в Болгарию, в окрестные сёла. И везде раздавалось:
– Здравствуйте, Николай Андреевич!
Бедолага, между прочим, член партии, которая была умом, честью и совестью своей эпохи, вздрагивал, втягивал шею и озирался. О, ужас! Это обязательно был кто-то из сослуживцев. Кончался фельетон тем, что влюблённые уехали в глушь таёжную, разбили палатку, но не успели вдохнуть хвойный аромат полной грудью. Бедолага вылез из палатки, крякнул:
– Эх! Хорошо!
И тут же услышал:
– И вправду, Николай Андреевич. Здравствуйте!
Баловень сам не заметил, как стал бояться услышать это «Здравствуйте!». Потом он явственно осознал, что укреплённая банными церемониями Супруга способна растоптать и его, и его интеллигентную маму, основательницу бизнеса, за один приём. Ему страшно было даже подумать о том, что каток, движущийся в направлении, указанном мыльным пальцем, наедет на него самого.
И тогда встречи с Машонкой поменяли сценарий. В назначенных местах Баловень быстренько пересаживался в машину любимой женщины, и она везла его туда, где, как она считала, безопасное место.
Это было злачное, всей молодёжи хорошо известное, местечко под названием «Рощица». Формально – городской парк. Неформально – молодёжный секодром. Те, кто по незнанию забредали погулять туда днём, быстро выбирались из закиданного презервативами и бутылками рассадника разврата, чтобы больше никогда не заходить в этот, составляющий «зелёные легкие», сквер. Тот, кто заезжал туда вечером, встречал загорающиеся кругом фары, что означало «занято», искал свободное место и парковался.
Машонка была молода, и вроде бы, такие приключения не казались ей унизительными. Но Баловень глубоко страдал. Он пытался как-то вытянуть ситуацию в более-менее не стыдное русло: дарил хорошие подарки, писал стишки, прятал в кейс, а уже в машине любовницы доставал роскошные букеты. Но солнце над его лужайкой, как он стал замечать, ежедневно клонилось к закату.
Однажды он среди бела дня вспомнил свою «девушку простую» и позвонил ей. Гарнитура, поспешно брошенная на соседнее сиденье, сработала незаметно для хозяйки, и Баловень услышал, как она поёт. Не удивился, ведь многие поют за рулём и в душе – там, где общий шум частично заглушает голос, петь становится не стыдно.
Её вокал оказался неожиданно высоким, по-детски беззащитным, неуверенным и в то же время трогательно нежным. Машонка путала и пропускала слова, вставляя вместо них невнятное подвывание. Продолжала петь, а он, тайный слушатель, наслаждался этим нежданным концертом.
Вспомнил неповторимый, какой-то всеобъемлющий взгляд Ефремова, слушающего, как Доронина поёт «Нежность» . Усмехнулся мысли о том, что «вот оно, оказывается, как бывает не в кино, а на самом деле». И вдруг почувствовал, как глаза наполняются слезами.
Он не был сентиментален. Он мог вытерпеть многое. Но Машонка пела «Костёр»!
– Всё отболит, и мудрый говорит…
Толком она ни мотива, ни текста «Костра» не знала, поэтому кое-как дойдя, домычав и долялякав до конца припева, снова начинала первый куплет.
– Всё отболит…
Бедная девочка! Неужели ей тоже больно?
***
Их роман кончился так же внезапно, как и начался. Только тогда всё произошло легко и приятно, а сейчас Баловень, как побитая собака, поджал хвост и тихо отполз.
Он хорошо помнил, как Отец учил его основам журналистской этики.
– Ты можешь быть каким угодно: жёстким, требовательным, и даже беспощадным. – Говорил он. – Всё зависит от степени твоего таланта. Но помни, сынок, главное: никогда никого не оскорбляй!
Баловень не просто любил, он глубоко почитал Отца. Считал вершиной творчества все опубликованные им произведения, благоговейно собирал и хранил архив, состоявший из книг, подшивок журналов и газет, папок с пожелтевшими вырезками. У него не хватало вдохновения написать воспоминания об Отце – уж слишком объёмным представлялся ему накопленный материал. Боялся: а достаточно ли сил на такой труд? И как оценит эту работу мама? Конечно, любя, похвалит. Но что будет думать и чувствовать на самом деле?
