Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 ноября 2017.:
григорий долуханов

Хроники фантазера

Хроники фантазера
(Фантастический приключенческий роман)
«О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель...»
(А.С.Пушкин)
1.Талисман Пушкина
Хорошо живется трезвенникам – по утрам не мучает их похмельный синдром и просыпаются они предсказуемо на том самом месте, где заснули. А не так, как случается порой с регулярно выпивающим после работы провинциальным школьным учителем русского языка и литературы Георгием Георгиевичем Малышкиным…
Вот и на сей раз, открыв глаза, он не сразу сообразил что с ним произошло – то ли опомнился после забытья, то ли вернулся к жизни с того света. И последнее, что пришло в голову, банальное – проснулся…
Во рту пересохло так, что он чувствовал себя занесенным песчаной бурей живым колодцем в бесконечной инопланетной пустыне под багровым небом. В каком - то смысле это точная метафора, поскольку человеческое тело, по утверждениям современных ученых, на 78 процентов состоит из воды. Всем известный афоризм? Но не все знают, что этот факт был установлен в середине сороковых годов двадцатого столетия путем жестокого эксперимента некоего офицера японской императорской армии по фамилии Эгути. По его приказу невольника привязывали к стулу в замкнутом пространстве и нагнетали в помещении сухой горячий ветер. За 15 часов подопытный человек превращался в высохшую мумию. Умирали жертвы садиста – экспериментатора в муках примерно через 7 часов, когда из человеческой плоти испарялась большая часть воды…
Малышкин представил себе сцену пытки, страшную гримасу кровожадного палача - инородца в армейской форме японских союзников немецких фашистов во время Второй мировой войны и ужаснулся. Почувствовал озноб и головокружение. Перед глазами поплыл потолок с лепниной – глиняными крылатыми ангелами вокруг люстры в стиле ретро с тремя плафонами в форме перевернутых больших «пузатых» стаканов.
Чем дольше Георгий Георгиевич лежал на своей широкой кровати, уткнувшись в нереально высоченный потолок, какие еще сохранились в городе только в старинных домах, тем более он погружался в картину своего воображения. Ему казалось, что над ним – ангелы превращаются в чертей с рожками, а потолок – в багровое небо. И этот небосвод начинал медленно опускаться к нему все ближе, еще ближе и угрожал едва ли не раздавить, или затопить в кровавой краске. А что если это не краска? А что?
Страх поднял Малышкина на ноги. Взбодрил. Придал ускорение его движениям. Учитель (многие знали его как Гошу) быстро прошел в ванную, встал под холодный душ – задрожал, посинел, но стерпел, заставив тело адаптироваться, привыкнуть к температуре воды. Перестал дрожать. Почувствовал себя победителем, как сказочный герой, прошедший первое серьезное испытание. Улыбнулся, озвучив, что вертелось на языке: «Я жив, остальное поправимо! Но пить надо бросить однозначно!»
Малышкин никогда не утруждал себя физкультурой. И вдруг он вырядился в спортивный костюм российской фирмы «Мастер», влез в кроссовки от того же отечественного производителя, вышел из дому и побежал, как марафонец по тротуару параллельно ленте шоссе, уходящей вверх, подобно эскалатору в местном трехэтажном универсаме. К слову, он такой один на весь город – этот эскалатор, да и другого трехэтажного универсального магазина в десятитысячном городке Малышкина с романтичным названием Космос тоже нет.
В Космосе по официальной статистике более 70 процентов населения составляют женщины репродуктивного возраста. Градообразующее предприятие здесь – фабрика мягких игрушек. Жизнь вертится в Космосе вокруг этой фабрики имени Валентины Терешковой. Биографию первой в мире космонавтки здесь знает каждый абориген. И с гордостью заявляет, что Валентина Владимировна Терешкова до своего исторического полета работала ткачихой на фабрике, намекая: дескать, она своя, из пролетарской фабричной среды, а значит и у каждой местной девушки есть шанс на свой звездный час…
Как говорится, пока жива надежда, мечтать не вредно. И женщины Космоса надеются, мечтают, строят планы на личную жизнь. И понятна их озабоченность с учетом неблагоприятной для местных дам демографической ситуации, когда они оглядываются на бегущего симпатичного, хоть и малорослого Гошу с бодуна…
Нет, Георгий Георгиевич вовсе не считался запойным, хотя алкоголь употреблял практически ежевечернее, как снотворное перед тем, как улечься и зарыться в постели под одеялом. И думать, думать, думать…
О чем? Да мало ли о чем может размышлять образованный человек средних лет накануне своего знакового волнующего юбилея?! Сорок лет – на душе покоя нет! Как игрок любительского уровня, он сравнивал свою жизнь с шахматной партией и мысленно как бы оценивал свою позицию перед очередным ходом: «Дебют я разыграл авантюрно и самонадеянно, миттельшпиль – азартно и безответственно, эндшпиль получается почти безнадежным или есть еще возможность избежать фиаско? Хочется верить, что найдется спасительный вариант. Но не видно хороших ходов. Цугцванг на пятом десятке? А если бросить пить? Я вчера еще подумал, что надо бросать, когда давление резко подскочило после коньячка. Не нужно было в «рюмочной» заказывать дорогой армянский коньяк! Пятизвездочный «Арарат» за треть учительской зарплаты – это, конечно, стресс для организма обреченно честного человека. Бросаю пить, меняю образ жизни, начинаю новую партию, то есть буду жить по - новому. Как? Как - то иначе…»
Едва преодолев бегом трусцой расстояние около одного километра на подъем, учитель понял, что сорок лет – это второй раз двадцать и не лучшее время, чтобы начинать спортивную жизнь как марафонец или стайер. Гоша устало, тяжело дыша, побрел в сторону сквера с деревянными скамейками.
Это был теплый солнечный сентябрьский будний день. Осеннее бледно - желтое солнце висело приманкой, шаром аппетитного сыра, до которого не дотянуться землянам даже из Космоса. Легкий ветерок подбирал и выметал, как незримый дворник, опавшие желтые, красные листья, гнал их по безлюдной аллее. Голубиная стая кормилась чем - то под деревьями, перелетая с места на место, суетилась, перманентно слеталась и разлеталась, и возможно в этом был некий смысл, увы, не доступный для понимания обычного человека. Георгий Георгиевич посмотрел на часы, надетые, как привык, на правую руку. Стрелки показывали на полдень. Он с наслаждением отметил про себя: «Как хорошо, что у меня сегодня свободный день, никаких уроков по расписанию, отгул, можно никуда не торопиться…» Он и не заметил, как на краю его скамейки присел старичок с газетой «Вести Космоса». На безымянном пальце старика ярко горел изумрудом зеленый камень, украшавший перстень - печатку. Поймав взгляд Гоши на своем перстне, старик сказал: «Этот перстень служит мне талисманом. Он достался мне от Пушкина…»
Гоша подумал, что случай свел его с шизофреником: «Мало ли какие городские сумасшедшие ходят по Космосу…»
Старик строго посмотрел на Гошу и произнес:
- Недавно ты думал, что сам сошел с ума, а теперь – что я сумасшедший. И то и другое – далеко от истины.
- А где истина? Кто знает? Я – учитель, но я не знаю. Вы знаете?
Он хотел еще что - то спросить, но старик исчез столь же внезапно, как и появился. Гоша растеряно вскочил, огляделся по сторонам, поблизости были только воркующие голуби. А в ста шагах от учителя, в конце аллеи с молодыми полуголыми деревцами, демонстрирующими стриптиз природы, манила цветомузыка с интригующей рекламной вывеской «Параллельный мир»…
Гоша устремился на неоновый свет аттракциона, как мотылек на огонек. И пока шел, вспомнил о пережитом в минувшую ночь, когда для него стерлась грань между видениями и реальностью. Он и теперь не уверен, что было мистикой, сном, видением – назовите как угодно, а что – реальным событием, фактом его, Малышкина биографии…
Малышкин испугался, остановился: «Не может быть! Это невозможно! Я побывал на том свете, слышал голоса, вернулся с мыслями от самого Творца? Я слышал хоровое пение и вдыхал чудесный запах роз? Бред! А старик с перстнем Пушкина – тоже бред? Это был талисман… Стоп, я же учитель русской словесности, что это может быть за перстень с зеленым камнем? Подарок княгини Воронцовой великому русскому поэту? Что я об этом знаю? Перстень, кажется, был украден в 1917 году, об этом чрезвычайном происшествии даже сообщалось в прессе того времени. Я помню, что еще в студенческие годы сам писал на эту тему реферат. Ну, как же! Ни один час просидел в библиотеке МГУ, собирал материал, нашел даже ксерокопию публикации в газете «Русское слово» от 23 марта 1917 года. Я и сейчас дословно помню текст сообщения: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке».
Далее речь шла в информации о круге подозреваемых лиц и различных версиях…
Предполагалось, что перстень мог попасть в руки одному старьевщику, имевшему широкие связи в криминальном мире, университетское гуманитарное образование и репутацию истинного знатока «вечных ценностей» в среде коллекционеров и экспертов. Несколько раз он привлекался в качестве свидетеля по разным уголовным делам, дважды подозревался в скупке краденного, но благополучно, что называется, выходил сухим из воды…
Еще он был известен своим пристрастием к игре в шахматы. Даже некоторые видные революционеры ценили его как хорошего шахматиста - любителя и уважительно обращались к нему – «Партнер». Со временем, это обращение стало его даже не прозвищем, вторым именем, едва ли, не заменившим первое, данное ему от рождения и записанное в паспорте. Впрочем, кто видел паспорт Партнера? Он ведь достиг зрелого возраста еще до отречения от престола последнего русского царя, расстрелянного безбожниками, возомнившими себя хозяевами жизни, как минимум, на одной шестой части планеты Земля. Но факт невероятный, фантастический и при этом совершенно неоспоримый: Георгий Георгиевич Малышкин видел именно Партнера с перстнем – талисманом Александра Сергеевича Пушкина.
Сейчас в витрине Пушкинского музея в Петербурге находится пустой сафьяновый футляр, копия записки писателя Тургенева и оттиск на сургуче пропавшего перстня. Содержание записки могли прочесть сыщики, расследовавшие уголовное дело о краже талисмана по горячим следам, но оно не увенчалось успехом.
А Тургенев в своей записке писал: «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня и придаю ему, так же как и Пушкин ,большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому. Когда настанет и „его час“, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями»
Партнер в числе возможных наследников не упоминался. И было бы справедливо вернуть талисман Пушкина в Пушкинский музей Петербурга. Но как? Где искать Партнера с перстнем Пушкина? Начну с аттракциона «Параллельный мир»…
А что я слышал на том свете в прошлую ночь? Когда меня кто - то похожий на опального русскоязычного писателя, сраженного выстрелами у подъезда своего дома в столице соседнего государства, провел по длинному тоннелю и вывел в цветущий сад с черными и красными розами, я отчетливо услышал: «Смерти нет!» И тот же голос прочитал стихи с запоминающимся рефреном: «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви…»
Потом другой голос повторил: «Смерти нет, есть фобии людей, иллюзии, фантазии, заблуждения. Люди ищут ответы на вопросы, а сама Вечность озадачивает их новыми вселенскими тайнами. И так будет всегда. Это говорю я – Творец мирозданья. Существование Творца, Создателя – это вопрос мировоззрения, мироощущения. Каждый сам решает – верить или жить в безверии. А есть Бог или нет Бога – это зависит от того есть ли вера или ее нет. Если есть вера, то и Бог есть, а на «нет» и Бога нет.
И Высшего суда, и справедливости, и покаяния за грехи, и спасения души, и вечной жизни в иных мирах – ничего без веры нет. А земной мир устроен с умыслом. В нем есть тайный смысл, тайные знания, открывающиеся постепенно самым достойным, избранным, не жалеющим ни сил, ни времени ради этих открытий. Неутомимый, бесстрашный поиск истины достоин вознаграждения – новых открытий в бесконечном пространстве Космоса и глубинах бессчетного течения лет в параллельных мирах…
Вот и проговорился, параллельный мир – это тоже тайна, пусть ее разгадает тот, кому хватит сил, смелости и веры! Бог помогает достойным…»
Гоша сохранил в памяти аромат благоухающих роз. Он помнил и чудесное исполнение скрытого в глубине сада стройного хора, вдохновенно певшего знаменитые пушкинские строки:
«Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи, —
Храни меня, мой талисман.
В уединеньи чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило...
Оно сокрылось, изменило...
Храни меня, мой талисман.
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман».
Гоша долго стоял перед «Параллельным миром», не решаясь переступить порог. А как только переступил, сразу оказался в темном помещении с единственным светлым пятном. Учитель пригляделся к нему и понял, что это было открытое окно, через которое легко было пройти, но куда оно вело? Он подумал об этом и услышал ответ: «Туда, куда стремится твоя душа».
Немыслимо, но учителю отвечал силуэт на стене рядом с окном. Прервав паузу, силуэт уточнил: «Я умею читать мысли людей и помогаю оказаться в нужное время в нужном месте. За окном параллельный мир, в нем – твоя цель, выполнишь свою миссию и вернешься, если захочешь. Если не возникнет иного стремления твоей души. Может ли возникнуть? Нет ничего невозможного для живой души. Подумаешь о новой цели, душа устремится в иной параллельный мир и отыщет путь. Плоть – форма существования души в параллельном мире, ее надо беречь, чтобы не износилась раньше срока, а сколько жить человеческой душе – это решается свыше. Не в моей компетенции этот вопрос, знаю, лишь, что беречь душу следует праведными поступками и покаянием в грехах. Искренность в желании быть всегда на стороне сил Добра в борьбе против всякого Зла – вот что главное для спасения души. Ну, ступай с Богом!»
Гоша прошел через окно, и попал в Петербург 1917 года…

