Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 17 декабря 2017.:
Виктория Виктория

Баловень (Часть II)

С Чиновником тоже отношения начали потихоньку складываться.
– Имиджу много не бывает! – Белозубо хохотнул он при новой встрече.
Супруги при этом не было, и Баловень смело предложил собеседнику устроить пресс-конференцию с отчётом о работе. Чиновник, памятуя о приближающейся годовщине своей деятельности, согласился. Определили подходящую дату и разошлись, довольные друг другом.
Надо сказать, Чиновник слыл неплохим хозяйственником. За плечами имел новые дороги, скверы и школу, возведённую в то время, когда даже дефицитные детсады ещё не начинали строить из-за отсутствия денег. Хозяйствовал он креативненько, служил народу с огоньком, с азартом.
Баловень не удержался, конечно, куснул в разговоре:
– Не так, мне кажется, должен выглядеть кабинет слуги народа.
Но и тут слуга не растерялся:
– Слушай, администрация с советских времён ремонта не видела. Ну добился я финансирования, ну распределил средства, как надо, что теперь?
– А как надо?
– Где бумагами шуршат – чистенько, но дешево. А куда бизнесмены ходят пальцы гнуть – так мы тоже не последний пуд без соли доедаем. Встречают-то по одёжке.
Баловень подумал, что в рассуждениях Чиновника есть резон. Совсем уж не щипнуть нельзя было, конечно:
– А тандем? – И он задрал глаза на редкое, но уже не модное фото.
– Это незаконно?
Опять крыть было нечем. А уж с учётом шуток и анекдотов, которые не все ещё успели забыть, Чиновнику этого портрета могло хватить до пенсии.
– Резонно! – в рифму усмехнулся писатель, сын писателя.
Так что встреча прошла весьма плодотворно, оставалось только убедить Супругу, что её схема «имидж в обмен на рекламодателей» никуда не убежит, а дождётся своего часа.
Пресс-конференция Чиновника и вправду поднимала статус подвальчика, который в свободное от журналистских попоек время использовался как пресс-центр. «Была бы гора, а Магомед придёт», – считал Баловень. Он всеми силами старался сохранить видимость независимой журналистской работы, оставляя вопрос о презренном металле на откуп своей оборотистой жене.
Супруга выразила недовольство, взбрыкнула. Но потом курнула, бухнула и сменила гнев на милость. Она упёрлась в Баловня ликёрным взглядом и одарила новой замечательной идеей:
– А пусть он с собой пару депутатов приведёт! Будет ещё лучше!
В назначенное время журналисты слетелись на ласковый Супругин зов. Чиновник явился с двумя депутатами. И даже, по счастью, один из них – директор зоопарка – являлся той персоной, общаться с которой журналистская братия довольно-таки любила.
Подвальчик своим убранством напоминал ночной клуб. Там были и мини-бар, и возвышение для диджея, и даже танцпол, не заставленный никакой мебелью. По краю поставили фуршетный стол, за которым можно было посидеть и поработать, если кому-то требовалось.
За то, чтобы этот стол был накрыт «хоть как-то» для журналистов, Чиновник даже заплатил. Небогато, как будто от семьи оторвал, торгуясь за каждый рубль, но не возражая против самого замысла угостить, как он выразился, «работников пера и топора».
Пресс-конференция состоялась. Журналисты покорно выдержали основную часть – перечисление заслуг Чиновника, задали пару вопросов ему и депутатам, отслушали и записали ответы. Пред самым фуршетом любимица Супруги Марианна Шишка спросила у директора зоопарка, когда у них появится слон – зверь, которого никогда не было в городе, расположенном отнюдь не в южных широтах.
Директор раздухарился, разрумянился, что ему необычайно шло, и пообещал всем собравшимся в скором времени построить дельфинарий, пингвинарий и ещё что-то.
– Если мы с вами сумеем одолеть строительство слоновника, будет вам и слон! – Заявил он под занавес.
Довольная публика переместилась к столу, разлила напитки, и Чиновник даже сказал ка-кой-то приличный тост. Не допив бокала, он уехал, увозя с собой депутатов. Корреспонденты по-спешили к своим «станкам». И Баловень со спокойной совестью позвонил отсутствовавшей Супруге с отчётом о том, что всё прошло хорошо.

***
Да, гуси… Гуси-лебеди…
И вдруг Отец Чиновника не то, что вздохнул, а даже как-то всхлипнул.