В общем, не брался пока за популяризацию светлой памяти папы. Но всё, услышанное когда-то из его уст, ценил не ниже десяти заповедей.
И вот однажды по осени, развернув свою газету, он увидел статью «Мусорный король» под которой стояла подпись «Марианна Шишка». Эта талантливая девочка сделала себе имя где-то на молодёжном радио задолго до того, как попала в реестр Супругиных любимиц. Публикации за её подписью придавали газете популярности и у читателей вызывали доверия больше, чем чьи-либо другие.
Баловень крайне редко принимал участие в создании газеты. Вёрстка, гранки, редактура – всё было отдано Супруге на откуп. Он, конечно, мог собрать коллектив и покритиковать за что-либо. Все благоговейно внимали. Но это происходило нечасто. Обычно он просматривал новый выпуск своего издания не раньше, а бывало и позже всех остальных читателей.
Так кто же этот мусорный король? Баловень стал читать. И особого открытия для себя не сделал. Конечно же, это был Чиновник. Сюжет был прост: в одном из дворов вовремя не опорожнили мусорные контейнеры.
Это было правдой. Контейнеры, переполненные, окружённые помоями на полметра, простояли, мучая эстетов, несколько часов. Правдой было и то, что произошло это во вверенном Чиновнику районе. Но Баловень как человек эрудированный знал и подоплёку.
Когда жилищно-коммунальное хозяйство по всей стране было отдано в частные руки, существовало негласное распоряжение излишне не дёргать новые управляющие компании, не администрировать, не давить. Пусть похозяйствуют.
Как-то раз одна из этих новых частных компаний мусором завалила дом так, что и в подъезд через помойку заходили. Баловень, по совпадению, именно в эту неделю брал у мэра эксклюзивное интервью и поставил вопрос ребром. Каково же было его удивление, когда сам мэр позвонил директору компании – частному ЖКХанщику, нуворишу, – и мягко пожурил с просьбой всё же мусор убрать!
Года через полтора мэр объявил своим подчинённым, что с частными управляющими компаниями пора начинать работать. Но как начинать, он ещё и сам толком не знал, поэтому и его подчинённые излишне инициативы не проявляли. Вот на этом и попался Чиновник.
И вот радость-то! Обгаженные контейнеры были видны из окон той самой общественной приёмной. Так что в этом квартале работникам мыльной дамы и напрягаться в выборе темы не пришлось. Чем разбираться в сути обращений граждан, выискивать факты, которые можно «навешать» на Чиновничью шею, они вдохновились тем, что видели из окна.
И вот он – Мусорный король. Имя найдено. Баловень не испугался судов и скандала. Нет! Он знал, что Чиновник стерпит и это. Проглотит, как горькую таблетку, и будет работать дальше. Так уже бывало.
Публиковали эссе «Тропой Чиновника» с большой подборкой фотоснимков старых, с советских времён не видевших ремонта, домов. Квартиры в них были приватизированы, дома принадлежали жителям. И Чиновник, даже если бы у него в руках была тугая казна, по закону не мог тратиться на их ремонт. Читатели тогда ещё и не слыхивали о взносах на капитальный ремонт, о каких-либо, связанных с этой темой, государственных программах.
Они просто рассматривало снимки и кивали: да, мол, Чиновник-то совсем плох! Баловень был «в теме». Ему было стыдно перед Чиновником за такие явные «подставы». Но стыд – не дым, глаза не ест.
А на этот раз душа заныла. Да так, что и Машонке-то он теперь стеснялся позвонить. И его положение в этом мире показалось ему таким безрадостным! И конца-краю не видно было этой мыльной опере.
Снова пришла зима. Баловень был одинок, несчастен, задушен ликёрной вонью и часто заходил в рожницу. Он опять весь сгорбился, похудел, посерел лицом. И стал искать себе новое утешение. Нашёл. Это была бурная общественная деятельность.
***
В журнале статей о Друге не было. Отец Чиновника пролистал его туда и обратно. Сначала судорожно, сухогорло. Потом, после двух бокалов чаю, обстоятельно, вчитываясь во все названия и по диагонали проглядывая каждый материал.
– Нет ничего! – резюмировал он вслух, неожиданно для себя.
Присутствующие при этом коллеги встрепенулись:
– Что?
– Да нет, ничего.
