Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 18 декабря 2017.:
Виктория Виктория

Баловень (часть I)

Баловень проснулся и почувствовал, что рога снова выросли. Сунул ноги в тапки, дошёл до зеркала. Тяжело вздохнул.
Дражайшая Супруга снова скажет, что при переизбытке кальция надо пить аскорутин. И опять будет ругать его, кося и грассируя, не выговаривая ни одной буквы, обильно используя ненормативную лексику. И он, как всегда, не будет знать, любим он или виноват. Или счастлив. Или правильно мама говорила…
Отодрав рога, Баловень привычно понёс их в рожницу. Его личная коллекция впечатлила бы друзей. Жаль, что такими вещами не хвастаются. Правда, в последние годы рога стали терять в качестве. Многие экземпляры – заметно кривые, некоторые тонко торчат из узлов и уступов, как будто не хотели расти.
Мама говорила, это от того, что Супругиным кавалерам для подвигов с каждым днём требуется всё больше водки. Но Баловень боялся, что проблемы в нём самом. Дорогая жена часто намекала на это по утрам, когда после вчерашнего жить и так не хотелось.
Хотя вчера вечеринка удалась. Все, кому некуда и не с кем, пришли. Посадили у входа ел-ки, сфотографировались. Никто и виду не подал, что в гробу видали… В общем, все играли по правилам: вы наливаете, мы – подпеваем. Потом пошли в подвал собственно наливать и подпевать. Там и «чаёвничали» далеко за полночь.
Он видел, что дражайшая половина довольна. В подвальном освещении тональный крем смотрелся, как натуральная кожа, пергидрольные косы – как былая русая краса, косенькие глазки и вовсе были скрыты за стёклами, засаленными от объятий преданных гостей. Заглядывая на себя в полутёмное зеркало, красавица жена думала, что по-прежнему желанна.
А, в общем-то, так и вышло. Баловень уехал один (наверное). И, проснувшись, понял, что сплоховал, упустил лидерство, проиграл в гонке.
С тех пор, как женился и перевёл на дражайшую свой газетный бизнес, он часто проигрывал эту гонку. Участники забега верили, что не талант Баловня, и не громкие имена его родителей, а достоинства Супруги держали бизнес на плаву. Поэтому и ходили в гости, послушно соревновались, передавая эти достоинства друг другу, как эстафетную палочку.
Тяжело вздыхая, Баловень выпил рассолу. Всё, что сопровождало похмелье, дражайшая готовила хорошо. Баловню полегчало, и он почувствовал острый прилив супружеской преданности той, которая заботилась, чтобы целебный эликсир был ему всегда доступен.
И тогда Баловень сел писать. Писал он отменно – остро, ярко, яростно. Талант родителей давал о себе знать, и полгорода признавали, что по части этого искусства Баловню мало, кто равен. Особенно даровитость проявлялась в моменты, когда он имел личные счёты к персонажам своих произведений. А сегодняшний персонаж Баловня раздражал до одури.
Это был Чиновник. Успешный, перспективный, признанный. В отличие от Баловня он был красив, обласкан дамами и, что особенно противно, уверен в себе. Но главная его вина перед Баловнем состояла в том, что дражайшая не произвела на него никакого впечатления. Больше года она замышляла и проворачивала всяческие операции по захвату Чиновника в свои сети. Но осётр каждый раз уходил, заставляя её довольствоваться тинной мелочью.
Оказывается, она не нравится эстетам! И Баловень, выросший на осетрине, наследник одного из самых громких имён в городе, начинал понимать, что не в гонке он все эти годы участвует, а в тараканьих бегах. И где-то в глубине души зарождалась невыносимая мысль о напрасно потраченном таланте, неудавшейся судьбе, о том, что мама была права, а родительский бизнес не просто переписан на дражайшую, а про….
И он клеймил, клеймил ненавистного за всё: за погоду, общественно-политическую формацию, пороки человечества и даже за то, что никто доныне не смог доказать, есть бог на свете или нет. Рожная площадь на голове азартно чесалась. Баловень входил в раж, плечи расправлялись, крылья начинали плавно взмывать, переходили к размеренным махам … И вот он, этот ни с чем не сравнимый полёт!….