Он не был прекраснодушен и не имел привычки долго хранить воспоминания о том, что не касалось его лично. Видимо, поэтому опасность, исходящую от появления писателя у ворот Друга, недооценил. А ведь его статья «Гуси Лебедева» в своё время наделала много шума.
Сам Отец Чиновника в тот раз на охоте не был. Но знал, что особо подсуетился тогда генерал по фамилии Лебедев. Приглашал, конечно, Друг. Все собрались, как обычно. Но у Лебедева была какая-то личная причина проставиться. И он, как рассказывали, подогнал солдатиков и полевую кухню. Шумно хвастал своим секретом Полишинеля о том, как готовят кашу. На каждый килограмм гречки – банка тушёнки, а, чтобы уж совсем во рту растаяло, на каждые три килограмма крупы – пачка сливочного масла.
Наверное, по этому рецепту была сделана каша. Ели, хвалили все, даже Первый, который никогда не ездил с ними на охоту, а тут почему-то согласился. Видимо, Друг как-то уговорил.
Отец Чиновника не любил этого нового Первого. Работал, чинопочитал, слушался и боялся – всё, как полагалось. Но не любил.
То ли дело был его первый Первый! Человечище! Сделал из него, молодого учителя из глубинки, сотрудника обкома партии. Отправил учиться в Москву, в Высшую партийную школу, из которой все возвращались новыми людьми. И он почувствовал в себе большие перемены. Не то, что после учительских курсов да заочного пединститута!
А ведь как не хотел ехать! Первый сам с ним беседу провёл, не пожалел времени. Уговорил, настоял.
За свою партийную карьеру Отец Чиновника всю жизнь был благодарен двум людям: своему первому Первому и тётке из какого-то комитета. Он даже не помнил должности этой тётки. Помнил только, как его, молодого парня, местный председатель однажды повёз в областной центр, чтобы сделать механизатором. Помнил, как зашли они в сияющий кабинет этой тётки и сразу с порога ей не понравились.
Были они зачуханные, с дороги грязные, плохо одетые – деревня деревней! Тётка и отправила их восвояси. Помнилось, с каким позором возвратились они домой! А вот приняла бы тогда их она, и не было бы счастья.
Смешно было вспоминать, с какой неохотой соглашался он на партийную работу. Стал уже директором школы, семью завёл, мотоцикл купил с люлькой. И вдруг партия сказал: «Надо!» Отнекивался до последнего. Отнекивался и от повышения, и от переезда в областной центр. И как-то дело дошло до Первого. Вот тогда и состоялась эта судьбоносная для Отца Чиновника встреча.
Сам по себе первый Первый был мужиковат. Любил и пообщаться попросту, хотя все знали, что он далеко не простачок и дружен с Генеральным. Помнится, одного Олимпийского чем-пиона привели к нему для знакомства. А тот как раз только что съездил в Париж. Так Первый при всех начал с того, что похвалил рубашечку.
– Там брали?
А власть имел большую. Силу – неимоверную. Любой вопрос мог решить. Дважды москвичи посылали к нему переговорщика, чтобы заставить уйти на пенсию. И лишь в третий заход он согласился, собрал вещички и освободил кресло.
И тогда Первым стал второй. Совсем другой человек. Интеллигент с инженерным образованием, как-то вперёд себя держащий свои убеждения и принципы. С ним нельзя было так запросто. Боязно было, чтобы откровенно. Да и какой он Первый, когда почти ровесник, почти что одновременно со всеми до своих высот дорос. Чуть-чуть, как считали многие, других опередил.
Может потому тогда Отец Чиновника и на охоту отказался ехать, что Первый там был. А это уже не отдых. Тут сиди в скрадке и не высовывайся!
И, как по заказу, гуся в тот раз налетело видимо-невидимо. И как пошли все палить! Забыли и правила, и нормы, и простонародные охотничьи законы. И настреляли до чёрта. Первый – совсем не охотник – а и тот штук двенадцать застрелил. Он-то и опомнился, что это уже не охота, а смертоубийство. Закричал:
– Кончай! Хватит!
Как этот случай стал известен писателю, Отцу Баловня, никто не знал. Но рассказали ему, очевидно, не без подробностей. И уж в чём перед ним виноват был Лебедев, Отец Чиновника не разбирался, не понимал. Но статья в популярном советском журнале вышла. И так там всё было изложено, что стреляли некие некто, а застрельщик-то Лебедев!