Ну и ничего, и, как говорят, слава богу! От сердца отлегло на несколько минут. И снова пришло в голову: «А вдруг он просто не успел в этот номер? Вдруг опубликует в следующем?»
Прошёл ещё месяц ожидания, после которого он, конечно, уже более спокойно пролистал новый журнал. Потом какое-то время проблема помнилась, но уже не так пугала. Потом забылась. А потом…
Потом умер Друг. Среди горя, среди хлопот, на секунду, вместе со многими прочими, пришло воспоминание и об этом пережитом страхе. Но теперь-то уже совсем маловероятно было, что писатель воспользуется некогда увиденным в ущерб памяти Героя.
А спустя ещё какое-то время, разнеслась весть о том, что известный сатирик, Отец Баловня, покинул этот мир. Его коллеги публиковали воспоминания, сокрушались о безвременной кончине и удивлённо восклицали:
– Бывает же такое! На самом взлёте, на самом пике, такой молодой!
Отец Чиновника читал всё это и с облегчением вздыхал:
– Да, жалко человека. На самом взлёте! Такой молодой!
И гуси – ох, и не простые ж вы птицы! – вовсе перестали кружить над его головой.
***
Много лет руки Баловня не доходили разобрать коробку с последними рукописями папы. И вот теперь, когда он стал искать вдохновение, интерес к творчеству Отца вспыхнул с новой силой. Коробка переехала с антресолей на стол у окна. Баловень сдул с неё пыль, прочихался и раскрыл, как ларец с сокровищами.
Он перебирал бумаги более чем двадцатилетней выдержки, вчитывался в косо написанные строчки и терпеливо ждал, когда попадётся текст, из которого выступит «соль земли».
«Я тридцать семь лет проработал с ним, и никогда не видел, чтобы он курил, – так начинался очередной листок. – А здесь, когда я приехал и вошёл к нему в кабинет, он сидел и курил».
Что это? Баловень почитал дальше и понял, что это записки об Объекте.
Что Отец ездил на Объект, он знал. Не мог понять, зачем. Ведь публикаций после этой поездки не последовало. Баловень в те годы был молод, горяч, и конечно, ждал, когда папа прославится очередными громкими разоблачениями. Ярко выведет на страницах журнала образы тех, кто виноват. И, поскольку тема была уж очень громкая, его признают одним из ведущих литераторов страны.
Но папа молчал. Статьи, какие было можно, написали другие люди. А папа отдохнул на подмосковных писательских дачах, вернулся в город и продолжил своё обычное творчество. Никто в семье не знал, что папа делал на Объекте. Никто не смел его расспрашивать. И неприятности со здоровьем, даже ранний уход из жизни, не связывали с тем, что он туда съездил.
И вот впервые Баловень читал те строки, на которых негласно лежало табу и для него, и, наверно, даже для мамы.
Это были просто материалы. Какие-то заготовки к текстам. Интервью и описания разных людей. Вот чьи-то слова: «Бетон уходит! Бетон! Мы его подвозим, льём, а он уходит неведомо куда». И дальше: «На меня уже косо смотрят!»
Баловень вдруг представил себе вживую, как Некто говорит Отцу:
– Сегодня я объявил перерыв. Мы не будем заливать бетон несколько дней. Может, схватится, застынет, и тогда начнёт получаться стена.
Потом этот Некто курит, о чём-то думает и внезапно сообщает:
– А ведь меня уже вызвали и намекнули на вредительство.
Вот записи самого Отца. «Бетон схватился, и дело пошло. Он был прав. Можно себе представить, что пережил за это время такой большой и сильный, но всё же обыкновенный человек! Надо спросить, спал ли он по ночам…»
А вот фотографии. Папа там фотографировал и даже отпечатал фотоснимки! Надо же! А Баловень и не знал. Он стал рассматривать кадры. Некоторые ракурсы были такими, что сын усомнился, мог ли счётчик Гейгера позволить заходить на эти точки съёмки.
Среди множества лиц он вдруг увидел что-то очень знакомое. Долго вглядывался: качество-то не цифровое. Белый халат, белые штаны, на голове белая шапочка. Там все так одеты. А потом понял, что это за человек. Он хорошо знал его по фото в пиджаке со Звездой Героя.
Да, это был Друг Отца Чиновника.