2.Безумство храбрых

«Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света! Пускай ты умер!… Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!…» - ранний Горький долго морочил голову привязавшееся «Пеесней о соколе» Малышкину, оказавшемуся в самом центре революционно настроенного сентябрьского 1917 года Санкт - Петербурга в спортивном костюме российского пошива из 21 века…
Учитель старался переключить свое сознание на иные мысли, отогнать навязчивые горьковские пафосные строки и откуда - то из его подсознания вырвался крик: «Смерти нет!»
К нему подошла зеленоглазая девушка, похожая на его дочь. Низкий приятный женский голос удивил Малышкина еще более – казалось, к нему обратилась сама Маргарита, которую он назвал в честь героини мистического романа Булгакова.
-Товарищ, вам чем - то помочь? Я – Маргарита, меня в этом районе все знают. Вы можете называть меня просто – Марго.
- Таких совпадений не бывает! – сорвалось с языка Малышкина.
- В жизни всякое бывает! Мы живем в прекрасное время, в удивительном мире, когда все возможно!
- Вы полагаете, барышня?
- Барышни остались в прошлом, мы не возьмем их с собой в наше будущее, нам с ними не по пути!
- Виноват, не понял…
- А что не поняли? Вы, дядечка, определяйтесь как - то, делайте выбор с кем вы – с товарищами или господами. Знаете, что сегодня произошло? Временное правительство провозгласило Россию республикой – это историческое событие, то ли еще будет!
- Я учитель, я знаю. Вы говорите, как революционерка из пролетариата, а похожи на барышню из дворян, из графов, из князей…
- Может из царей?
- На принцессу? Возможно. Но больше – на княжну…
- Княжна тоже может быть революционеркой! Декабристы не были пролетарского происхождения, все, как один, из знати. А вы учитель? Я думала – иностранец, хотя костюмчик пошит не как буржуйский. Без барского лоска, да и обувь пролетарского вида.
-Да?! Надо же, через век работать не научились. Парадокс революционного мышления. Ломать – не строить…
- Вы говорите, как старорежимный профессор университета, а выглядите как интеллигент из пролетариата.
- А есть такие интеллигенты?
- Конечно! Троцкий кто? А Ленин?
- Ленин назвал в письме Горькому интеллигенцию, извините, «говном»…
- Не знаю.
- А я знаю, я учитель литературы и русского языка, я помню цитату Ленина из письма Горькому наизусть.
- Дословно? Можете процитировать?
- Извольте выслушать, не перебивайте, моя дочь тоже со мной часто спорит, считая, что я отстал от жизни…
- Я ее понимаю, старикам трудно понять революционные перемены, а мы – молодежь готовы все разрушить до основания, чтобы на руинах старого построить новый мир…
- Так вот обещанная мной цитата из письма Ленина Горькому: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно». Это письмо написано Владимиром Ильичем Лениным 15 сентября 1919 года.
Марго расхохоталась во весь свой мощный оперной силы голос, так, что вокруг нее через несколько секунд образовалось скопление случайных людей, отличающихся друг от друга по стилю одежды, манерам. Учитель, уходя, услышал за спиной разноголосицу мужчин, женщин, до Малышкина долетали отдельные слова и обрывки фраз, вырванные из общего контекста спонтанно возникшего процесса коммуникации возбужденной толпы: «Товарищ Марго, успокойтесь!», «Я спокойна, но какой сейчас год? Что говорит этот учитель, вы слышали? Это же бред!», «Учитель бредит…», «Откуда он взялся? Из другого мира…»
Учитель слышал отголоски толпы, пока не скрылся в переулке за жилыми домами. Он шел, как говорится, куда глаза глядят. Смотрел себе под ноги и быстрым шагом добрел до перекрестка. Остановился, поднял глаза, увидел перед собой вывеску на входе в Александринский театр, прочитал: «Приветствуем делегатов Демократического совещания!». В дверях его встретил человек с ружьем:
- Кто таков?
- Учитель!
- От Учительского союза? Хотя откуда же еще? Проходите в зал. Скоро Керенский должен выступать и другие члены Временного правительства…
Зал был набит плотно, как табак в капитанской трубке бывалого морехода. И людей в тельняшках, в основном стоявших в проходах вместе с пехотинцами в военной форме, хватало. Учитель нашел для себя удобное стоячее место рядом с пожилым человеком приятной наружности в цивильном костюме и галстуке. Незнакомец шепнул Малышкину на ухо: «Я здесь от интеллигенции, так сказать. Честь имею представиться, служащий Пушкинского музея Аркадьев Вилен Павлович, преподавал историю в гимназии…» Учитель одобрительно кивнул, назвал свою фамилию и добавил с добродушной улыбкой: «Мы коллеги, я преподаватель русского языка и литературы, рад знакомству». Какой - то моряк в бескозырке бросил строгий взгляд на Гошу твердо произнес: «Интеллигенция, молчать и слушать умных людей из народа!» Это прозвучало, как приказ. Аркадьев и Малышкин переглянулись, но промолчали.
На трибуне ораторы сменяли поочередно один другого, будоража зал своими резкими провоцирующими ответную реакцию заявлениями, призывами к революционным решительным действиям. Матросы и солдаты – делегаты от различных организаций армии и флота вели себя особенно буйно. Этот бунтарский дух передавался в той или иной степени всем остальным участникам форума, а их набралось в зале более тысячи. Председатель Временного правительства Керенский свою пламенную речь сопровождал энергичной жестикуляцией правой рукой, держа левую за спиной. В его речи было много непонятных большей части аудитории пролетарского происхождения иностранных слов, книжных цитат, эффектных метафор, рассчитанных на энциклопедические знания, это все его и подвело – публика быстро утомилась, неодобрительно загудела, а кое - кто даже выразил свое неодобрение свистом и выкриками с места: «Долой буржуев, вся власть – народу, советам!»
Моряк, недобро поглядывавший на Малышкина и Аркадьева, вел себя особенно не сдержанно: свистел в два пальца, аплодировал невпопад, выкрикивал во весь голос: «Кадетов – к ответу, от них война и беды!»
Зал поддерживал выкрики овациями и репликами: «Долой временное правительство!» Страсти накалялись. Самые решительные делегаты из числа радикалов уже хватали друг друга за грудки, размахивали перед оппонентами руками, переходили на откровенные оскорбления и угрозы, заглушая ораторов на трибуне. Никто собственно уже не обращал внимания на трибуну. Назревал беспощадный и бессмысленный очередной русский бунт, первыми это почувствовали самые осторожные, внешне похожие на инородцев, каких было достаточно среди революционеров, как среди правых, так и среди левых политических объединений. «Волшебно! Большевики уходят, их вождь Ульянов – Ленин где - то скрывается в подполье, тот еще картавый черт! Идемте и мы отсюда поскорее…» - быстро нашептал Малышкину Аркадьев и увлек за собой к выходу из здания Александринского театра. На улице, то есть на площади перед зданием театра возле статуи музы истории Клио Малышкин сказал Аркадьеву:
- Благодарю, что своевременно заметили опасность и вывели меня из этого здания, мало ли что могло произойти. Подумать только, что этот балаган творится в легендарном театре, где ставил спектакли сам гениальный Мейерхольд!
- Гениальный он режиссер или нет – история рассудит, это во власти богини Клио, улыбнулся Аркадьев, - но почему – в прошедшем времени? Мейерхольд и сегодня служит в театре…
- И сегодня?
- Да, а что особенного? Многие признанные служители муз считали за честь демонстрировать свое искусство на сцене именно этого старейшего театра, построенного по указу императрицы Елизаветы Петровны еще 1756 году…
- Вы так осведомлены…
- Волшебно! Я служу в Пушкинском музее, я говорил…
- Я помню. А что известно по поводу пропажи одного экспоната из музея - талисмана Пушкина? Его так и не нашли?
- Минувшей весной из нашего музея действительно была совершена кража, я давал свидетельские показания, их запротоколировали…
- И что?
- Волшебно! А ничего. Вы же видите, что вокруг творится! После февральского восстания и освобождения Временным правительством революционера Троцкого с его сотоварищами страна рушится…
- Все империи рано или поздно…
- Вы так думаете? Вы были в нашем музее? Волшебно! Я приглашаю прямо сейчас, идемте, это здесь недалеко…
Вскоре Аркадьев, надев пенсне, бодро водил Малышкина по залам Пушкинского музея, демонстрируя экспонаты – рукописи стихов, рисунки, письма…
А в тот же час в Александринском театре дело дошло до потасовки между участниками, так называемого, Демократического совещания, ставшего в итоге безумством храбрых, дьявольски коварных идеологических диверсантов, агентов влияния, обслуживающих интересы чужих держав. В первую очередь – радикалов, действующих по плану своих спонсоров – иноземных врагов Российской империи, терпящих поражение за поражением на фронтах Первой мировой войны…