Свои, генералы, конечно, Отца Баловня между собой последними словами ругали. Но на рожон никто не полез. Осталось только мнение, что «ещё тот гусь»! А у Лебедева, естественно, начались после этого неприятности.
Гуси, гуси! Опасные вы птицы! Отомстили за себя. «Гуси Лебедева».
***
– Всё отболит… И мудрый говорит: «Каждый костёр когда-то догорит», – пел Баловень, аккомпанируя себе на гитаре.
Машонка так простодушно слушала, так смотрела ему в глаза, что он и сам обезоруживался и расслаблялся до полного безволия. Распускал душу, как не позволял себе, даже оставаясь один среди своей лучезарной лужайки.
– Это чьё? – Спрашивала девочка-дочь.
И голосом родного папы он сообщал любимому чаду:
– Это «Машина времени».
Машонка слышала об этой группе. Но как-то вскользь. А тут выяснялось, что были песни, которые созвучны её чаяниям.
Какое это наслаждение открывать ей мир! И была бы она дурочкой, не было бы ему настолько приятно. А она оказалась умной, производила впечатление сильной и довольно-таки стервозной молодухи, способной взять от жизни всё, что должно. А уж должно этому поколению много. Им, как они думают, все должны.
Баловень догадывался, что Машонку в её окружении не все любят, многие завидуют её красоте и месту, близкому к заветному туловищу Чиновника. Ему и это нравилось. Ведь и сам он имел завистников, при которых всегда надо быть начеку. Поэтому так расслабиться и спеть ей о своей боли, о надежде на то, что всё пройдёт – это было огромное счастье.
Правда, вскоре безнадёга напомнила о себе. Он раскрыл свежий номер газеты, выпущенной после пресс-конференции Чиновника! «Да будет слон!» – Так называлась статья, которую написала Марианна Шишка. В ней сообщалось, что город, как только поднатужится, непременно обретёт диковинного зверя. Перечислялись все обещанные директором зоопарка пингвинарии и дельфинарии. И в конце материала был абзац, из которого становилось ясно, что обо всём об этом было рассказано на пресс-конференции, устроенной совместно главой района и депутатами.
Баловень кинулся изучать материалы, опубликованные другими журналистами, – они были почти такими же. Ну, разве что кто-то упомянул пару-тройку фактов из того, что делалось, делается и будет делаться в районе. И то как-то смято, невкусно, как пишут про обязаловку по принципу «велено – исполнено».
– Они что, идиоты? – Спросила Машонка при первой же встрече.
Конечно, она как секретарша была в курсе событий и, наверняка, слышала, как выражал своё мнение об этих публикациях Чиновник.
О нет! Они идиотами не были. Они были друзьями Супруги, которая после визита к Чиновнику всем сказала сразу:
– Я объявляю ему войну!
А он-то, Баловень, думал, что сумел договориться с женой, что они – одна сатана, и вместе ведут свой бизнес, дружно пробиваясь к процветанию и успеху. Не тут-то было.
– Ты посмотри: даже ракурс фото выбран так, что хорошо видно только директора зоопарка. Неужели хотя бы в этом нельзя было уступить? – говорил он.
Но Супруга поднимала на него печальные ликерные капли и жаловалась:
– Ну, ясно же, что не одной мне всё это надо!
Она, конечно, намекала на интересы некой безразмерно властной дамы, вместе с которой некоторым особо влиятельным персонам из местных СМИ было любезно предложено регулярно мыться в бане. Супруга уверяла, что, войдя в число участниц этих мыльных совещаний, она стала непотопляемой.
И, разумеется, Баловню было известно, что властная дама давно присмотрела кресло Чиновника для одного из своих ставленников. Он без особых эмоций смотрел на мальчика для битья, когда в его сторону направили указующий перст. Но сейчас, когда Супруга стала уверять, что в своей битве с Чиновником властительница делает на СМИ большую ставку, разочарование, негодование и страх смешались, как в школьном кабинете химии, и вступили в бурную реакцию с выделением не тепла, а жара.
«Вот наглая тварь!» – «громко» подумал он. Именно подумал. Озвучивать такое было нельзя даже при Супруге. Властная дама в этом городе казнила и миловала, кого хотела и как хотела. И понятно, что СМИ в работе по освобождению кресла для её протеже не очень-то нужны. Инструментов влияния у твари (Баловень инстинктивно перекрестился) и так достаточно.