***
Баловня пронзило: вот зачем Отец ездил на Объект. За героикой, за эпикой! Пронеслись воспоминания. Вот он в детстве читает Чехова и думает, что этот писатель людей не любил. Баловень всю свою жизнь так и воспринимал творчество Чехова. И когда на набережной появилась цинично и саркастически отлитая из металла фигура писателя, многие возмутились, а Баловень считал, что скульптор прав.
И о папе, если честно, он думал как о человеке, который недолюбливает людей. И сам он, когда вырос и стал вести взрослую жизнь, постепенно пришёл к мысли, что людей любить не за что. Что ничего хорошего они ему не сделали. А, если и сделали, то далеко не безвозмездно.
А оказалось, что Отец настолько нуждался в положительном герое, так искал его, что не пожалел положить на алтарь этих поисков и своё здоровье, и свою жизнь. Он перебирал материалы. Вот стройка, вот отдых – солдаты танцуют. А вот они все расписываются на стене, как когда-то их деды и отцы на рейхстаге.
Да, папа пробыл на Объекте от начала до конца. И, похоже, героя нашёл. Только почему-то ничего не написал, не издал. И никто бы ничего не знал, если бы не эта коробка-сокровищница.
С этого момента и началась бурная общественная деятельность Баловня. Он укрепился в мысли, что лет ему немало, а сделано немного. А может, и ничего, на поверку-то, не сделано. Живёт, хлеб жуёт. Хорошо живёт, хорошо жуёт. Одно слово – баловень.
И он стал бывать там, где творилось безобразие. Стал с этим безобразием деятельно бороться. Убеждал, доказывал, участвовал в митингах, ходил по инстанциям. Он стал часто писать острые статьи, тщательно их прорабатывая, проверяя факты, и когда был уверен, что всё правильно, публиковал в разных СМИ.
Многое получалось. Постепенно к его мнению стали прислушиваться люди. И низы, которые «не могут», и верхи, которые «не хотят». У него стали появляться друзья, соратники. И наступил день, когда он убедительно мог сказать, что имеет доброе и честное имя.
Он выпрямился, посвежел лицом, стал смотреть на Супругу взглядом равного, сильного и бесстрашного. И вот наступил день, когда он открыл форточку, включил вентилятор и…
Захлопнул дверь в рожницу.
***
9 Мая Баловень как известный правозащитник и общественный деятель был приглашён на митинг в одном из районных центров области. Денёк выдался холодный и ветреный. Ветеранам, наблюдающим парад с трибун на центральной площади города, раздали пледы и постоянно разносили горячий чай. Баловень же продрог на параде, и ехать куда-то в область не очень-то хотелось.
Но – вот она оборотная сторона признания – отказать было нельзя. По пути он вспоминал, как отмечали 50-летие Победы. В городе нежно расцветала весна. Уже зелёные деревца несколько раз за день умылись свеженьким дождичком и празднично сияли под солнцем. Один раз налетел ветер, живописно вздыбив огромный задник сцены, изображающий рейхстаг. Это было очень кстати, ведь следующим номером концерта была инсценировка, как Егоров и Кантария водружают советское знамя.
Популярная газета Баловня аккредитовалась так, что у каждого корреспондента на груди висел пропуск со словом «Всюду». Это позволило Баловню вечером смотреть салют со сцены, где играл духовой оркестр. Медные трубы отражали льющийся со всех сторон свет, и блики, играющие в такт вальсам военных времён, заставляли прослезиться даже молодых мужчин.
Когда салют начался, вся площадь, над которой стоял Баловень, предалась ликованию. И это не была толпа. Это был народ, от мала до велика, собравшийся на свой священный праздник.
«Сегодня, конечно, погода не позволит нам так хорошо отпраздновать», – думал Баловень. И ему было искренне жаль.
Прибыв на точку, Баловень в первую очередь удивился тому, что почти никто из собравшихся не утеплился так, как он. Все, у кого были награды, надели кители или пиджаки. И это не розовощёкие молодчики, а уважаемые ветераны Великой Отечественной и уже седовласые афганцы.
Жители районного центра и учащиеся, явно привезённые из окрестных сёл, очевидно, понадеялись, что в середине дня небо прояснится, и солнце всех согреет. Они надели лёгкие пальто и плащи. Многие были с непокрытой головой, женщины с причёсками, девчушки – в бантах. Баловень ежился в своей куртке на синтепоне и удивлялся такому легкомысленному стремлению празднично выглядеть.