Статья была готова и, как всегда, хороша. Баловень довольно посмотрелся в зеркало, и на-шёл, что ещё вполне молод. Он вышел на крыльцо, посмотрел на розы, любовно посаженные Супругой, вдохнул полной грудью и улыбнулся.
Завтра газета снова произведёт фурор, дражайшая нагуляется и приедет домой, мама не по-звонит не меньше недели, а он – свободный, талантливый, смелый и независимый – обретёт силу и снова выйдет на старт!
***
Раньше Баловень не имел особых претензий к Чиновнику. Поклёвывал, конечно, в газете. За вырубку деревьев, например. – Тема модная, замешанная на экологии, интересная и для рьяных общественников, и для обывателей. И плевать, что это сорный клён, который моментально вырастает на любом свободном месте, будь то овраг, заброшенный огород или дорожка вдоль забора.
Баловень, если честно, и сам почти ежегодно вырубал зачатки наглых кустарников и клёна на своём участке. Но газета на одной только программе телепередач не продержится. Особенно теперь, после кризиса 2008-го. Надо быть известными, популярными. Смелыми борцами с беспорядком, коррупцией и несправедливостью, защитниками интересов читателей. А клён, как ни крути, – дерево. А деревья – источник кислорода.
Баловень всегда посмеивался над термином «зелёные лёгкие города». Упоминал его на кухне, когда Супруга резала курицу.
– Вот, какие лёгкие, оказывается! – шутил он, показывая пальцем на розовенькие потрошка.
– У некурящей курицы! – парировала Супруга.
Но термин жил в городе. Им и пользовались в печати, и трясли с высоких трибун. Баловень, конечно, до такого не опускался. А вот саму эту популярную тему в газете эксплуатировал часто. Правда, дома, бывало, говорил с сарказмом:
– Ну вот, оправдали «имя доброе народного заступника»!
А Супруга добавляла:
– Чахотку и Сибирь!
Сарказм сарказмом, а всегда в таких случаях они любовно переглядывались. Интеллектуалы. Эрудиты. На фоне своего поколения журналистов, далеко не все из которых могли похвастать начитанностью (хотя бы даже в пределах школьной программы).
Изредка поклёвывая Чиновника, Баловень знал, что тот ничем не ответит. С такого кресла не очень-то саблей машут. Должность у него и высокая, и маленькая одновременно. Это мэра горожане выбирают, это мэр обладает полномочиями. А назначенные им главы внутригородских районов, как и все прочие чиновники, нужны, прежде всего, как мальчики для битья.
Кто допускает заваленные снегом или обледенелые тротуары? – Глава района. У кого плохие внутриквартальные дороги? – У главы района. У кого стаи собак по району бегают?
Много за что можно бить Чиновника. Жители, читатели газеты, знать не знают о том, что нет у районов ни своих дворников в штате, ни техники, ни собственной казны. Штат мелких клерков – вот и весь его ресурс. И Чиновник об этом особо-то кричать не станет.
Не станет он разъяснять жителям, что в тех или иных проблемах виноват мэр и весь его аппарат. И уж тем более не будет кивать на региональные и федеральные власти, на бюджетный федерализм. Это как пожаловаться на десять заповедей. Он промолчит, стерпит. Ещё и пообещает, что постарается включить проблемку в планы работы мэрии. А Баловень тогда его и добьёт – мол, неверно излагаешь мэру проблемы вверенной тебе территории.
Такая была игра. И вдруг условия её изменились. Дорогая Супруга захотела сотрудничать с Чиновником, и, изловив его в мэрии, привычно прижала роскошной грудью к стене.
– Вы не работаете над своим имиджем! – как обычно, пропела она.
Супруга умела безошибочно тыкать пальцем в небо. Для неё небо вообще было однородной субстанцией, в которую не промахнёшься никак. Можно было, конечно, и вляпаться. Но, как правило, этого не происходило, т.к. конфликтовать со СМИ никто не хотел.
В этот раз промашка всё же вышла. Чиновник считал свой имидж безупречным, ведь пресс-служба расхваливала его за каждый вдох, а жена ежедневно смотрела телевизор, подмечала тренды и наряжала своё сокровище в модные пиджаки и рубашки.