3.Смерти нет?
Малышкин еще долго находился под впечатлением от посещения музея - квартиры Пушкина в самом центре Петрограда, в нескольких шагах от Невского проспекта, в доме №12 на набережной реки Мойки.
Аркадьев с воодушевлением специалиста – пушкиниста рассказывал филологу по образованию Малышкину: «В музее, разместившемся в квартире, где семья Пушкиных жила с осени 1936 до зимы 1937 года, собрана крупнейшая коллекция личных вещей Александра Сергеевича. В это трудно сейчас поверить, но самый известный в 19 веке русский поэт Пушкин никогда не имел в Петербурге собственного дома, всю свою жизнь он снимал квартиры. Квартира в доме №12 по набережной реки Мойки стала шестой по счету за шесть лет семейной жизни Пушкина и его последним адресом, 29 января 1837 года весь Петербург потрясла весть о смерти тяжело раненного на дуэли поэта…»
- «Смерти нет!» - так сказал один писатель, его нет в этом мире, но где - то он должен быть. Иначе получается, что он ошибался… - сказал Георгий Георгиевич.
- Волшебно! Хороший писатель? Я его знаю? Я люблю талантливую литературу в любых жанрах.
- Он из Киева, в него стреляли за то, что не лукавил, говорил прямо, что думал. Публично отстаивал свои взгляды, имел смелость критиковать власть. Словом, это были, метафорично выражаясь, выстрелы в большое живое неравнодушное сердце. Целились в него, а попали в свою душу. Так я думаю, Дантес на дуэли выстрелом убил не Пушкина, а себя, свою душу…
- Волшебно! Глубоко, если вдуматься! А что скажите по поводу кражи талисмана Пушкина? У кого рука поднялась? Следствие, полагаю, зашло в тупик. Есть версия, что организовал кражу некто из бывших служащих Лицея, а все ценные музейные экспонаты попали в руки некоего старьевщика, не раз подозреваемого в скупке краденного. Но против него никогда не находилось никаких улик, а подозрения – не доказательства. Лично мне этот человек, а мне показал его фотографию следователь, сразу не понравился. Похож он на гоголевский персонаж из «Мертвых душ»…
- Я не знаю, о ком конкретно идет речь, но я чувствую, что тоже видел такого человека и не на фотографии, живьем. Могу описать: ростом с меня, не более 170 сантиметров, есть в его чертах лица что - то крысиное, глазки маленькие черные, бегающие, волосы редкие слипшиеся, словно вымазанные клеем, нос с горбинкой, брови поседевшие, щеки хомячьи. Выглядит этот тип лет на шестьдесят.
- Волшебно! Партнер! Это он, человек на фотоснимке, которого я видел. Ошибка исключена, мы говорим об одном и том же человеке. Я знаю, что он хорошо играет в шахматы. Ходят слухи, что он вхож в круг криминальных авторитетов и революционных вождей, что сам Ленин обращается к нему не иначе, как Партнер. Так называют его и многие другие влиятельные люди.
- Что еще о нем известно? Партнер – ключ к похищенным музейным ценностям. Найдем Партнера, сможем вернуть талисман Пушкина в музей. Предлагаю искать вместе.
- Согласен. С чего начнем?
- В Петрограде я первый день…
- Волшебно! Вам негде остановиться? Живите пока у меня, моя семья уехала за границу на неопределенный срок, супруга с ее родителями хотят переждать неспокойные времена подальше от России. Меня звали, но как я мог бросить службу, особенно после того, что случилось в музее?! Вот сегодня сразу и отправимся ко мне домой, у меня просторный дом, так что, покорнейше прошу, мы ведь теперь тоже в каком - то смысле партнеры, даже больше, чем партнеры: нас связывает не игра в шахматы, а общая благородная и богоугодная цель…
Дом Аркадьева стоял напротив знаменитого Пушкинского музея. Оба здания были построены еще в начале 18 века. Эти строения вначале 19 века принадлежали княгине Волконской. Теща потомственного дворянина Аркадьева была внучатой племянницей Сергея Волконского – того самого известного по южной ссылке приятеля Александра Пушкина. Пушкин был не просто хорошо знаком с князем Волконским, но и считался другом семьи Волконских. Часто гостил у них, по вечерам за чаем читал им свои новые творения…
Впоследствии Сергей Волконский был осужденным за причастие к движению декабристов и сосланным в Сибирь. А дом княгини Волконской напротив Пушкинского музея достался согласно завещанию матери законной супруги господина Аркадьева.
Георгия Георгиевича Малышкина радовала изысканность манер и образованность Вилена Павловича Аркадьева. «Жаль, что не встречал таких людей в своем Космосе ни при коммунистах, ни после них. В Петербурге, или Петрограде – все одно, до октября 1917 года они еще были – это факт!» - подумал Гоша и озорно хлопнул в ладоши, как ребенок, получивший долгожданный подарок. А вслух произнес:
- Как здорово, что судьба послала мне встречу с настоящим русским интеллигентом Виленом Павловичем Аркадьевым! Для меня большая честь заниматься поиском похищенных музейных ценностей вместе с настоящим знатоком – пушкинистом…
- Волшебно! Ах, полноте, довольно, мне право, неловко слушать такие комплементы. Я ничем их пока не заслужил. Отыщем краденное, тогда можно будет собой гордиться. А чтобы мы действовали слаженно, я уговорю директора музея принять вас на службу без лишней волокиты и бюрократических бесполезных в революционное время бумажек. Он мой дальний родственник по материнской линии и близкий друг, не откажет. Скажу, как есть: вы не местный, в Петрограде кроме меня никого лично не знаете, по образованию – филолог, учились в Москве, будете вместе со мной искать талисман Пушкина, чтобы вернуть в музей, действовать мы решили по согласованию с директором. Кстати, я вас потом при первом же удобном случае ему представлю, обращаться к нему следует, по форме, как у нас принято: «Ваше превосходительство, господин директор!»
- Благодарю вас, Вилен Павлович, я понял. Мы обязательно найдем этого Партнера, он кто по происхождению, как вы полагаете?
- Мне доподлинно известно, что он поменял все: имя, отчество, фамилию, веру. Его звали – Мойша Моисеевич Шустерман, отец был раввином в хоральной синагоге. Но после смерти отца, он стал Михаилом Михайловичем Шустрым, прихожанином православной церкви, больше известным в узких кругах, как Партнер…
- Действительно – Шустрый! Мне это напомнило один анекдот: в общественной городской бане православный русский мужик смотрит на еврея и говорит: ты или крестик сними, или надень трусы!
Аркадьев серьезным тоном проинформировал:
- По своим убеждениям я отношу себя к славянофилам, но не к антисемитам. Я вообще не люблю никаких проявлений ксенофобии. Мне кажется, что человек любой национальности, веры заслуживает уважения к себе, если он честен…
А вечером дома за ужином Аркадьев сообщил, что Малышкин принят на службу в музей на должность его официального помощника с ежемесячным жалованьем, что приказ директора уже подписан и с восьми часов утра начинается рабочий день.
- Волшебно! Можно приступать к нашему расследованию, поиску следов Партнера. Нужно обдумать план, понять наши первые шаги. Партнер – шахматист, что ж, сыграем с ним партию. Вы играете в шахматы?
- Я прочел несколько шахматных учебников для начинающих, проверил свои теоретические знания на практике и победил в партиях с весьма искушенными шахматистами – любителями…
- Волшебно! А со мной не желаете сыграть?
- С удовольствием, Ваше превосходительство!
- Не называйте меня так, я же не директор.
- Вы мой начальник.
- Формально, мы – партнеры нам вместе нужно найти и вернуть талисман Пушкина в музей. А сейчас мы сыграем в шахматы, чтобы настроить мозг на поиск точных ходов…
Игра началась в гостиной на шахматном столике рядом с камином. Через час на доске образовалась сложная позиция с обоюдными шансами на победу при условии знания теории, так называемой, «Испанской партии». Георгий Георгиевич видел перспективу, играя белыми, но не хотел расстраивать радушного хозяина, предложил ничью. Аркадьев улыбнулся, приняв предложение и пожав руку Малышкину. Оба были довольны игрой и результатом, разошлись по разным комнатам, устроившись на ночлег…