Особенно удивил детский хор, привезённый из профильной школы областного центра. На ребятишках были белые рубашки и одинаковые жилетки. Красиво, конечно. Но ведь, на улице хоть и не марток – надевай семь порток, но и, вопреки календарю, не май-месяц!
Людей было видимо-невидимо. Флаги, транспаранты, цветы. Пронизывающий ветер не давал всё это держать в развёрнутом виде, и все ждали начала митинга, чтобы поднять любовно приготовленный реквизит и стоять с ним, сколько сил хватит.
Баловень уже освоился, присмотрелся. Уже увидел и руководство, кучковавшееся несколько наособицу. Среди прочих влиятельных особ была и его мыльная барыня. Она даже узнала Баловня и милостиво поприветствовала персональным кивком.
Её внешний вид особенно удивил. Обычно она одевалась, как икона стиля. А тут на ней были нелепые, почти мужские, брюки, а выше – куртка серозного цвета, украшенная разве что только георгиевской ленточкой. Баловню стало неприятно. Он за последние несколько месяцев научился уважать простых людей. Появление среди наряженных по случаю большого государственного праздника сельчан властной дамы в одежде, рассчитанной разве что на субботник, было оскорбительным.
– Я упала с сеновала, тормозила головой! – Неожиданно для себя прошептал он усвоенное когда-то в пионерлагере выражение.
Мыльная властительница приняла шевеление его губ за почтительное приветствие, даже помахала царственной ручкой. И его вдруг пронзила догадка: «Да она же прямо отсюда на дачу поедет, или на пикник».
Пробил означенный час, но митинг не начинался.
– Что-то не готово? – Спросил Баловень у тех, кого посчитал организаторами.
– Губернатора ждём! – не без хвастовства поделились они.
И Баловень понял, почему знатные чиновники периодически кому-то позванивают. У каждого из них был свой человек, способный пролить хоть немного света на секрет о том, где сейчас губернатор.
Он посмотрел на часы, вздохнул и поинтересовался:
– Может, пойти в машине посидеть, погреться?
– Что Вы! – Отвечали ему. – А если он внезапно приедет?
Баловень-то знал, что внезапности в таких делах не бывает. Приезд большого начальства всегда заметен хотя бы потому, что местное руководство бежит его встречать. А местное руководство пока ещё было здесь, благодаря чему честное собрание стояло тихо, культурно. Никто не затягивал «Катюшу», не начинал броуновское перемещение с места на место, не обнимался со знакомыми и не кричал «С праздником!»
Все стояли на отведённых им местах, мерзли и незаметно перешёптывались. Видимо, торжественность самой даты, честь побывать на митинге такого высокого для сельчан уровня, святость присутствия орденоносных ветеранов – всё завораживало людей.
Прошло 20 минут. Лица посинели, на детский хор преподаватели накинули курточки, принесённые откуда-то из автобуса. И все продолжали стоять. А губернатор всё не ехал.
Ноги замерзли. Баловень хлюпал носом и вспоминал, как брал интервью у матери Героя России, погибшего в Чечне. Тот парень, молодой лейтенант, приказал всем бойцам покинуть гиблое поле, пока ещё можно было хоть как-то выйти из окружения боевиков. А сам, с пробитыми ногами, отстреливался от бандитов, пока был жив.
– Расскажите, как полпред вручал Вам награду сына. – Попросил он мать, которая уже многое успела рассказать ему, не проронив ни слезинки.
– А как вручал? Обыкновенно. Мы приехали в военное училище, где мой сын учился, и долго ждали. Было очень душно, один мальчик из почётного караула даже в обморок упал. А потом полпред приехал и вручил мне Звезду.
– А можно на неё посмотреть?
– Только на удостоверение. А звезда в серванте стояла. Приходило много людей, и кто-то её украл.
Баловень очнулся от воспоминаний и увидел, что местное начальство выдвинулось к воротам в парк. Значит, скоро начнётся митинг, значит, губернатор «на подступах». Все как-то встрепенулись. С детей из хора поспешно стали снимать курточки.