– Я учту Ваши замечания, – почти сквозь зубы отмерил он, выбираясь из душного плена.
– Мы могли бы обсудить наше сотрудничество, – продолжила Супруга Баловня. – Пара хороших статей в нашем издании ещё никому не помешала.
– За какие заслуги? – поинтересовался злостный вырубщик кустов, растущих вдоль районных заборов и дорог.
– У Вас в районе много предприятий, которым кто-либо мог бы рекомендовать рекламироваться в нашей газете. – Супруга не тратила времени на экивоки, излагала суть сразу, пока, как она считала, держит быка за рога.
– И кто же мог бы дать им такую бесценную рекомендацию? – Весело нахамил Чиновник.
– Вы! – Она тоже любила повеселиться, что, как точно знал Баловень, не наказуемо.
Чиновник пошёл своей дорогой, показав обворожительную улыбку этой наглой даме. Та, заполучив белозубый оскал, донесла впечатление до дома, оттранслировала его Баловню и потребовала записаться к Чиновнику на приём.
***
Подходили к концу 80-е. Отец Чиновника смотрел на Друга и страдал. После выполнения государственного задания на Объекте тот опустился, разболелся, растолстел и спился. Всё было очень плохо.
Друг взял алюминиевую кружку – свою вечную спутницу, налил себе водки и жадно съел её, смыкая зубы при каждом захвате жидкости. Он не отпивал, а откусывал глоток от содержимого посуды. И всё же можно было сказать, что полкружки водки он выпил. Залпом. А как ещё скажешь…
– Как молоко! – изрёк Отец Чиновника.
А в голове мельком пронеслись рассуждения о том, что на вредных производствах принято выдавать молоко, но водка, говорят, выводит из организма радиацию. И вообще-то было понятно, что Друг пьёт не для того, чтобы излечиться. Просто он знает, что умирает. Знает от чего. Его лечат и готовят к операции. Сын будет донором, и всё должно пройти успешно. Задействованы лучшие врачи. Но Друг не верит в своё выздоровление. И пьёт.
Кружка встала на стол. Хозяин её как-то сразу осовел, глаза помутились, речь утратила связность, и стал ясно, что визит завершён, пора рулить восвояси. Отец Чиновника ещё раз по-смотрел на кружку, которую помнил ещё молодой, небитой, немятой. Перед глазами стояла картинка, как та же рука опускала ту же кружку не на стол, а на пенёк, где уже громоздились гранённые и складные стаканы, стопки и просто чашки. Такая уж была у них традиция: каждый генерал приносил свою посудину и пил только из неё.
Все в компании знали, где чья посуда. Менять её было не принято. Отец чиновника, например, всегда брал с собой стальной бокальчик с символикой Олимпиады-80. Не стыдно было, кстати, за этот бокальчик, купленный в Москве. А даже наоборот. Ведь не все генералы ездили тогда на Олимпиаду. Служили исправно, а вот не все заслужили. А он, Отец Чиновника, обязан был съездить. И съездил, и на трибунах сидел. И не в толпе, а почти рядом с первым секретарём обкома, через несколько рядов от самого Брежнева!
Так было принято: Друг последним опускал свою алюмишку на пенёк, громко крякал – напитки-то были не ангельские! – и вставал. Это означало, что пора. Все брали ружья и отправлялись на точки. Всё было «расписано». Каждый знал свою роль, своё место. Охота не терпит суеты. Охота не признаёт беспорядка. А они – охотники, а не просто отдыхающие. Вчера, конечно, выпили крепко. Но сегодня порядок должен быть.
Отец Чиновника хохотнул, вспомнив тот вечер и последующее утро. Приехали поздно, уже смеркалось. Полковник, который их ждал и варил шурпу, был уже в хлам. Еле ворочал языком, приветствуя генералов. Все отнеслись с пониманием, сели вокруг казана, начерпали себе в тарелки и стали выпивать, закусывать, радуясь пьянящему воздуху охотничьих болот, встрече, предвкушению стрельбы, и особенно тому, что сидишь вот так, пьёшь водку – и ничего тебе больше не надо, и в голове забот никаких!