4.Голоса в сознании

До рассвета Малышкину слышались разные голоса. Сначала – голос жены: «Гоша, куда ты пропал, пока я в магазин отлучилась? Звонила наша дочь Маргарита из Москвы, у нее все хорошо, я ей пока не сказала, что ты исчез, чтоб не волновалась, ты ведь у нас «не от мира сего», как про тебя люди говорят в Космосе. А что – это нормально, что тебя даже твои ученики за глаза называют Гошей, как маленького? Малышкин, будь мужиком! Имей совесть, найдись…»
Потом – мужские голоса. Учитель услышал Аркадьева, говорившего о Малышкине: «Мы с ним мало знакомы, всего один день, но он знает и любит Пушкина…» Кто - то раздраженно ответил: «Это черт знает что такое! Тащить в дом первого встречного, устраивать его на службу без документов в такое время, когда никому нельзя доверять!» В дверь постучали. Учитель встал с мягкого кресла, в котором, как он понял, провел ночь. За большим окном алым знаменем висело осеннее утро на фоне чернильных облаков и желтого солнца, наполнившего комнату светом. Сверкнула молния, словно резанула осколком стекла по небу. Грянул раскатистый гром, как перед бурей. Малышкину вспомнилось из школьного учебника: «Пусть сильнее грянет буря!». И он громко повторил вслух эти слова пролетарского классика, открыл дверь. А со стены на Малышкина строго смотрела интересная дама, написанная маслом портретистом конца ушедшего 19 века. Она была внешне удивительно похожа на супругу Георгия Георгиевича Малышкина. Но портрет был подписан: «Княгиня Волконская».
- Нам пора на службу, - с порога сказал Аркадьев Малышкину. Рядом с хозяином дома стоял подтянутый мужчина лет сорока в офицерском мундире с Георгиевским крестом на груди.
- Капитан Беляев, честь имею! – представился незнакомец.
- Антон Платонович Беляев – мой друг, вернулся с войны, демобилизован по контузии, настоящий герой…
- Не преувеличивайте, господин Аркадьев. Я просто честно служу Отечеству…
- Мы уж и не чаяли его увидеть, когда узнали, что противник разбомбил штаб, где Беляев служил…
- Не будем вспоминать – что было, то прошло. Я получил новое назначение, буду служить в сыске, готов помочь вам в поиске талисмана Пушкина.
- Я рассказал капитану о наших планах, - признался Аркадьев.
- Тем лучше, я рад. Должен же среди нас быть хотя бы один профессиональный боец, раз уж мы затеваем войну за возвращение в музей «вечных ценностей»!
- Вы сейчас точно сформулировали цель: мы готовы воевать, если понадобится, за «вечные ценности». А за что еще стоит рисковать жизнью, если не за «вечные ценности»? Политика преходяща, а Бог всегда с нами. Вспомните пушкинскую «Эпитафию младенцу». Пушкин написал эти строки в 1828 году:
«В сиянье, в радостном покое,
У трона Вечного Творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца».
- Я насмотрелся на войне на разных людей. Когда попал в госпиталь после контузии, мне одна молоденькая сестра милосердия читала наизусть другое стихотворение Пушкина, ее любимое: «Не дай мне Бог сойти с ума…» А я лежал на койке и думал, что мы живем в безумном мире, если убиваем, калечим, стараемся уничтожить друг друга. Звери ведут себя зачастую разумнее людей…
Малышкин бросил мимолетный взгляд на портрет княгини Волконской на стене, вспомнил о жене, ее голос и слова, услышанные ночью: «…Гоша, у нас в Космосе ходят слухи, что где - то произошло «ЧП»: дикие звери сбежали из зоопарка. Я точно подробностей не знаю что и как, но будь осторожен! Люди болтать зря не станут, если им за это никто денег не платит. А в нашем Космосе, сам знаешь, платить некому. Близкие к власти олигархи давно казенные капиталы разворовали, их и след простыл, остались честные, гордые, бедные, да еще кое - кто «не от мира сего», вроде тебя, Гоша…»
Малышкин отправился с Аркадьевым в Пушкинский музей, капитан Беляев – в другую сторону. На прощание он пообещал: «Найду след того, кого вы ищите, обязательно сообщу вам. Честь имею!»
А в голове Гоши звучали стихи Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума…» Но он, конечно, не мог знать (или мог?), что и к Аркадьеву прицепились пушкинские строки, что Вилен Павлович ничего не мог с собой поделать и мысленно повторял, как заколдованный:
«Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.
Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут».
Во второй половине дня Аркадьев радостно сообщил Малышкину, что есть новости от капитана Беляева: «Волшебно! Антон Платонович Беляев приглашает нас на ужин в ресторане «Кюба», там он сам поделится с нами информацией о том, где этот Мойша Шустерман, то есть Михаил Шустрый, то есть Партнер…»
Вилен Павлович явно был в приподнятом настроении: «Капитан Беляев, скажу по секрету, увлечен княжной, то есть певицей Марго. Княжна волшебно исполняет романсы на стихи Пушкина. Там удивительная романтическая история, только я ничего не говорил. Дайте слово, что не проговоритесь за ужином. Иначе капитан вызовет меня на дуэль, он легко убьет штатского, если пожелает. Вы говорили, что смерти нет, хотелось бы верить, но у меня нет желания это проверять таким способом…»
Аркадьев перед выходом из Пушкинского музея еще раз напомнил Малышкину:
- Вы дали мне слово, не проговоритесь Беляеву, что знаете что - то о его страсти к Марго. Поет Марго, я вам скажу, волшебно. Многие приходят в ресторан «Кюба», чтобы послушать Марго, хотя и кухня в этом заведении волшебная!
«Волшебный, волшебно» - эти слова Аркадьев употреблял чаще других, когда хотел выразить свое восхищение.
- Мне кажется, я видел Марго вчера, у меня предчувствие, что я встречу ее сегодня в ресторане, и она будет петь романс…
Аркадьев хитро улыбнулся, в шутку погрозил Малышкину указательным пальцем:
- Шалить изволите, приметили красивую петербургскую барышню, учтите только, что она увлечена революционными эсеровскими идеями и симпатизирует убежденному монархисту Беляеву…
- Вы меня не правильно поняли, Вилен Павлович! Я не собираюсь и в мыслях изменять жене с девушкой похожей на мою дочь…
- У вас есть взрослая дочь, Георгий Георгиевич? Вот оно как, господин Малышкин? Волшебно!
Ресторан «Кюба» располагался на двух этажах шикарного сооружения, облицованного зелёным левантийским мрамором. Здание было построено архитектором Фоминым в стиле неоклассицизма в пятидесятых годах 19 века, во время Крымской войны, когда Российская Империя противостояла Великобритании и союзникам англосаксов.
В ту пору Великобритания жила под властью воинственной королевы Виктории, а в России властителями умов были свободолюбивые творцы – поэты, писатели, художники. И гуляла по самодержавной Руси дерзкая песня неизвестного автора «БОГАТЫРЬ-ГОСУДАРЬ»:
«Богатырь-государь,
Православный наш царь
Русский!
Удивляешь ты мир,
Хоть и носишь мундир
Узкий!
Много сделал бы ты,
Да министры-скоты
Помешают;
И твое же добро,
Получа серебро,
Промотают.
И не худо б тебе
Зарубить на стене
Из Крылова.
Не теряючи слов,
Уничтожить воров
И Орлова.
И Клейнмихеля тож,
И сварить за грабеж
В паровозе,
И в щебенку забить,
И водою залить
На морозе.
Чтоб не смел бы вперед
Весь путейский народ
Куролесить,
Их потомству на страх,
Вдоль шоссе, на столбах
Всех повесить.
Ты тогда только рад,
Когда видишь парад
И разводы,
И для касок и сум
Тратить втуне свой ум
В эти годы.
Занята голова,
Чтоб прошла бы молва
По Европе,
Как солдат твой дурак
Прицепляет тесак
К <.…>
У тебя лишь закон,
Чтобы шел батальон
В ногу.
И в манеже, о царь,
Ты воздвигнул алтарь
Богу!»
В сентябре 1917 года ресторан «Кюба» все еще славился традициями высокой кухни, заложенными его первым владельцем – французским поваром по фамилии Кюба. Хотя к тому времени это заведение официально называли по - французски «Restaurant de Paris». А нового владельца – француза Альмира Жуэна мало кто знал лично. Зато все знали певицу Марго – очаровательную исполнительницу русских романсов.
Капитан Беляков явился в назначенное время с роскошным букетом чайных роз. Малышкин услышал, как офицер – монархист шепнул на ухо Аркадьеву: «Розы специально для княжны из оранжереи графа Орлова, а княжна еще не выходила на публику?»
Вышел конферансье и торжественно объявил: «Для вас поет несравненная госпожа Марго!»
Зал подарил звезде «Кюбы» овации. Марго вышла в длинном красно- черном вечернем платье и вдохновенно исполнила романс:
«Под вечер, осенью ненастной,
В далеких дева шла местах
И тайный плод любви несчастной
Держала в трепетных руках.
Все было тихо — лес и горы,
Все спало в сумраке ночном;
Она внимательные взоры
Водила с ужасом кругом.
И на невинное творенье,
Вздохнув, остановила их...
«Ты спишь, дитя, мое мученье,
Не знаешь горестей моих,
Откроешь очи и, тоскуя,
Ты к груди не прильнешь моей.
Не встретишь завтра поцелуя
Несчастной матери твоей.
Ее манить напрасно будешь!..
Мне вечный стыд вина моя, —
Меня навеки ты забудешь;
Но не забуду я тебя!
Дадут покров тебе чужие
И скажут: «Ты для нас чужой!»
Ты спросишь: «Где мои родные?»
И не найдешь семьи родной.
Несчастный! будешь грустной думой
Томиться меж других детей!
И до конца с душой угрюмой
Взирать на ласки матерей;
Повсюду странник одинокий,
Всегда судьбу свою кляня,
Услышишь ты упрек жестокий...
Прости, прости тогда меня...
Ты спишь — позволь себя, несчастный,
К груди прижать в последний раз.
Проступок мой, твой рок ужасный
К страданью осуждает нас.
Пока лета не отогнали
Невинной радости твоей,
Спи, милый! горькие печали
Не тронут детства тихих дней!»
Но вдруг за рощей осветила
Вблизи ей хижину луна...
Бледна, трепещуща, уныла,
К дверям приближилась она:
Склонилась, тихо положила
Младенца на порог чужой,
Со страхом очи отвратила
И скрылась в темноте ночной».
Публика сходила с ума: дамы плакали, мужчины аплодировали стоя, подбегали, целовали руки Марго, дарили цветы…
Когда зал успокоился, к певице подошел капитан Беляев, подарил ей букет роз и вернулся к своему столику. Он не заметил, как Малышкин и Марго встретились взглядами…
За столиком в ресторане капитан Беляев рассказал, что ему удалось выяснить про Партнера:
«Партнер втерся в доверие к левым радикалам, его охраняют опасные террористы. Это настоящие бесы! Злодеи, готовые убивать во имя своих утопических идей, говорят о всеобщем равенстве, а сами при этом рвутся к власти, чтобы подчинить всех себе. «Кто был никем, тот станет всем!» - это их лозунг. Они говорят, что Бога нет, поклоняются своим вождям – идолам, похожим на лукавых кровожадных трусливых чертей…»
- Я знаю, что они рано, или поздно плохо кончат, зло наказуемо – так устроено мироздание Творцом по законам справедливости, - выпалил Гоша, смутив своих знакомых за столиком, решивших, что шампанское ему кружит голову.
- Волшебно сказано! Но когда наступит справедливость и украденные ценности будут возвращены в Пушкинский музей? А главное – как мы сможем этого добиться? Господин Малышкин, у вас есть конкретный план?
- У меня есть, - решительно заявил капитан Беляков. – Надо рассказать о наших целях Марго, я знаю, она нам поможет, у нее есть связи среди революционеров…
- Но Марго поддерживает революционные идеи, она ко всем обращается словом – «товарищ», это волшебное обращение, если учесть ее княжеские корни …
Трое мужчин за столиком так увлеклись, что и не заметили, как за их столиком оказалась Марго. Девушка широко улыбалась, ей, судя по всему, нравилось шокировать покоренную своим талантом публику, она громко спросила:
- Господа, товарищи, не довольно ли вам секретничать? Кто из вас предложит даме шампанского и произнесет тост?
Все трое встали, как по команде. Подошел вышколенный официант, подал бокал шампанского Марго. Капитан Беляков произнес тост: «За дар божий, который есть у Марго!»
- Волшебный тост! – воскликнул Аркадьев.
- Марго, нам нужна помощь в одном благородном деле, мы хотим… - начал рассказывать Беляев.
- Если дело действительно благородное, я – с вами! – решительно обещала княжна – революционерка, более известная в Петрограде в сентябре 1917 года, как певица Марго из элитного французского ресторана «Кюба» или по - французски «Restaurant de Paris».