Так начались следующие двадцать минут…
Когда губернатор приехал, и митинг всё же начался, пошёл мелкий дождь. «Как назло!» – подумал Баловень. Огляделся и заметил, что люди на дождь почти не реагируют. Видимо, все «околели» так, что чуть лучше, чуть хуже – уже всё равно.
Сценарий митинга не стали нарушать. Те, кому положено, дежурно выступали. Между речами демонстрировала своё искусство местная самодеятельность. Разве что речи были чуть короче, чем могли бы оказаться в другую погоду. Последнее слово было за губернатором. Он не постеснялся выступить многословно, как, впрочем, всегда это и делал.
А потом запел приглашённый городской детский хор:
– Пусть всегда будет солнце!
Баловень слушал в оцепенении. Смотрел на хор, и не мог понять, что его смущает. Ему, полуживому от холода, казалось, что он оглох. Звук пения детей был очень странным.
И постепенно до него стало доходить, что звук раздаётся из динамиков. И то ли возможность их невелика, то ли местный звукооператор не умеет работать, то ли пространство парка съело половину мощности… В общем, песня не грянула, а где-то приглушённо зазвучала.
Баловень, стоявший рядом с поющим хором, удивился, почему эти далёкие динамики не заглушаются голосами находящихся прямо перед ним певцов. Песня почти кончилась, когда он, наконец-то понял: дети не пели, а только открывали рты.
Да! Девочки и мальчики, выстроенные в три ряда, красиво, синхронно и совершенно беззвучно изображали пение. И то ли никто из присутствующих ничего не понял, то ли замерзшим людям всё это было безразлично, то ли всем было жалко ребятишек, которые приехали сюда не по своей воле, мёрзли целый час, чтобы сделать то, что им было приказано. Но песня дозвучала, и все аплодировали.
***
Он ещё не пришёл в себя, когда мчал обратно, покупал коньяк и вино, звонил Машонке. Плохо соображал и не сразу понял, что она согласна встретиться после почти полугодового перерыва в отношениях. Всё ещё ничего не понимая, сгрёб её, посадил в машину и повёз нагло и отчаянно – нет, конечно, не в подвальчик! – в гараж своего предприятия. Там сегодня было свободно, шофёр Супруги уехал на редакционной машине по своим делам.
Она пила вино, он хлестал коньяк и рассказывал о только что пережитом.
– Ты понимаешь, я ведь об этом не напишу. – Язык уже заплетался. – Я себя не уважаю, но я это не издам. Ты меня понимаешь?
– Я понимаю, – отвечала добрая девочка.
– Да! – Пьяно откровенничал он. – Мы отношений с губернаторами не портим!
Тон последнего заявления был даже несколько хвастлив, хотя сам Баловень не очень понимал, жалуется он или оправдывается. Его уже развезло, но он ещё не согрелся, не расслабился. Руки дрожали.
«Она, наверное, не понимает, отчего я так возбудился. Ведь ничего не случилось», – подумалось ему. Надо было взять себя в руки. В конце концов, взрослый и уважаемый человек. На автопилоте он завёл двигатель, включил печку и спросил:
– Как ты?
Машонка тоже уже опьянела, но у неё хватило ума не рассказывать, как она.
– Я скучала по тебе и ждала.
И только тогда он почувствовал, что его отпускает. Какая же она хорошая, его девочка!
Вскоре по всему телу разлилась истома, голова затуманилась. Потом стало тошнить. Баловень ещё успел подумать: «Как некстати перебрал!»
Ей, видимо, тоже было нехорошо. Двери они раскрыли одновременно. Но молоденькая женщина вышла и пошла, а он как-то слишком долго вытаскивал из машины отяжелевшие непослушные ноги.
Она дошла. Стала шарить руками в поисках ворот и дверцы, но никак не могла их найти. Девочка никак не могла понять, что это – другая, противоположная стена. Ох, если бы Машонка хоть раз была здесь раньше!
***
Вскоре их нашли.
– Как же они так?!
– Ведь все знают, что нельзя в закрытом гараже мотор запускать!
– Ведь сколько уже народу так угорели! – Шептались коллеги и отводили глаза.
Они оба были не совсем одеты. Обезумевшая не то от внезапно пришедшей беды, не то от гнева, Супруга несколько раз размашисто пнула Баловня. Её взяли под руки и куда-то оттащили от греха.
А ему было уже всё безразлично. Отболело.

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).