Самый большой генерал всё отплёвывался, ругал полковника за плохо потереблённую пенькастую утку, из-за которой в шурпе плавал пух, постоянно попадая в ложку. А оттуда в рот. Да и ладно! Тёмный вечер, костёр, хорошая водка, честная компания – можно и потерпеть, лишь бы шурпа была горячей и свежей.
Утром стали похмеляться, погрели остатки шурпы и, ворочая половником, вдруг обнаружили, что пенькастая утка вчера была не при чём. Что нормальная она была, не пенькастая. А про-сто пьяненький полковник не заметил, как уронил в казан свою ондатровую шапку! Варил, варил и вот наварил. Один из генералов сразу побежал в кусты – впечатлительный оказался, остальные дружно ржали, отжимали шапку, обещали полковнику, что разрешат носить её на плацу в обход Устава.
– На демонстрацию 7 ноября он в ней пойдёт! – доносилось из кустов.
Ещё пару раз впечатлительный генерал повторил эту фразу. Потом охотились, и неплохо набили уток. И, как это принято, поделили их на кучки. Друг рукой показывал на кучку, спрашивал: «Кому?» А самый большой генерал, стоя спиной, называл имя. Обычно первым называли водителя, Николаича, но в этот раз честь выпала полковнику, счастливому обладателю ондатровой шапки, которая, ясное дело, навсегда теперь войдёт в региональную историю. Рука Друга переходила от кучки к кучке, пока вся добыча не поделилась честно и праведно.
«Да!» – очнулся от воспоминаний Отец Чиновника. С болью посмотрел на эту руку, которая теперь, покраснев, упиралась в диван, чтобы грузный организм мгновенно опьяневшего Друга не упал, прежде чем гость покинет помещение. Оставалось проститься. Можно устно, не обнимаясь. Ведь Друг всё равно не запомнит, как ты сегодня ушёл.
Сидя в машине, пока мотор грелся, Отец Чиновника заметил, как к воротам подъехали чьи-то «Жигули», модель которых звалась в народе «зубилом». В душе приятно отозвалось осознание своего превосходства как владельца «Волги». Это чувство тщательно скрывалось от окружающих, да и от себя самого, ведь партийное воспитание предписывало скромность. Скрывалось, но не забывало приходить в душу когда-то простого деревенского парня.
Он глянул, кто тут ездит на «Жигулях», не очень-то заинтересовался и собрался, было, вы-езжать. Как вдруг что-то тревожное шевельнулось под диафрагмой. Посмотрел на лежащую рядом папку, на газету, которую утром вынул из почтового ящика. Ничего не вспомнилось. – Значит всё нормально?
Ещё раз взгляд упал на зубилиста, который уже запер машину на замок и собирался входить в ворота. Спина не была знакомой, и всё бы было ничего, если бы тот не огляделся по сторонам.
Ну, вот зачем он это сделал! Зашёл бы в ворота, да и дело с концом. А он взял и огляделся. И получилось так, что Отец Чиновника увидел его в лицо. Увидел в динамике – профиль, анфас и снова профиль – и разглядеть-то не успел. Но узнал.
Настроение стало ещё хуже. Надо же быть такому мрачному, неудачному дню! Умирающий, спившийся Друг. Несостоявшийся разговор. И теперь вот этот визитёр, приехавший в самый неподходящий момент. Вообще, интересно, как он тут оказался, кто пообещал ему эту встречу, и вообще договаривался ли он с кем-либо?
Сейчас ведь войдёт. Увидит размазанную по дивану тушу некогда могучего Друга, которого в области все уважали, от которого многие зависели, к которому многие обращались. И, увидев, не выйдет смущённо, а наоборот воспользуется ситуацией, начнёт расспрашивать, будет разглядывать с презрением и любопытством это падшее могущество. А потом непременно отреагирует.
Вопрос, конечно, как отреагирует. Может поднять шум по партийной линии. Может рас-трепать коллегам. А хуже всего, если он отреагирует в рамках своей профессии. Хуже – просто некуда! И, хоть пьющему, умирающему Другу это, пожалуй, теперь почти безразлично, скандал выйдет некрасивый, такой, который Друг его всей своей жизнью и полезной деятельностью ну просто не заслужил!