5.Место встречи

- Я вижу того, кто нам нужен, - сказала Марго, встала и прошла в центр ресторанного зала. Она обратилась к публике:
- Я спою специально для вошедшего только что в зал дорого гостя! Встречайте, великий русский певец Иван Яковлевич Шаляпин!
Зал встречал Шаляпина бурными аплодисментами. Марго пела, а когда закончила очередной романс, Шаляпин подошел к ней, взял ее за руку и сказал: «Эта девушка может блистать на оперной сцене. Я позабочусь об этом, это богоугодное дело – поддерживать таланты...»
Шаляпин сказал, что уже открыл недавно одно яркое дарование…
Искушенная питерская богатая публика в этом дорогом ресторане понимала, что мэтр говорил о молодой певице из Киева Ксении Дзержинской, ставшей знаменитой не только благодаря своему редкому вокальному природному дару, но и протекции известных влиятельных людей в музыкальном мире, таких, как композитор Рахманинов, певец Шаляпин…
Малышкину показалось, что в зал вошел однофамилец оперной дивы Ксении Дзержинской весьма решительный марксист Феликс Дзержинский в распахнутой кожаной куртке, под которой вызывающе торчала кобура. Дзержинский был не один. Рядом шел Шустрый, а за ним – матрос в тельняшке с офицерским кортиком и пехотинец с ружьем. У них на пути встала Марго:
- Товарищи, в зал нельзя входить с оружием!
- Не стойте у нас на пути, барышня, не советую, - сказал матрос с кортиком, висевшим на широком ремне с металлической бляхой. Он лихо подхватил девушку на руки, раскружил, аккуратно поставил на ноги, но так, чтобы она не мешала проходу его товарищей.
- Что это, как это, откуда это? – растеряно повторяла Марго. К ее обидчику мгновенно подскочил Беляев, выхватил кортик из ножен моряка и вонзил лезвие резким ударом ему под сердце. Несколько секунд весь зал находился в оцепенении, воцарилась мертвая тишина. Капитан с Георгиевским крестом на груди поднял правую руку и спокойно, будто ничего особенного не случилось, учительским тоном произнес:
- Я из уголовного сыска. Прибыл в Петроград по направлению штаба фронта для усиления местных органов правопорядка…
Но начался жуткий переполох. Дамы в модных французских шляпах, вечерних платьях, увешанных сияющими драгоценностями, подобно сверчками, беспрерывно гудели, то и дело лишались чувств, падали в обмороки на паркетный пол неподалеку от еще не успевшего остыть трупа в морской форме. Вокруг своих женщин суетились мужчины в дорогих костюмах. Лишь один человек оставался невозмутимым – это был, перенесший контузию на войне, офицер русской армии Антон Платонович Беляев.
Все успокоилось столь же неожиданно, как и началось. В ресторан вошел отряд из недавно образованной «народной милиции», здание было оцеплено солдатами.
Из ресторана вывели всех подозрительных личностей, предварительно разоруженных. Труп унесли. Пол вычистили от крови. Капитан Беляев под аплодисменты выходил из зала, командуя милицейским нарядом, выводившим задержанных личностей, в том числе и Дзержинского с Партнером…
Потом в ресторане были танцы.
- Слава Богу, все волшебным образом закончилось! – громко сказал Аркадьев.
Кто - то услышал за соседним столиком, отреагировал, и началась полемика:
- Это не люди, чудовища, их место – за железными решетками, на каторге, в клетках, в зверинцах! Временное правительство зря таких людей амнистировало после отречения Государя.
- Императора надо вернуть на престол. России нужен сильный единовластный хозяин…
- А я за демократическое правительство, пусть будет конституционная монархия, как…
- Господа, а чем плохо во Франции? Там республика и все довольны…
- У России свой путь, нам Запад – не указ!
Учителю вспомнилось из Блока: «Миры летят, годы летят, пустая Вселенная глядит в нас мраком глаз».
Объявили «белый танец». К Малышкину подошла Марго, жестом пригласила на вальс. Через минуту они закружились в вальсе, вокруг замелькали лица, как хроника в режиме ускоренного просмотра.
Танец с Марго оставил у Малышкина тревожное ощущение встречи с будущим в далеком прошлом…
- У меня такое чувство, что я танцую со своей дочерью. Вы на нее очень похожи, или она – на вас…
- Вы говорите о разнице в возрасте? Это комплексы буржуазного мира. Они пройдут, когда изменится наш мир, или будет разрушен, вместо него возникнет новый мир и жить в нем люди будут по - новому…
Малышкин вдруг вспомнил предвыборный лозунг одного политика из Киева в другом мире своей временной эпохи, не удержался, произнес вслух: «Жить по - новому!»
Марго обрадовалась:
- Вы поняли, именно то, что я хотела сказать. Жить по - новому! Не как в Российской Империи! Свободно, без комплексов, по справедливости…
- Вы в это верите?
- Маркс учит, что все люди должны быть равны в своих гражданских правах. Неравенство унижает, ущемляет человеческое достоинство и разобщает гражданское общество, провоцирует кризисы и социальные взрывы. Потому и царя прогнали…
- Милая барышня, госпожа княжна…
- Не называйте меня так, я же вас уже просила, когда мы встретились в прошлый раз…
-Прости те, это было давно, когда мы случайно повстречались в первый раз…
- Вы забыли? Я предпочитаю обращение – «товарищ»…
- Вы полагаете, что это уместное обращение к молодой интеллектуалке с великолепными природными вокальными способностями из старинного княжеского рода?
- Я не желаю афишировать свое происхождение. Декабристы тоже были не из пролетарской среды, но они боролись за народ, за его права.
- Не буду спорить. Время покажет и подскажет истину…
Малышкин, конечно, знал, что «жить по новому» - дьявольски лукавый лозунг, придуманный не без изобретательных «темных сил», ведущих вечную войну с Творцом и в его родном Космосе, и в иных обетованных местах за умы чутких человеческих душ. Но он не хотел уподобляться агитаторам и пропагандистам «темных сил», становиться участником информационных войн, рискуя своей бессмертной и самоценной душой. Он осознавал, что в пылу борьбы за свою правду, даже ангелу легко согрешить против истины. А он к тому же никогда не был ангелом…
- Я предлагаю вечный мир и свою искреннюю дружбу, товарищ Марго! Вы согласны? – дружелюбно сказал Малышкин.
- Договорились! – услышал он в ответ.