Особенно допекала мысль, что игра идёт, как идёт. И он в ней – не гроссмейстер. Не ферзь и не офицер. Пешка? Конь? Слон?
– Тьфу, ты, чёрт бы побрал этого слона!
Чёрт – не чёрт, а рожница и рюмка ликёра вернулись на прежнее место. Как веником обмели паутину, дверь в удушливый чулан скрипнула и приоткрылась.
***
Игра шла несложно. Примерно раз в квартал редакция получала материал о тех или иных просчётах Чиновника и его подчинённых, собранный в общественной приёмной властной дамы. Тексты красиво переписывали и публиковали там, где могли: в своём издании, в дружественных газетёнках. Иной раз забрасывали на телевидение и радио. Тут расклад зависел лишь от того, на-сколько привлекателен для тружеников пера Супругин подвальчик.
– Я главнее губернатора! – Говаривала Супруга.
– Прелесть, как нескромно! – пресмыкался перед ней Баловень.
И всегда получал в ответ прописную истину:
– Для журналиста скромность – это профнепригодность.
Баловень понимал, что в таком положении уважать себя не стоит. Но такие уж было времена. С указующего перста в бюджет предприятия капал некий жир. А это было важно и для Супруги, и для самого Баловня. Да к тому же со времён, когда был объявлен плюрализм, клевать мелких сошек и кичиться этим стало обычным делом в журналистике.
Толпа кровожадно сглатывала подобные публикации. Каждому ведь на что-то не хватало: кому на супчик, кому на жемчуг. И обществу, конечно, хотелось видеть виновных и бичевать их.
В советское время Отцу Баловня дозволено было обнажать пороки в целом: воровство, пьянство, хамство. Как таковое. Лишь изредка появлялись в прессе конкретные адреса и фамилии. И это было в целом справедливо. Что греха таить – воровали и хамили все. Хотя бы по мелочи.
Открыли гласность, стали открываться и имена. Правда, общий моральный уровень вряд ли повысился. Лозунг «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» сменился циничными стишками «На работе ты не гость, унеси домой хоть гвоздь».
А вот когда в экономике появились реальные хозяева, у которых не украдёшь, гнев толпы тихо вылился на чиновничество. В кабинетах столоначальников перед ними заискивали, их просили и чуть ли не к ручке прикладывались, когда удавалось что-то получить. А потом шли домой, чтобы пошипеть о том, какие все они гады.
Так что пиши, вещай о чиновничьих промахах – и ты будешь популярен. Ещё, конечно, можно было бичевать тех самых реальных хозяев. Но это редко удавалось сделать – они так щедро откупались, что дружить с ними стало и приятно, и престижно.
Баловню можно было не беспокоиться. Ведь самой схемы никто не знал. Указующего перста никто не видел. Да и сам Чиновник не понимал, почему три месяца он работает спокойно, а потом неделю отбивается от нападок прессы и объясняется с начальством по поводу публикаций в СМИ. И так весь год. По расписанию.
***
Да уж тут есть от чего тревожиться. Ведь когда такой писатель вошёл в ворота Друга, были уже не прежние времена. Теперь вообще гуси летели у многих. Гласность, плюрализм мнений. А уж журналисты – народ, привыкший работать по принципу «пришёл корреспондент, и всех похвалил» – попали на невиданное открытое пространство, вдохнули воздух неизведанного доселе вкуса и качества. И понеслось!
Люди, долго жившие с фигой в кармане, подумали, что теперь эту фигу можно доставать не только на кухне. Много лет был застой, а потом пошло такое движение! Сначала, когда боролись с пьянством, когда ловили в кинотеатрах отлучившихся в рабочее время, никто сориентироваться не мог.
Вот вроде сняли какого-то начальничка за то, что не вовремя выпил. Хорошо! Правильно! А вот кого-то облава застала в очереди за дефицитом, да не в обед, а в самый разгар. Ой, хорошо ли?! А если меня так же поймают?
Или когда с приписками боролись. Во всех газетах и даже в журналах «продёрнули» директора крупного завода за то, что сеялки государству сдал без колёс. – Ух, ты! Стало быть, порядок наводить в стране взялись! Ух, ты! И директоров щипать можно?! Ой, как же хорошо-то!
Стали появляться громкие имена. Талантливые люди забористо так писали о виноватых начальничках! А начальнички зачастую просто заложниками обстоятельств становились.