Да, можно и не сомневаться! Он сделает именно так. Он что-нибудь поганенькое напишет и непременно опубликует. И, что особенно неприятно, опубликует не в местной прессе. В каком-нибудь из тех всесоюзных изданий, собственным корреспондентом которых он здесь является.
Нет сомнения, что так он и поступит. Ведь это он. Не кто-либо, а именно он! Знаменитый, ныне очень модный и популярный, широко известный и в регионе, и в городе писатель-сатирик – Отец Баловня. О, если бы можно было его как-нибудь задержать! Вот прямо сейчас окрикнуть, сказать, что нет никого дома, позвать куда-либо, чем-нибудь заинтересовать. Отвлечь. Спасти Друга.
Отец Чиновника с огромным сожалением посмотрел на закрывающуюся створку ворот, плюнул, выругался, ничего не предпринял и поехал. Выворачивая руль, ещё раз выругался. Потом снова плюнул. Представил себе невменяемый взгляд Друга. И…
Дерьмом себя не почувствовал. Поехал в другое место, где можно было раздобыть линолеум для дачи. Беда бедой, а дел никто не отменял.

***
Приём у Чиновника врагу получить было проще, чем другу. От друзей его ревниво охраняли, а с врагами конфликтовать никто не хотел. Поэтому вскоре Баловень и его дражайшая половина вошли в приёмную главы, разместили норковое манто Супруги в просторном шкафу за зеркальной дверью шкафа-купе и уселись в полукресла. Секретарша приветливо улыбалась.
– Как Вас зовут, прелестная барышня? – Галантно поинтересовался Баловень.
И секретарша мягко ответила:
– Мария.
– А по батюшке? – Сладко продолжил он.
– Просто Мария. – Ответила та, направляясь в кабинет шефа, чтобы доложить о приходе новых гостей.
Баловень отметил, что ноги у неё ни длиной, ни формой не уступают, а, может быть, даже и превосходят основное достоинство его жены. Супруга тоже заметила, что секретарша чрезвычайно хороша собой и оскорбительно молода.
– Секретутка Простомария. – Сразу сказала она Баловню.
Не продолжить привычное жонглирование словами в такой момент означало бы подписать себе приговор.
– Простомашутка. – Миролюбиво ответил он.
– Простимашутка. – Супруга шла в наступление.
Баловень знал, что ей палец в рот не клади, и улыбнулся, давая понять, что последнее слово осталось за Супругой. Однако, та ещё не получила реванш за красоту и молодость посторонней женщины. Она подняла одну бровь, прищурила глаз и выдала окончательный вариант редакции:
– Простимашонка!
Выходя из кабинета начальника, бедняжка знать не знала, что печать на ней уже проставлена. Она мило улыбнулась:
– Проходите, Вас ждут.
И распахнула дверь.
В кабинете было уютно и не без роскоши. Вместо стульев везде, даже за столом для совещаний, стояли мягкие кресла с высокими спинками. В углу журчал фонтанчик, в аквариуме спокойно плавали рыбки, неизвестно откуда доносилась приятная музыка. По одну сторону от государственного флага на стене висел портрет мэра, по другую – фото руководства страны в тандеме. Притом, этот редкий кадр Баловень не видел прежде на стенах властных кабинетов города.
Чиновник вышел из-за роскошного рабочего стола им навстречу, поприветствовал, жестом пригласил присесть к приставному столику и сам уселся рядом, придвинув себе одно из совещательных кресел.
– Чай, кофе, коньяк? – совершенно нейтральным тоном спросил он.
– Коньяк. – Сказала Супруга, не давая Баловню опомниться. – И, пожалуй, кофе.
Простимашонка простучала каблучками туда и обратно. Баловень успел подумать, что вы-рез на её блузке великоват для социального учреждения. Он также заметил, что маленькая грудь была выгодно подпёрта и выпячена, а кожа лица и декольте сияла молодо, упруго, как у его жены уже не было к моменту их знакомства.