6.Сила мысли

Всю ночь Георгий Георгиевич боролся с ностальгией. Он вспоминал свою квартиру в Космосе, близких ему людей и представлял их черты – жену с тяжелыми карими глазами, как у княгини Волконской на портрете в комнате, где он ночевал в доме Аркадьева…
Дочь учителя - филолога Маргарита училась в Москве на историческом факультете, домой приезжала на каникулы, спорила с отцом по разным поводам и была убеждена в своей правоте, отстаивая модные прозападные политические взгляды…
Учитель знал истинную цену постсоветскому либерализму, пережил на собственной шкуре эпоху перемен в девяностые годы двадцатого века, но в начале двадцать первого столетия созрел до понимания, что никакие убеждения не стоят больше, чем благополучие близких людей. Неизменно уступал в любых перманентно вспыхивающих спорах Маргарите, очень похожей на девушку по имени Марго из Петрограда эпохи революционных перемен 1917 года…
Малышкин догадывался, какой волшебной, как сказал бы пушкинист Аркадьев, наделен был силой мысли после контакта, соприкосновения душами с обитателями потустороннего света, коммуникации с мистическими голосами и посещения «Параллельного мира» в Космосе. Ему почудилось (или – послышалось?): «Ты всегда можешь вернуться в свой дом, как только ностальгия достигнет критической черты, тебя вернет в твой мир по твоему непреодолимому желанию сила мысли, главное – вера, смерти нет…»
Рассвет в окне показался в тусклых красках. Серый дождь исполосовал осенний сумрак в сыром квадрате осиновой оконной рамы. Мокрые взъерошенные воробьи скакали перед огромной лужей, то ли смотрелись в нее, словно в зеркало, то ли пили из нее, как из колодца, пока чей - то бесцеремонный плевок не спугнул бездомную уличную стаю пернатых беспризорников.
А в Пушкинском музее учитель увидел Марго. Она кивнула ему и вошла в кабинет директора, закрыв за собой дверь.
Директор собрал срочное совещание, пригласил через своего секретаря и Аркадьева, и Малышкина.
- Извольте - с, в кабинет директора, его превосходительство вызывает, совещание начинается сей же час, господин Малышкин - с!
«Так меня еще никто не называл, как какого - то литовца» - подумал учитель и ответил секретарю с явной иронией:
- Слушаюсь, буду - с!
Но секретарь не понял, начальственным тоном важного чиновника решил «дожать»:
- Поторопитесь, не мешкайте - с, все уже собрались!
Учитель вошел в кабинет директора со словами: «Ваше превосходительство…»
Директор жестом указал ему его место на свободном кресле за большим офисным дубовым столом с графином с водой.
- Нет времени для церемоний, господин…- директор пытался вспомнить фамилию подчиненного.
- Малышкин Георгий Георгиевич, мой референт согласно приказу, Ваше Превосходительство! – подсказал Аркадьев.
- Да - да, я помню! Мне сообщила прекрасная наша петербургская звезда русского романса княжна Марго Волконская…
- Можно – просто Марго, - вставила девушка и тем самым вызвала улыбку на лице учителя.
- Прошу серьезного внимания! – продолжил директор, - Мне известно о происшествии в ресторане, об этом сегодня написано в газетах. Но пресса умолчала о том, что полиция, или милиция, как сейчас говорят, выпустила опасных преступников по звонку из приемной председателя Временного правительства господина Керенского…
- Волшебно! Невозможно! Неслыханно! – вздыхал и возмущался Аркадьев. От волнения, переизбытка эмоций он часто повторял слово «волшебно» и речь его теряла аристократический лоск:
- Волшебно ведут себя наши стражи правопорядка. Ничего не скажешь! Куда смотрит правительство, где глаза господина Керенского?! Волшебно…
- Это еще не все, господа! Приготовьтесь слушать дальше. Марго вчера поздно вечером узнала, что освобожден и человек, который подозревается в связях с похитителями ценностей из нашего музея, не исключено, что у него находится и талисман великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Но и эта новость не последняя. Взят под стражу капитан Беляев, он подозревается в превышении служебных полномочий, проводится внутреннее расследование в связи с убийством матроса из личной охраны революционера Дзержинского. Это все очень серьезно и весьма тревожно, господа! Я хотел бы выслушать ваши мнения. Что скажите? Вилен Павлович, слушаем, пожалуйста, говорите!
Аркадьев встал и решительно заявил:
- Я готов немедленно идти куда угодно и свидетельствовать в пользу невиновности моего друга Беляева! Матрос сам спровоцировал все! Он напал на женщину, скажите, как он схватил вас, Марго…Я сам хотел броситься на помощь, но меня опередил Антон Платонович Беляев. Я давно его знаю, он человек чести! Боевой офицер! Был контужен на войне…
- Этого нигде говорить не стоит, про контузию Беляева все уже и без лишних напоминаний знают, но акцентировать на контузии внимание я не стала бы…
- Вы правы, Марго, про контузию – не надо, я погорячился. Вы волшебно сказали…
- Я не волшебница, я реалистка и материалистка. Этому меня учит реальная наша жизнь, а не романтические детские сказки, где добро всегда побеждает зло…
«Как в голливудских фильмах», - промчалось в учительской голове, похожей на зависший компьютер, где странным вирусом поражен виртуальный мир и стерты грани времени…
- Добро – понятие относительное, то, что одному человеку представляется добром в силу его субъективного взгляда, другому может казаться злом. Товарищи революционеры, к примеру, считают справедливым передел мира таким образом, чтобы, как они кричат в своих песнях, власть принадлежала пролетариям: «Кто был никем, тот станет всем!» А куда же денется образованная верующая элита? Разве добром можно считать планы революционеров, призывающих к гражданской войне?
- Никто не призывает к войне, Георгий Георгиевич! Речь идет о справедливости! Декабристы на Сенатской площади, в их числе мой прадед, князь Сергей Григорьевич Волконский, выступали за справедливость, в защиту угнетенного народа. Пушкин посвятил стихи малолетнему сыну Сергея Григорьевича Волконского:
«В сиянье, в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца».
- Волшебные строки, чудно, что княжна Марго Волконская помнит их наизусть. Если бы мог слышать сегодня Сергей Григорьевич Волконский стихи Александра Сергеевича Пушкина в исполнении Марго, то есть ее светлости из рода Волконских!
- Его душа слышит! – сказал учитель.
- Однако, мы отвлеклись. Кто виноват известно, что делать? – воскликнул директор.
Он был одет в серые цвета. Прошел бы мимо, слился с толпой, никто бы не обратил на него внимания. Впрочем, была у директора особая примета – большое родимое пятно на лбу. «Как у последнего президента СССР Михаила Горбачева перед распадом российской советской империи…» - подумал учитель Гоша. В его сознании вновь произошел сбой, как в компьютере. Он обхватил свою голову руками.
- Вам плохо? – заволновалась Марго.
- Это у меня от волнения, сейчас пройдет, прошу прощения.
- У меня тоже голова кругом идет! Я решительно не понимаю, что, черт возьми, происходит в нашей стране! – признался директор.
- Революционная ситуация! Народное восстание неизбежно! Что непонятного?! – разгорячилась Марго.
- Ну, революция. Эка, невидаль на Руси! Видели мы и бунты, и прочие безобразия. Только зачем же голос повышать, милая княжна, не стоит вам так волноваться, - сказал директор.
- Прошу прощения! – сухо произнесла Марго.
Пришел в себя Малышкин и вступил в разговор:
- Русский бунт – бессмысленный и беспощадный!
- Волшебно! В феврале мы все это уже пережили. После, так называемых, «хлебных бунтов» и отречения от престола Государя Николая II, моя семья уехала за границу…
- Февральское восстание многих напугало в Петербурге. А кое - кого обрадовало, кое - кто, как говорится, непостижимым образом попал из грязи в князи! – возмутился директор.
- Ваше Превосходительство, Россия переживет и выдержит все! Можете не сомневаться. В эпоху перемен жить непросто, я знаю, испытал на своем опыте…- учитель сделал над собой усилие, чтобы не сболтнуть ничего лишнего.
- Волшебно. У меня семья фактически распалась, надо срочно наводить порядок!
- Вы, господин Аркадьев, что - то конкретно предлагаете? – спросил директор.
- Я?
Марго посмотрела на растерянные лица нерешительных мужчин и твердо сказала:
- Ждите меня здесь, а я – в милицию, потом забегу еще кое - куда и вернусь. У меня есть время. Я уволилась, не хочу больше быть ресторанной певичкой. Шаляпин обещал мне помочь начать сольную карьеру, пригласил выступить с романсами в Большом театре в Москве, он это может устроить…
- Волшебно! Вы восхитительно талантливы, княжна. Ничуть не хуже Ксении Дзержинской…
- Лучше! – заявил директор и добавил – Марго, я слушал разных исполнительниц романсов в ресторане «Кюба», в 1904 году был на банкете по случаю Дня рождения американской танцовщицы Айседоры Дункан, а в 1911 году я был приглашен на торжественный ужин по поводу двадцатилетия творческой деятельности балерины Матильды Кшесинской…
- Волшебно! Я помню Матильду Кшесинскую, она замечательно танцевала в балетах Мариуса Петипа. А где сейчас Кшесинская?
- Она уехала из Петрограда летом, я слышал, что навсегда. В Париже ценят русский балет! – с гордостью произнес директор и с горечью резюмировал – Мы сами себя не ценим. Смотрим на Европу, как полудикие туземцы на цивилизованных людей. Обидно, ей богу. Лично я за порядок и стабильность. Пусть будет такое правительство, которое способно обеспечить стабильность. Демократическое совещание, к сожалению, так и не позволило политическим силам придти к консенсусу, оно лишь обострило противоречия в политических кругах. Вот, пожалуйста, читаем в свежем выпуске утренних столичных газет,- директор взял со стола газету и протянул ее Аркадьеву со словами, - Вилен Павлович, прочтите вслух на первой странице заметку под заголовком «Демократического правительства из Демократического совещания не вышло». Автор - некий господин Дан.
Аркадьев надел пенсне, встал и начал читать, словно на трибуне:
«...Демократического правительства из Демократического Совещания не вышло. Более того. Официальным представителям ЦИК пришлось с самого начала отказаться от проведения на Совещании линии безусловного разрыва коалиции и создания чисто демократической власти, а отстаивать лишь выработку платформы, на основе которой могли бы принимать участие в правительстве все группы, готовые эту платформу проводить в жизнь. Я лично без особого восторга относился к такого рода политике после того, как столько прекрасных «платформ» было написано со времени образования первого коалиционного правительства без сколько-нибудь решительного результата в смысле проведения в жизнь того, что в этих «платформах» было самого существенного...
Главная причина неудачи заключалась в позиции, занятой группами «не советской» демократии. При подробном обсуждении положения с представителями этих групп обнаружилось, что они несколько иначе смотрят на подписанную в Москве программную декларацию, чем я и значительное число ближайших моих товарищей по ЦИК...
...В результате Демократического Совещания мы получили даже не коалиционное правительство, а какой-то коалиционный недоносок: ни один из сколько-нибудь видных вождей социалистических партий в правительстве не участвовал; но и «министры-капиталисты» не принадлежали к руководящим буржуазным партиям, а были сплошь «дикими»…»
- Волшебно! Я ничего не понял, хотя был на этом мероприятии, как впрочем, и господин Малышкин. Вы уловили мысль автора статьи, Георгий Георгиевич? – обратился к учителю Аркадьев, опустившись на свое место, и свернул газету, положил ее на стол.
- Вы позволите? – Малышкин посмотрел на директора, давшего ему слово одобрительным жестом, начал свой спич – Я знаю, что все решения на Демократическом Совещании в Петрограде никого не удовлетворили – ни левых, ни правых. В результате – и правые, и левые, и все такие смелые раскачали свою державу, довели до крайности. Разруха в головах! Такое уже бывало в России, еще не раз будет, увы, надо научиться делать правильные выводы из уроков истории и стать мудрее…
Марго появилась в Пушкинском музее, как и обещала в тот же день, но перед закатом, когда за окнами полыхало костром догорающее солнце, чернел углем кусок небосвода и шел жалкий сентябрьский слепой дождь.
«Маргарита любит осенний дождь, но сильный, а не такой убогий, как незрячий путник без поводыря», - вспомнил о своей родной дочке учитель, глядя на Марго из рода князей Волконсих. Учителю вновь (в который уже раз!) захотелось вернуться в свой привычный мир в Космосе. Но сила мысли остановилась, видимо, до критической черты, не добрав необходимой мощи, Гоша не управлял процессом. Он лишь участвовал в нем, будто космический турист, избранный по чьей - то воле, то ли на Земле, то ли неведомо где.
Не все «тайные знания» открылись людям в начале 21 века и вряд ли откроются в будущем. Люди по замыслу Творца, видимо, должны поэтапно открывать для себя что - то новое. Гоша не являлся исключением. Но он, безусловно, был избранным в некотором смысле, если уж душа его свободно путешествовала во времени и наблюдала за событиями историческими, судьбоносными для русскоязычного мира, целой цивилизации в ее эволюционной и революционной динамике …
Директора на рабочем месте уже не было. Куда - то отлучился и Аркадьев, предварительно отдав Малышкину запасной ключ от дома с пояснением: «Волшебно, что я нашел близкого по духу человека, и мне стало не так одиноко после отъезда семьи во Францию. Но мы не можем ходить друг за другом, как гуси, поэтому у каждого должен быть свой ключ, возьмите, Георгий Георгиевич…»
Гоша взял ключ, сказав что - то типа из лексикона своей дочери Маргариты: «Бог – не лох! Все знает, все видит…» Аркадьев понял по - своему и рефлекторно вспомнил Пушкина: «Святые восторги наполнили грудь: и с Богом он дале пускается в путь».
А Марго принесла обнадеживающие новости: капитана Антона Платоновича Беляева взялся защищать на закрытом заседании суда лучший адвокат Петрограда Желеховский.
Княжна, называющая себя «товарищ Марго», была знакома с бывшим тайным советником Владиславом Антоновичем Желеховским с детства, он нередко бывал в гостях у Волконских…
- Теперь я спокойна за капитана Беляева, Желеховский не проигрывает процессы в суде. Владислав Антонович – силен в юриспреденциии на любой позиции: и как обвинитель, и как адвокат. Он уже старенький, выпускник имперского училища правоведения 1863 года! Но знания и опыт – при нем, а характера и воли не занимать. Я сомневалась, что он согласится защищать капитана Беляева, пришлось солгать старику, что прошу спасти моего жениха…
- Кто знает?
- Вы шутите? Сейчас не время думать о замужестве…
- О чем же еще думать молодой красивой образованной женщине? О революции? Вам не жаль тратить свою жизнь на участие в чужих опасных политических играх с предсказуемо дьявольскими кровавыми последствиями?!
- Желеховский тоже против революций, он строго придерживается консервативных убеждений, меня называет княжной Волконской, обращается ко мне, как привык по старой памяти: «Ваша Светлось». Ну, хорошо хоть не «сиятельство»! А моих родителей он так и называл – «сиятельствами», когда они были живы…
- Смерти нет! Есть заблудшие в лабиринтах Вечности души… - убеждал княжну учитель.
- Хотелось бы верить…
- Верьте, Марго, безверие убивает надежду!
- На что надеется?
- На все хорошее! Сейчас на то, что суд оправдает капитана Беляева, представленного господину адвокату, как жениха…
- Неудобно получится, когда Владислав Антонович узнает, что я его обманула…
- А вдруг получится, что сказала правду, сама не зная об этом? Такой сюжет возможен? Вы ведь не исключаете его?
- Главное, чтобы Желеховский помог освободить Беляеава. Я должна ему помочь, он защищал меня, когда бросился на вооруженного матроса…
- Бандита!
- Революционера, наверное…
- Именем революции совершаются многие тягчайшие преступления против человечности…
- Мой прадед Сергей Григорьевич Волконский был декабристом, революционером, мечтал, чтобы не было крепостного права, самодержавия, неравенства сословий. Его мечты начинают сбываться: рабство отменено в 1861 году при императоре Александре втором, царь Николай второй отрекся от престола 1917 году и это только начало! Что будет дальше…
- Гражданская война, а еще дальше – лучше не заглядывать…
- Вы же призывали меня верить во все хорошее, а прогнозируете беды и несчастья…
- Марго, кто - то считает прогнозом чьи - то воспоминания, не зря говорят: чужая жизнь – потемки! Вспомните, как сказано в седьмой главе романа «Евгений Онегин»:
«Когда к благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет через пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно…»
- Пушкин обладал «тайными знаниями»?
- Несомненно! И, я предполагаю, что талисман Пушкина обладает чудодейственным свойством, магией, волшебством, как сказал бы господин Аркадьев…
- Это гипотезы или фантазии?
- Все гипотезы – бывшие фантазии и возможно – будущие открытия…
- Безумно интересно! Такое чувство, что я разговариваю с человеком из иного мира…
- Не «от мира сего»? Вы ведь именно так хотели сформулировать, Марго?
- Это не я сказала…
- Пушкинские пророчества толкователи считают похожими на центурии Нострадамуса. Разница заключается в принципе, положенном в основу предсказаний, — космической математике.
Учитель сделал над собой усилие, чтобы не сказать все, что накопилось в его памяти за многие годы изучения русской филологии и в частности новейших исследований ученых, посвященных творческому наследию Пушкина…
Малышкин хотел рассказать Марго о том, что математика, изобретенная Пушкиным, построена на логике ритмов и в начале 21 века стала предметом изучения современной науки. Но Георгий Георгиевич мог показаться девушке не только «не от мира сего», но и «без царя в голове…»
А если бы он пошел дальше в своих рассуждениях? Он мог рассказать Марго, что Ленин знакомился с логической ритмологией Пушкина, но вовремя вспомнил, как она была доведена до истерического хохота от страха, наверно, когда он привел слова Ленина из письма Горькому, датируемого в истории 1919 годом! И замолчал. Чуть подумал и решился на такой монолог:
- Пушкин открыл смену ритмов — чередование периода усталости народа и его активности. По пушкинской модели, они меняются каждые 4 года 331 день, В момент наибольшей усталости народа нельзя ни в коем случае затевать какие-либо перемены. А момент активности народа следует использовать как можно результативнее. Правительство должно учитывать эти ритмы, составляя экономические планы. Увы, поскольку пушкинские тайные знания были для современных руководителей недоступны, законы ритмологии безбожно нарушались и продолжают нарушаться….
- Вас бы во Временное правительство, а может сразу – вместо Керенского…
- Керенский не согласится, да и я не рвусь в руководители. Мне бы в своих делах разобраться ума хватило и терпения, чтобы выполнить задуманное!
- Задуманное? Это тоже тайна, как у Пушкина?
- «Тайные знания» открываются гениям, избранным, таким, как Пушкин. Я – не гений. Мне бы только не сбиться со своего пути, благословенного Творцом…
- Желаю удачи! Я приду завтра. Надеюсь, будут хорошие новости…
« Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость» - вспомнилась учителю строка из старой советской песни, ему хотелось петь, но он промолчал.

7.Последний триумф Фемиды в российской империи?