Вот как себя вести, когда партия сказала: «Надо!» – Это про план. А поставщики колёса не дают. Раньше партия, если что, могла сказать: «Закройте на это глаза!» И государство многое могло «не заметить». А тут партия промолчала. Сделал всё, как всегда, а талантливый писатель тут как тут.
Отец Баловня, безусловно, был одним из самых талантливых. Он и раньше бичевал пороки. Ух, как глаголом жёг! Не могли укрыться от его пера ни безнравственность, ни пьянство, ни обвесы, ни обсчёты. Коллеги чтили. Молодёжь равнялась. Читатели уважали его за то, что ярко и талантливо, смешно и довольно глубоко копал он пороки современного общества. Ругал тогда, когда на других страницах всё кругом слащаво хвалили.
А тут пошла настоящая работа! И уж если он видел объект для битья, бил наотмашь. Бил в самое слабое место. Его острое жало, не промахиваясь, попадало в ахиллесову пяту. И теперь ещё у каждой такой пяты был конкретный, с фамилией, хозяин. Отец Баловня пуще прежнего расцвёл. Популярность росла, талант крепчал. А уж в городе-то его и вовсе почитали за родоначальника той когорты журналистов, для которой нет преград и запретных тем. Нет больших начальников. А есть она – новая каста людей, свободная пресса. Четвёртая власть!
Как соберёт сейчас один из сильнейших представителей этой четвёртой власти свой царственный кулак, да с высоты своего новоявленного трона по Другу ударит! Будет больно. Очень больно.
***
Беда была в том, что Баловень имел чувство собственного достоинства. Он, наследник громкого имени, сын хорошего писателя, сам небездарен, должен работать под руководством мыльного бабьего пальца! Такое вслух сказать было нельзя, но ведь и не думать так тоже невозможно.
И его милая интеллигентная мама, основательница бизнеса, о существовании пальца знала, но помалкивала. Лишь бы Супруга была довольна! А мир в семье – великое счастье.
Горбился, хмурился, как-то весь внутренне сжимался. Не хотел видеть людей, испортил от-ношения с товарищами по цеху, со всеми, с кем вместе весело и задорно встречал гласность и плюрализм.
Баловень хорошо помнил, какими наивными они все тогда были. Заявились втроём в приёмную самого высокого областного руководства, и, что забавно, были приняты. Губернатор – а это было ещё не официальное, а народное название должности, подчёркивающее не без куража факт наступления новых времён, – тоже был настроен весьма прогрессивно.
– Мы хотим издавать новую газету, которая будет честно и открыто рассказывать людям о том, что происходит! – Молодо и задорно заявили они.
Всех троих губернатор знал по тем или иным публикациям и считал талантливыми ребята-ми.
– Ну что же! И я думаю, что пора нам такую газету открыть.
Они бурно и сумбурно обсудили содержание новой газеты, предполагаемый тираж, и губернатор обещал изыскать возможности финансирования. А он, как многие тогда замечали, умел сдержать своё слово.
Вскоре, действительно, вопросы финансирования газеты были решены. Ей придумали громкое имя и довольно быстро стали выпускать в свет. Что и говорить, все они были профессионалами!
Какая популярность на них тогда обрушилась! Газета шла нарасхват. Её читали от первой до последней буквы. – Ещё бы! За материалами корреспонденты ездили, и даже летали, по городам и весям. И читатели впервые могли увидеть в печати не скучные протокольные известия, а живую жизнь. Одни фотоснимки чего стоили! – Лучшие фотографы работали. А ещё на первой полосе всегда были карикатуры, исполненные таким даровитым художником, что и столица завидовала.
Баловень тогда впервые почувствовал, каково это слыть народным заступником. Как это приятно ощущать и людскую благодарность, и свою собственную власть. Они с друзьями по цеху пьянели от этой власти. В кабинеты руководящих работников они входили почти, как судьи. Спрашивали требовательным тоном, с позиции обвинителей и обличителей, которые плохой работы, вранья и очковтирательства не допустят никогда.
Так продолжалось до тех пор, пока, одурев от власти, они не опубликовали материал, обличающий самого губернатора. Ещё и опомниться-то не успели, не осознали, что натворили, как их вызвали на ковёр.
– Как же так, ребятки?! Я денег дал, а вы меня же и разглаживаете!
Они стушевались. Действительно, неловко получилось. Впору было покаяться и извиниться, как вдруг один из них, видимо, самый наивный, стал петушиться:
– А как же гласность, плюрализм мнений, независимость?