Супруга тоже сделала свои наблюдения. Но она-то знала, как нужно себя вести, чтобы быть вне конкуренции. Оглядев Чиновника, вальяжно раскинувшегося в кресле кверху пузом, с ног до головы, она определилась с сюжетом, замахнула коньяк и очень непринуждённо выдала пару скабрезных анекдотов, не стесняясь нецензурной лексики.
Надо сказать, на Чиновника это произвело впечатление. Он нормально сел и вежливо поинтересовался целью визита. Того, что произошло дальше, Баловень, честно говоря, не ожидал. Супруга стала рассказывать главе района о хозяине соседнего с ними коттеджа. Он давно притесняет их территориально и не желает подвергать участки перемежеванию.
– Мы неоднократно обращались в Вашу администрацию, но помощи не получили.
И тут Баловня, который раньше с Чиновником напрямую не общался, огорошил новый сюрприз. Чиновник был в материале! Он подготовился к встрече, получил сведения о визитёрах, знал, где они живут, в каких условиях, чем владеют. Он был в курсе территориального спора с соседом и даже знал, что не так давно умерла их любимая собака, знал, кого они подозревают в её отравлении.
Впрочем, чему удивляться! После гибели любимого пса Супруга разразилась статьёй в га-зете на целую полосу. И можно было предположить, что нередкий персонаж материалов сего издания держал руку на пульсе и почитывал предлагаемые публике экзерсисы.
– Мне жаль, что Ваш сосед сушит свои пимы на Вашем частоколе. – Неожиданно заявил он.
Это было наглостью! Это было смело! Баловень видал многих хамов в руководстве, но что-бы представителям СМИ они хамили не зло, а весело и задорно, лично он ещё не наблюдал. И что обидно, после неприличных анекдотов Супруги это было вполне уместно.
Затем Чиновник сослался на нормативные документы, подтвердил, что районная администрация ничем здесь помочь не может и как-то незаметно дал понять, что коньяку больше не нальёт. Кофе был выпит, переходить к теме укрепления имиджа путём нужных Чиновнику публикаций язык не повернулся. Баловень понял, что они должны встать и уйти.
Супруга считала себя неотразимой влиятельной дамой, королевой медийного пространства города с хорошими крепкими связями на самом верху. Она вообще не думала, что здесь ей откажут. А что уходить придётся, не солоно хлебавши, да ещё и с позором, ей бы не приснилось и в страшном сне. Она горделиво выпрямилась, угрожающе расправила грудь и припечатала обидчика напоследок:
– Читайте наше издание! Нам будет, что написать. Уж Ваша Простимашонка Вам точно с рук не сойдёт!
Чиновник как-то встрепенулся, тоже выпрямился и гневно покраснел. Ему, конечно, было невдомёк, что имеется в виду небюджетная внешность его красавицы секретарши. Он не слышал их игры словами в приёмной. И вообще неизвестно, как, в каком смысле, на слух воспринято было слово, которым они именовали девочку Марию.
Да и скорее всего, слово он услышал не так и понял не так! Объясняться было неуместно, Баловень вытолкал жену в приёмную, злобно простился и вышел следом.
***
Как сын писателя Баловень с детства мыслил образно. Супруга ему ещё при знакомстве по-казалась рюмкой ликёра. Она была ароматна, крепка и тягуча. Вязкость и мешала, и притягивала. Приторная сладость не давала выпить столько, чтобы перестать жить. А вот голову кружило хорошо.
Сначала у него не было рожницы, рюмка возникала перед ним сама собой. Откуда бралась, неизвестно, исчезала неведомо куда. Теперь представления о ликёре были с рожницей связаны неразрывно. Будто бы и сама рюмка хранилась там со всем своим притягательным содержимым.
Оставив квартиры детям, новоявленная супружеская пара обосновалась в коттедже, и часть ингредиентов ликёра состояла из милых сердцу балясин, гардин, каминных принадлежностей. И уж, конечно, лужайка с розами по краю добавляла нотки свежести от травы и дополнительную тяжесть – от аромата самих бутонов.
Он осознавал, что давно утратил чувство реальности. Обладание рюмкой и рожницей в од-но и то же время выбило из колеи. Если раньше жизнь ехала себе по дороге, то теперь, как радио-управляемый вертолётик, летала где-то «над». Вертолётиком, конечно, управляют. Но со стороны создаётся иллюзия, что он кружит сам. Все зрители, понимая суть процесса, наблюдают завороженно. И, если честно, ждут, когда упадёт.