Магия знаменитых имен действует безотказно. Адвокат Владислав Антонович Желеховский непостижимо магическим способом добился открытого процесса по делу капитана Беляева. Ходили слухи, что сам Керенский распорядился, чтобы все было демократично, открыто, справедливо. «Европа смотрит на новую Россию, господа!» - предупредил своих министров председатель Временного правительства Керенский, помнивший адвоката Желеховского еще по тем давним временам, когда Владислав Антонович был обвинителем на весьма громких резонансных процессах до февральской революции…
В судебном зале был аншлаг, как на концертах Ксении Дзержинской. На фоне разношерстной публики выделялся высокий, худощавый старик с козьей бородкой, в очках, он часто жевал губами. Это был отставной действительный тайный советник, бывший обвинитель, до недавнего времени убежденный монархист, новоявленный адвокат и демократ Желеховский.
Старость не ослабила его память, не лишила уверенности в своих силах. Он быстро завладел инициативой и артистично манипулировал залом, как опытный дрессировщик, приручающий диких обезьян. «Господа, товарищи, призываю всех задуматься о принципах справедливости! О том, что правосудие требует нравственного подхода. Ибо именно нравственность должна стать источником права в новом демократическом государстве, которое мы хотим построить «на обломках самовластья», как мечтал великий русский поэт Пушкин. Справедливость должна быть нашей целью всегда и сегодня, когда речь идет о судьбе героя войны, орденоносца Антона Платоновича Беляева. Беляев – не убийца! Он – жертва роковых обстоятельств, когда столица кишит вооруженными агрессивными людьми с уголовным прошлым, внедрившихся в среду революционеров, научившихся прикрывать свои истинные цели правильными патриотическими речами и лозунгами…»
- Волшебно! – шепнул Аркадьев Малышкину на ухо в партере зала суда.
- Браво, Желеховский! Свободу Беляеву! – выкрикнула Марго, она сидела рядом с Аркадьевым.
Обвинитель – кудрявый юноша восхищенно смотрел на адвоката, как гимназист на любимого педагога. Подсудимый Беляев наблюдал за происходящим с таким выражением лица, будто его это никак не касалось. Было видно, что Беляев мысленно был где - то далеко, словно душа его улетела, а тело визуально оставалось в зале суда.
Малышкин почувствовал на себе чей - то пристальный взгляд. Он обернулся и заметил за спиной знакомого человека примерно своего возраста, которого видел раньше, но не мог вспомнить точно где…
Гоша улыбнулся, мужчина в ответ приветственно кивнул, помахал рукой и тоже изобразил улыбку. На нем идеально сидел строгий черный костюм. Трехдневная щетина с проседью придавала ему особый шарм и подчеркивала мужественность его лица с глубоко посаженными карими глазами, носом с горбинкой и подбородком с ямочкой.
«Это же Глеб Адский! Не может быть, или может? Грузин? Его все называли так – Грузин, он родился и долго жил в Тбилиси, в Космос приехал, когда в Грузии случилось стихийное бедствие – наводнение. Рассказывал, что дикие звери по улицам Тбилиси бродили, преодолевая водные преграды, они как - то вырвались из клеток зверинца в разгар стихии…» - вспомнилось Малышкину.
Глеб был евреем по прозвищу Грузин. В Космос из Тбилиси приехал через Украину. Хотел остаться в Одессе, где хозяйничал на посту губернатора бывший президент Грузии, сбежавший из своей страны и объявленный в розыск, как преступник, новыми властями. Но в Одессе еврей по прозвищу Грузин при беглом бывшем президенте Грузии, нашедшем приют под крылом проамериканского лидера Украины, откровенно говоря, не прижился. Приехал в Космос в 2015 года, приблизительно – в конце весны или в начале лета…
«Но как Грузин сюда попал из Космоса?» - задумался Гоша и сам себе ответил вопросом на вопрос – «А как я сюда попал из 21 века? А как я встретил в Космосе в свое время старьевщика с похищенным в 1917 году талисманом Пушкина?» И глянув на подсудимого капитана Беляева, словно витающего в облаках, сделал в уме глубокомысленное философское заключение: «Если бы на все вопросы люди нашли ответы, на что бы они надеялись? И как бы жили без надежды? Если мир спасет красота, то это красота надежды, веры и любви…»
- Волшебно. Адвокат Желеховский – просто сказочный маг в своем деле! – восхищался Аркадьев мастерством экс - сенатора с множеством регалий, титулов и, фигурально выражаясь, скелетов в собственном шкафу, безоговорочно победившем кудрявого желторотого обвинителя, ошарашенного логикой язвительной речи хорошо образованного циника с внушительным послужным списком в юридической и политической карьере при двух последних российских императорах. – рассуждал Аркадьев.
Это был тот случай, когда опыт адвоката имел неоспоримое преимущество, а юность обвинителя вынуждена была признать правоту мудрой защиты. Словом, когда председатель суда – малоприятный человек с жирной бородавкой на верхней губе под большим носом в мантии объявил об окончании заседания и зачитал приговор, решение никого не удивило. «Суд постановляет: Гражданина Беляева Антона Платоновича оправдать…» - эти слова судьи зал встретил дружными аплодисментами.
- Последний триумф Фемиды в Российской Империи, - иронично произнес Грузин, приблизившись к Гоше на расстояние полшага.
- Это предсказание? – спросил Малышкин.
- Воспоминания…- загадочно ответил грузинский еврей Глеб Адский. – Есть право силы…
- Есть еще сила правоты, я в это верю, как в Бога!

8.Игры разума

Учитель всю ночь искал выход из лабиринта. Как он туда попал? Когда стирается грань между параллельными мирами, начинаются такие игры сознания, что можно забрести куда угодно – в любое временное, территориальное пространство. В такие космические дали, какие не снились самым отважным, решительным астронавтам. Воображение не признает суверенитетов, границ, ограничений, придуманных по законам формальной логики разумными существами на обетованной планете Земля.
А все началось с того, что Малышкин удобно устроился в уже привычном кресле напротив портрета княгини Волконской на стене, закрыл глаза, словно задул свечи в комнате, точно вышел через окно в аттракционе «Параллельный мир» в Космосе, пошел по незнакомой дороге, но вскоре понял, что заблудился и начал искать выход…
Не нашел. Испугался, как маленький мальчик, потерявшийся на вокзале. И вдруг услышал знакомый уверенный голос с чуть уловимым кавказским акцентом: «Вы кого - то ищите, или что - то потеряли, господин Малышкин?» Учитель растеряно ответил: «Себя!» Малышкин явно обрадовался, что он был не один. «Вы здесь, товарищ Адский? Вы что следите за мной? Вы как сюда попали, черт возьми? Вы знаете, куда теперь идти? В какую сторону? Где выход? Мы случайно не в лабиринте?» В ответ Малышкин услышал монолог Глеба Адского, в котором было что угодно, но не ответы на заданные учителем вопросы. Глеб Адский вкрадчивым тоном коварного искусителя демонстрировал ораторское мастерство, и казалось, что сам бес говорил учителю: «Нет мира, в котором люди знают, куда идут. Они думают, что их ведут те, кто знают, но это заблуждение. Всегда приятно думать, что для кого-то ты важен, кто-то озабочен твоей судьбой и непременно выведет тебя куда надо. Но лидеры – это порождение революционных и эволюционных процессов, а не их первопричина!» Учитель обреченно спросил: «Мы никогда не найдем верный путь? Так и будем бродить неприкаянными в лабиринте Вечности?» Адский самодовольно ухмыльнулся: «Вы опять ничего не поняли, учитель! Процессы, происходящие в нашем мире, носят глубинный характер. Они сопоставимы с появлением письменности. Человечество оказалось на новом этапе развития цивилизации. Современный образ мышления всё ещё линейный. Что это значит? Попробую объяснить. Всё, что мы делаем, имеет начало, протяжённость процесса и конец. Такое представление о нашей деятельности привнесла в сознание людей письменность. Но, думаю, мы постепенно отходим от такого мышления. Дети в 21 веке, растущие с айфонами, компьютерными планшетами, будут иметь иное мышление. Какое? Всё, что могу сказать, так это пока только то, что оно наверняка будет не линейным, а похожим на то, что каждый из нас может испытывать во время просмотра фильма в кинотеатре 3D…»
Учитель открыл глаза. Глеба Адского в полутемной комнате не было. Только портрет знатной дамы на стене едва высвечивался пульсирующими язычками горящих свечей в подсвечниках…
Утром на набережной Фонтанки вытянулась длинная очередь невзрачно одетых людей. Как оказалось, то была очередь за продуктами. Учитель где - то в хвосте этой живой ленты, уходящей за угол четырехэтажного дома, заметил девушку, похожую на Марго. Пригляделся. Понял, что обознался. Рядом с девушкой стоял старик с крысиной внешностью, как давно пропавший из виду Партнер, то есть Михаил Шустрый, точнее – Мойша Шустерман. Малышкин хотел подойти поближе, рассмотреть лучше, но не успел: грузовик с революционными солдатами перегородил ему обзор, а когда проехал, Шустрый ретировался, как сквозь землю провалился…
«За мной, я знаю, где партнер!» - услышал Малышкин голос капитана Беляева прежде, чем офицер прошмыгнул мимо него в проходной двор. Учитель прибавил шаг, стараясь не отстать от капитана. Беляев казался уверенным в себе человеком, знающим, куда и зачем спешил. В какой - то момент он бросился бежать с криком: «Стой, не уйдешь, держите вора!» Учитель пустился изо всех сил в погоню вслед за Беляевым. Но физически он был не столь быстрым и выносливым, чтобы успеть за молодым военным и естественно скоро безнадежно отстал. Выбежал на Дворцовую площадь, огляделся по сторонам, тяжело дыша, и понял бессмысленность своего отчаянного забега. Малышкин делал глубокие вдохи и выдохи, пытаясь восстановить дыхание. Ноги перестали слушаться, будто окаменели. Но было не столько тяжело от усталости организма, сколько от бессилия и ощущения беспомощности. «Этот старик - старьевщик оказался не по годам Шустрым в прямом смысле…» - подумал Малышкин. Он разглядывал Дворцовую площадь с любопытством заезжего туриста, размышляя о том, куда мог подеваться человек здесь, если был, как на ладони…
Учителю вдруг подумалось о том, что он стоял на площади (невероятно, но факт!) за несколько недель до исторического штурма Зимнего Дворца. Он рылся в глубинах своей памяти и вспоминал подробности, описанные в учебниках российской истории. Ему было приятно осознать, что хоть он и не бегун, но интеллектом не обижен. Учитель смотрел на всем известные памятники архитектуры и размышлял: «Южный фасад Зимнего Дворца выходит на Дворцовую площадь. Собственно потому ее и назвали Дворцовой – эту площадь. Давненько это было, еще при царе Горохе. Не буквально, конечно. Царя Гороха на Руси никогда на самом деле не было, разве что в сказках. Хотя я и русских сказок таких не припоминаю. У Пушкина таких сказок точно нет. Да и у других классиков тоже. А у кого есть? Неправильно поставлен вопрос. Правильный вопрос – кто основал Дворцовую площадь и создал Зимний Дворец? А кто брал Зимний в октябре 1917, то есть возьмет через считанные дни? Ответ знает любой школьник в Космосе…»
Голос капитана Беляева за спиной Малышкина заставил обернуться Георгия Георгиевича:
- Упустил я старьевщика, он исчез, испарился в воздухе. Но я обязательно найду его, Петроград – город большой, но я знаю в нем все укромные места. А мой давний знакомый господин Савинков ориентируется в этом городе еще лучше, чем я. И он уже обещал нам содействие в поиске старьевщика.
- Честь имею представиться, Савинков Борис Викторович!
- Малышкин Георгий Георгиевич, учитель, филолог. А вы, Борис Викторович, чем изволите заниматься?
- Борис Викторович Савинков – известный журналист и писатель, был военным корреспондентом…- Беляев не успел договорить.
- Вы тот самый Савинков?! – обрадовался учитель. В его голове в очередной раз произошел сбой, как в компьютере, где перемешались все файлы. Малышкин не удержался и выплеснул из памяти все свои знания о легендарном участнике Белого движения, русском революционере и писателе, ставшим, по утверждению Википедии, самым известным террористом в боевой организации эсеров.
- Я вас знаю. Борис Викторович Савинков родился в Харькове в 1879 году. Учился в Варшаве, в Петербурге, за революционную деятельность привлекался к ответственности полицией. Принимал участие в подготовке нескольких терактов. Суд вынес смертный приговор …
- Я жив, вы же видите…
- Вижу. Меня это не удивляет. У нас никакие дела не доводят до конца…
- Мы доведем, чего бы нам это не стоило! – пообещал Савинков.
- Савинков вернулся из эмиграции, чтобы помочь Временному правительству во главе с Керенским, а я буду помогать Борису Викторовичу в качестве его личного адъютанта, я десять минут назад получил от него официальное предложение, - воодушевленно произнес капитан Беляев.
- Нас ждут великие дела! Россия сегодня, как никогда прежде, нуждается в настоящих патриотах, любящих родину больше жизни… - с пафосом заговорил Савинков, как на митинге перед строем белогвардейцев.
Но до Гражданской войны в сентябре 1917 года дело пока не дошло. Пройдет не более месяца и разочарованный эсер Савинков скажет своему адъютанту Беляеву: «Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского». И услышит в ответ: «Нельзя жить без царя в голове…»
- Один писатель из Киева говорил, что смерти нет. Вы согласны? – спросил учитель.
- Писатель? Из Киева? Кто такой? Там сейчас украинские националисты? Украинская центральная рада во главе с Михаилом Грушевским? Чего они хотят? Читал Грушевского, знаком с его теориями. Грушевский провозглашает этногенетическое различие украинского и русского народов и принципиальное расхождение векторов их развития. Он подчеркивает, что Украина – не Россия. Логика понятная. Но при этом господин Грушевский постулирует государственную преемственность украинцев как гегемона в отношении Киевской Руси. Нет ли здесь противоречия?
- Вы мне не ответили. Борис Викторович, вы согласны, что смерти нет?
- Я ее не боюсь, чтобы прятаться за мифами, как несмышленый малыш – за шторами перед грозой.
- Борис Викторович Савинков воевал! И смею заметить, сражался отважно! – уточнил Беляев.
- Убивал? Но ведь это…
- На войне, как на войне? А за что вы убили великого князя Сергея Александровича? Ради чего? Разве стоит губить свою душу в угоду дьявольскому соблазну навязать обществу свое представление о справедливости в мире людей?
Савинков не ответил, ускорил шаг и скрылся в проходном дворе. Беляев быстро последовал за ним. Малышкин остановился, а ему навстречу из проходного двора вышел Глеб Адский.
- Хорошая у вас компания в этом мире, господин учитель. Достоевского начитались, или Ницше? Потянуло к сильным противоречивым личностям – кающимся террористам? Так их и в нашем мире хватает в 21 веке, зачем надо было пускаться в это авантюрное путешествие с риском навсегда потерять свой реальный мир? Может лучше вернуться в свой Космос пока не поздно, учитель?
- А вы тоже не возвращаетесь, господин Адский? Не боитесь опоздать в свой мир?
- Я там был сегодня и вернулся за вами, не бросать же здесь вас одного.
- Вы что ходите туда - сюда, когда вам вздумается? Как вам это удается? «Волшебно» - сказал бы мой друг пушкинист Аркадьев. А я бы сказал, что вам бы в этом сам черт не помог.
- За просто так никто бы помогать не стал, но договориться и с чертом можно по сходной цене.
- По какой цене?
- Цена у черта всегда одна – бессмертная душа человека. И торг в этом случае не уместен. Черт не торгуется, не требует веры в него, он всегда есть рядом с нами. У человека есть выбор между верой и безверием, а «тайные знания» открываются только избранным…
Далее все происходило стремительно, как в голливудском фантастическом боевике: по улице промчался грузовик с вооруженными винтовками солдатами в открытом кузове, они, то ли салютовали, то ли беспорядочно стреляли в воздух в знак предупреждения. Все это было похоже на погоню. Но за кем? Когда грузовик проехал, из подъезда дома напротив проходного двора выскочили двое мужчин с наганами в руках, один из них направил дуло в сторону Малышкина. Учитель узнал его, это был старьевщик. «Шустрый, верните талисман Пушкина в Пушкинский музей и ступайте с Богом! Никто не станет вас преследовать, я обещаю…» - крикнул учитель. Раздался выстрел, как хлопок. Пуля просвистела мимо цели, упала где - то в проходном дворе, где пытался утолить жажду дождевой водой из большой лужи усталый одинокий бездомный лохматый пес с умными грустными большими глазами. «Хорошо, что собака уцелела!» - почему - то подумал Малышкин. И только потом заметил, как Глеб Адский вытащил из кармана пистолет, сунул его в руку учителю со словами: «Стреляйте! Не дайте уйти вору…» Учитель замешкался, испугался, увидев оружие в своих руках, направил пистолет на старьевщика, но не нашел в себе воли на выстрел, не смог нажать на курок. И как в оцепенении смотрел на убегающего старьевщика в черном, похожего на большую крысу…
Когда к учителю приблизился городской патруль, Глеба Адского уже и след простыл. Рядом с Малышкиным был только пес из проходного двора. Трое военных с винтовками подошли к учителю,
- Сдайте оружие, предъявите документы – приказал один из них.
«Бог уберег от греха! Я не выстрелил, никого не убил, спас свою душу! Но я и не мог никого убить, ведь смерти нет! Или есть? Кто ответит?» - вырвался поток сознания из обезумевшей от растерянности души учителя.
Малышкин почувствовал, что кто - то толкнул его в бок. Он будто опомнился, лежа на чем - то жестком, вроде тюремных нар.
- Ты как сюда попал, фраер? – задал вопрос Малышкину молодой человек уголовного вида.
- Я где? Вы кто?
Разноголосый хохот в душном тесном помещении с низким потолком и решетками на окнах вернули учителю способность как - то осмысливать происходящее и размышлять.
- Я что в тюрьме?! – испуганно произнес учитель, попытался подняться на ноги, ударившись головой об верхнюю койку. Нары имели верхние и нижние места, как в казарме. Но Малышкин это заметил лишь после того, как стукнулся и еще больше развеселил публику.
Дверь открылась, вошли люди в форме и вывели учителя из полутемного, пахнущего сыростью, как в подвале помещения. Георгий Георгиевич почувствовал себя кем - то вроде графа Монте - Кристо, вырвавшегося на свободу из казалось бы безнадежного заточения и неизбежной судьбы пропавшего без вести героя в лабиринте Вселенной…