– Независимость? – Губернатор вдруг как-то странно, незлобно и по-отечески усмехнулся. – Да, независимость.
Со следующего квартала стало ясно, что денег на производство газеты у них больше нет. Они попробовали, было, сходить к губернатору, но тот оказался чрезвычайно занят делами перво-степенной важности.
Некоторое время удавалось найти деньжат то там, то там – под громкое имя и популярность газеты. А потом бюджет издания стал скудеть не по дням, а по часам, сотрудники разбрелись по тем редакциям, где больше платили, на гонорары фотографам и художникам стало и вовсе не хватать. И открылась суровая правда: независимость бывает только у тех, у кого есть деньги.
С тех пор прошли годы. И Баловень, который с подачи мамы пытался делать деньги на своём ремесле, привык дружить со всеми, кто мог платить. Он давно уже не был тем требовательным судьёй, научился даже заискивать перед денежными мешками. И всё терпел. Стал злобен, неприятен в общении. Обрёл репутацию брюзги. Но терпел.
А ещё он знал, что и папа, сделавший себе громкое имя, никогда не портил отношений с теми, у кого в руках была реальная власть. Даже уровень Отца Чиновника был недосягаем для его острого пера. «Гуси Лебедева» – это был максимум, верхняя граница. Коллеги восхваляли его за смелость. И как-то незаметно было, что на рожон-то он не лезет.
Папа был вхож в кабинет Первого, да и сам возглавлял писательскую партийную ячейку. И, наверное, это было нормально. Все были воспитаны в русле официальной государственной идеологии. На кухнях шептались, хвалили всё зарубежное, ругали своё. Но партию уважали. Государственный строй поддерживали и даже ждали, когда победит коммунизм.
«Народ очень любит Обожриса !» – запомнилась фраза, услышанная в университете на лекции по зарубежной литературе. Из какой книги, какого писателя – Баловень забыл. А голос Веры Михайловны, лектора, в ушах стоял по сей день. Авторитетная женщина была. Стажировалась во Франции, в Сорбонне. Вернувшись, позволяла себе кое-что рассказать студентам. Не о жизни, конечно! О литературе.
– А что, Вера Михайловна Обожриса не любила?! – беседовал он с Супругой. – Однажды мы сплясали на сцене в джинсах, потому что эти штаны были единственные, которые у всех почти одинаковые. И получалось, что у нас есть сценические костюмы. Так именно Вера Михайловна восстала в жюри и не дала нам первого места в конкурсе. Видишь ли, портки наши идеологически невыдержанны!
И Супруга отвечала ему:
– Откуда тебе знать, как там было на самом деле: любила она его или нет?!
Баловень задумался. А кого он сам-то любит?
Хорошо было в детстве! Он любил маму и папу. Был влюблён в соседку, которая играла на фортепьяно и гуляла с беленькой собачкой. Любил Родину, свою школу, пацанов, с которыми гонял в футбол.
А кого он не любил? Рыжую девчонку Фабру, которая много врала. Старшеклассника по кличке Харя – длинного, белёсого – за то, что он по-хамски расталкивал всех, и прорывался в гардероб после уроков. Ещё он не любил химичку Маргару, и то, пока не узнал, что она пишет стихи.
Теперь было непонятно, кто кого любит. И кто кого не любит тоже. Например, многие считали, что он за что-то не любит Чиновника. А он, гневно распекая того на бумаге, в душе быстро стал к нему весьма равнодушен.
***
Как-то летом Чиновник созвал журналистов на брифинг. Условия были загадочными. Надо было явиться к одной из городских высоток, подняться на лифте до 20-го этажа, и выйти на крышу.
– Пропадай моя голова, но на это стоит посмотреть! – бородато пошутил тогда Баловень и сам отправился на мероприятие.
Речь Чиновника была посвящена вырубке деревьев и компенсационным высадкам. Он объяснял, что в городе много тополей того сорта, который в июле распространяет пух. Что от пуха страдают аллергики. Что, старея, эти деревья становятся хрупкими. Ветви от них отламываются и падают на прохожих, на припаркованные автомобили. Что было уже несколько случаев, когда упавшие ветки убивали людей.
Баловень и сам прекрасно помнил, как в случившийся не так давно ураган толстая ветвь убила старушку, пытавшуюся укрыться под нею от ливня. И, конечно, в своём пафосе выступающий был прав.