Как ни странно, отрезвление пришло после встречи с Простимашонкой.
Ещё была рожница, но как будто паутиной затянулась дверь. И сразу вся коллекция рогов скрылась за туманом. А главное – рюмка с ликёром осталась там. Он помнил, что она есть, знал, что к ней можно прорваться, но повернулся спиной и открыл глаза на что-то другое, более реальное и важное.
Утром, выйдя на крыльцо, Баловень увидел свою лужайку, укрытую снежным покровом. И ощутил, что тот ковёр зелени, который скоро откроет весна, – не основное цветовое пятно в кар-тине. Что гораздо большее место на полотне занимает воздух, а в сюжете доминирует тот факт, что над лужайкой восходит солнце.
И он вдруг почувствовал, что он вовсе не писатель. Он художник. В правой руке у него, между пальцами, ощутимо не перо, а кисть. Он почти было поднял её и поднёс к мольберту, как вдруг заметил, что обмакнуть новый инструмент не во что. Мольберт на месте, холст загрунтован, а палитры нет.
Конечно! Все краски там, где она! Нелепо фарфоровая среди пластмассовых кукол, преступно обнажённая между людьми, застёгнутыми наглухо.
Баловень снова увидел её так, как будто опять оказался в приёмной Чиновника. И на сей раз заметил какой-то печальный интерес во взгляде её глаз, хотя цвет и даже разрез их он помнил весьма смутно. А ещё он снова увидел длинные стройные ноги. И – вот интересно! – обуты они были не в туфли, и не в уличную зимнюю тяжесть. На них были высокие, на длиннющих каблуках легкие сапоги, какие красотки носят в относительно тёплое время года.
Боже! Как необыкновенна была она вся!
И вот он уже шёл к Чиновнику с твёрдым намерением честно, добросовестно и высоко профессионально обслуживать его имидж.
***
Себя Отец Чиновника ничем таким не почувствовал. К себе претензий не было. А затошнило всю душу от мысли, что ушла эпоха. Друг – жив, а будто помер. Вчера казалось, что вот-вот позвонит, позовёт куда-то: на охоту или в баню... Как обычно. А сегодня ясно: не позовет. «… а ваятель уж гипс разминает на слепок» – откуда фраза, чья? А крутилась в голове, как своя.
К себе претензий и не могло быть. Не окрикнул писателя – и ладно. Зато не привлёк внимания. Главное, бывает, не высовываться.
Неприхотливость и скромность – основное правило. И он этого никогда не нарушал. Например, на служебной машине по своим делам можно. Но скромно. Не попадайся! И на заднем сидении, вперёд не лезь! Чтобы не видели твою персону.
А охота почему-то всё время лезла в голову. Почему?
Друг был заядлым охотником. Стрелял хорошо. И во всём он, конечно, мужик был – что надо! И пели, бывало. А мог и сплясать. Даже в самодеятельности участвовал, в хоре пел и танце-вал. Это при его-то должности! При его должности…
Да! Такая была должность, такое министерство за ним стояло, что генералы шапки в руках мяли. И уж если он затевал что-то, звал поохотиться, за честь почитали с ним поехать. Хотя там всё было скромно, по простецки. Конечно, и домик охотничий он там устроил, и дорогу проложил, аж, все окрестные сёла по-другому зажили. Но сами в быту, в болотах – все попросту.
Никогда не привередничали с вертолётом. На каком довелось, на том и полетели. Бывало, сидели, коленками упирались в аппаратуру, которая весь салон занимала. Дело военное!
Отец Чиновника особенно хорошо помнил свой первый полёт. Ещё осваивался тогда в своём кресле, всех правил не знал. Прозвали – собрался. Приехал на площадку, а там гайцы мотоциклы в вертолёт грузят. Как раз в те места летят. Генералы одеты по-серенькому: кто в чём. Свитера, штормовки. И майор ещё так, не без удали, конечно:
– Наше дело шофёрское! – В кабину полез. За штурвал.