– А теперь посмотрите вокруг! – призвал Чиновник.
Все присутствующие ахнули. Город утопал в зелени! Дворы, полоски вдоль тротуаров и дорог были густо «усажены» деревьями. Крыши домов в некоторых местах вообще были едва видны среди кудрявых крон.
Баловень инстинктивно поискал глазами находившийся рядом родильный дом, в котором появился на свет. Едва нашёл – настолько плотным был окружающий зелёный ковёр. Да! Каменным мешком, как принято было обзывать город, он, безусловно, не был.
По пути обратно Баловень к своему неудовольствию увидел и то, чего не замечал ещё вчера. Там, где вдоль дороги были вырублены тополя и торчали пни, в промежутках действительно зеленели молодые, невысокие ещё, но уже явно прижившиеся деревца.
Он даже написал небольшой очерк о своих новых открытиях, да не тут-то было!
– А скажи-ка мне, хорь заморский, – раздался привычный в их семье любовный окрик. – На кого ты работаешь?
Супруга под страхом, что её больше не позовут в баню, стала убирать из текста упоминания о речи Чиновника, о его нестандартном ходе – брифинге на крыше.
– Давай, давай, …дуй на грешную землю! – приговаривала неумолимая редакторша.
И дошла до того, что от очерка осталась сухонькая заметочка: новые деревья взамен опас-ных старых всё же высаживают. Примерно такие же коротыши опубликовали в своих изданиях все её друзья.
Любил ли Баловень Супругу? Он глубоко задумался и понял, что густой аромат, исходящий от его «ликёрной рюмки» порою совершенно нестерпим. И даже в редкие моменты встреч с Машонкой он чувствовал этот запах, понимая, что весь им пропитан настолько, что источает его сам.
***
На этот раз Отец Чиновника взял всесоюзный журнал дрожащими руками. Нет, он не испытывал муки – этой, как её? – совести. Он страдал от острого чувства какой-то брезгливой жалости. Конечно, в глазах стоял взгляд мгновенно опьяневшего Друга. И похож он был на взгляд огромного борова, который когда-то давно доживал до своего последнего часа в его, директора сельской школы, свинарнике.
Но потерявший могущество Друг не заслужил такого удара, как позорная публикация! И его было нестерпимо жалко.
Все знали, что на Объекте команда строителей сумела сделать все, что можно и нельзя. Но за разговорами о том, кто и в чём виноват, какие территории пострадали, сколько лет будут сказываться последствия радиации, потонула правда о том, чего стоил строителям их служебный подвиг.
Другу, конечно, дали Звезду Героя. Но за сам могильник, а не за то, что он отдал этому делу своё здоровье. И только близкие осознавали тот факт, что Друг пробыл в опасной зоне вдвое дольше положенного. Притом, сделал он это по собственной воле и без всякого умысла на геро-изм.
Когда его команде пришла пора выезжать из опасной зоны и возвращаться домой, а сменщикам – заезжать и перенимать эстафету, он изложил высокому начальству свои соображения:
– Мы приобрели уникальный опыт, разработали технологию и освоились с её премудростями и тонкостями. Кроме нас никто в мире на сегодняшний день не умеет строить такие могильники. Если приедет новая бригада, уйдёт время на освоение опыта. А времени у нас нет. Поэтому целесообразно нам остаться до конца строительства.
Начальство согласилось. Таким образом, государственное дело было выполнено быстрее, чем могло бы. Членам новой команды было сохранено здоровье. А, возможно, и жизнь.
Правда, доводилось Отцу Чиновника услышать брюзжания о том, что члены несостоявшейся команды не состоялись и как льготники. Но он знал, что Друг, принимая своё решение, думал не об этом. И даже не о сбережении их бесценных организмов. Он рассуждал просто, как руководитель, как инженер. Как привык.
А то, что сам заболеет навсегда, ни он, ни его родные, ни друзья-товарищи вообще не принимали во внимание. Ведь не было же раньше такой «войны», чтоб на Объекте случилась масштабная авария!
Теперь же любой разговор о Друге, даже среди людей высокопоставленных, любое упоминание о нём, начинались с фразы «Краёв не видит!» Если честно, и сам Отец Чиновника порой заводил такие разговоры. Но сейчас, раскрывая всесоюзный журнал, он боялся. А в голове стучало:
– Да и пусть пьёт! Да и пусть пьёт!

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).