Из правил, которые объясняли, помнилось главное: выходишь из вертолёта, не попади под лопасть винта. Пригнись, пока крутится. Его, новенького, в тот раз все предупреждали. Страсти всякие рассказывали, как один генерал не пригнулся, и голову отсекло махом! А полетели – так всё стало просто и буднично. Как в самолёте. Только шуму больше, и от мотоциклов машинным маслом пёрло.
Сидели в креслах парами, фразами перекрикивались, в иллюминатор смотрели. Особенно хороша была картинка, когда мотоциклы выгрузили, поднялись, полетели, а гайцы колонной по трассе пошли. Ровно, красиво, мотоцикл за мотоциклом на одинаковом расстоянии. Могут, когда хотят! А хотят-то уж конечно! – В вертолёте генерал сидит и смотрит. Сидит с рюкзаком, в дурацкой шапочке, а всё равно, поди, мотоциклистам-то страшно было!
«И что же так охота сегодня в голову пришла?» – удивлялся Отец Чиновника. И тревожно почему-то было.
С Другом или без Друга охотиться всё равно будут. Не в этом дело. Ну, может, на других болотах, в другом районе. Уж угодьями-то мы богаты!
Правда, болота болотам – рознь. В районах, где солончаки, Отец Чиновника охотиться не любил. Там и утка больше рыбой воняла, и крикашей поменьше налетало. Ну не лысух же и не чирков им бить! А уж на гуся и вовсе рассчитывать не приходилось. Не те места! В те районы разве что на рыбалку. А для охоты – туда, где гуси. И сама война поинтересней будет, и мясо уж больно вкусное!
Опять же вспомнилось, как впервые на гуся пошёл. Слава богу, он в тот раз не единственный новичок был. Сын Друга, подросток, тогда собрал все насмешки и поучения на себя, а ему удалось сойти за бывалого. По крайней мере, так казалось.
***
Чиновника на месте не было. Простимашонка грустила в одиночестве, глаза её были обращены к монитору, рука обнимала мышку – наверняка, курсор кликал по картам какого-нибудь пасьянса, легко исчезающего при нажатии кнопки «escape». Видно было, что появлению Баловня в дверном проёме она удивлена. Слишком уж бурно в завершение прошлого визита сопела Супруга, терпя, пока он накидывает ей на плечи шубку, нервно извлечённую из зазеркалья.
Да деваться-то бедняжке было некуда! Она радушно улыбнулась, привычно соврала, что начальник не докладывает ей, куда идёт и когда вернётся, и предложила кофе. Баловень оценил этот манёвр и выучку сотрудников Чиновника. Ведь такой ход давал возможность забыть о вражде, и начать переговоры заново.
Простимашонка поднялась, прошла к кофеварке, и Баловень снова впал в опьянение, ещё не понимая, какое зелье попало ему в организм на этот раз. Он увидел, что молодое тело сегодня одето в скромное синее платьице с нормальным вырезом. Длина его была чуть выше колен. Ножки в прозрачных колготках спускались к туфелькам на весьма среднем каблучке. Очаровательная юная скромница подала ему чашку, горячую снизу и украшенную пенными сливками, на которые любовно был потёрт тёмный шоколад.
О, как они могли так куражиться над её светлым именем! Будь проклят их этот филологический выпендрёж! Будь проклята привычка считать себя умнее и качественнее всех вокруг! Прости меня, девочка! Невесомая, эфирная субстанция новых времён. Прости меня, дитя нового загадочного поколения! Прости, разливающаяся по всей груди моей струя лучей восходящего солнца.
Прости, Машонка!
И Машонка простила. Как прощала не в первый раз. И произошло это довольно скоро, и не стоило Баловню какого-то особого труда.
Он не ломал себе голову, не морочил свои мозги мыслями, что в представлении современных девочек дорога к раю проходит через постель. Не осознавал того факта, что внешне его принимают за респектабельного господина, владеющего медийным бизнесом, известного всему городу и имеющего большие связи. Он был счастлив. Душа танцевала плавный и лёгкий вальс, в котором грациозный и стройный, он кружил послушную каждому па, изгибистую в талии невесомую окрылённую партнёршу.

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).