9.Чувство реальности

Учитель пока шел по длинному слабо освещенному коридору, держа руки за спиной подобно арестантам под конвоем, о многом успел передумать. В последнее время он ловил себя на мысли, что почти перестал различать грань между своими фантазиями и реальностью. Раньше ему казалось, что хоть и прослыл в своем Космосе мечтателем, фантазером, человеком «не от мира сего», но в принципе был вполне нормальным, социально адаптированным и практически никому не доставлял особых беспокойств. Да и как он мог кого - то тревожить, если был по своей природе интровертом.
В полном смысле, как по толковому словарю: «человек, психический склад которого характеризуется сосредоточенностью на своем внутреннем мире…» Это правда никогда не мешало Малышкину добросовестно выполнять свои учительские профессиональные обязанности. Свой предмет он знал хорошо, любил филологию и мог часами рассказывать «о языке Пушкина», вдохновенно цитировать русских классиков в стихах и прозе, иногда даже казалось, что ему не очень нужны были для этого ученики…
Нередко учитель так заводился на своих уроках, что и школьники теряли чувство реальности и представляли себя публикой в театре, а своего учителя литературы знаменитым артистом, читающим на сцене стихи Пушкина, и потому нередко в классе звучали аплодисменты. Школьные учителя, коллеги Малышкина перешептывались, завидовали ему, зло и ехидно подшучивали над ним: дескать, ему бы на большой сцене блистать, мог бы в Москве в кино сниматься, как народный артист Василий Лановой, а не в Космосе учительствовать за мизерную зарплату в провинциальной школе. Учитель старался быть выше мелочных обид сослуживцев, хотя с его малым ростом было трудно возвыситься над чем - то, или над кем - то. Спасала самоирония. Он не боялся пошутить над собой и этим обезоруживал недоброжелателей. «Я знаю, что я – не Гоголь, но я и не хожу гоголем в отличие от многих других, потерявших чувство реальности, и черт знает, что о себе нафантазировавших…» - говорил Георгий Георгиевич в своем Космосе…
А сейчас он шел и старался вспомнить все до мельчайших подробностей, что приключилось с ним до того, как он оказался заключенным в этом странном месте, похожим, на казематы времен средневекового феодализма. Не получалось, поскольку ему трудно было на чем - то сконцентрироваться. Думалось как - то бесконтрольно, мыслительный процесс происходил стихийно, словно река вышла из берегов. Поток сознания проносился, будто со скоростью ветра и отзывался в голове гулом с обрывками фраз. «Надо за что - то зацепиться, за нечто реальное – запах, цвет, голос…» - подумал учитель и вспомнил голос писателя, когда - то расстрелянного в Киеве. За что? За правду. Когда? Тогда тоже был феодализм, только назывался другими словами. Как? Олигархический капитализм. «Хрен редьки не слаще» - мелькнула мысль и рассеялась, как полоска света в приоткрытой двери. «Можно и не быть поэтом, но нельзя смотреть, пойми, как скрепит полоска света, прищемленная дверьми…» - выплыло из памяти учителя и ушло с очередным потоком его сознания. Так о чем писал тот писатель из Киева, за что конкретно его расстреляли возле дома? Учитель вспомнил целый абзац из последней публикации писателя, названной многими украинцами пророческой: «А какой транзит у этой страны — воистину перекрестье торговых путей! Значит, Украина просто нуждается в новом смысле жизни. Я называю эту новую разновидность украинской идеи «прагматичным национализмом». Для него совершено нормально, что в Украине в школах и органах власти будет два языка…»
Поток сознания Малышкина существовал как бы автономно:
«Как там говорится в пословице: в огороде бузина, а в Киеве дядька? Он был похож на Бориса Савинкова, этот киевский писатель – такой же категоричный, решительный, бесстрашный, только человечнее, добрее к людям. Скорее – пацифист, чем террорист. И не революционер, конечно. Он считал, что человеческая жизнь ценна сама по себе и не может, не должна служить разменной монетой в борьбе идеологий, смыслов, цивилизаций. Вот и я не смог выстрелить в человека, даже ответить выстрелом на выстрел у меня не получилось, как ни подбадривал меня Глеб Адский. А он ведь провоцировал, вложил в мои руки пистолет, как сам бес, или посланник Дьявола…»
Конвой вывел учителя на свет и поставил у стены. Напротив Малышкина выстроилась расстрельная команда с ружьями. Кто- то дал команду и прозвучали выстрелы. Учитель стоял лицом к стене и повторял, как сумасшедший: «Смерти нет! Смерти нет! Смерти нет!» Упал, потерял сознание. Долго не приходил в себя. Очнулся в больничной палате, лежа на кровати. Рядом сидела на стуле Марго в белом халате с вкусно пахнущим апельсином в руках. Она улыбалась.
- Вас трудно отличить от моей дочери Маргариты, когда вы улыбаетесь, товарищ Марго!
- С возвращением к жизни, товарищ учитель! Вы всю революцию проспали в октябре! Зимний взят, Керенский сбежал, Ленин взял власть вместе с большевиками!
- Вы рады, Марго?
- Революция победила, об этом мечтал мой прадед – декабрист…
- Об этом? Жизнь полна иллюзий, Марго. Иногда так трудно отличить свои мечты, фантазии от реальной действительности. Человеку хочется верить во что - то хорошее. И он верит. Ошибается, обманывается, разочаровывается, но находит всему объяснения, оправдания и снова верит. В то, что добро рано или поздно победит зло, как в сказке. А если не победит, кому нужна такая сказка? Вот политики и стараются быть нужными, рассказывают свои сказки про то, как добрые силы побеждают злые. Это длится десятилетия, проливается кровь, но всегда находится оправдание бесчисленных жертв войн, революций – это все делается из благих намерений…
- Вы видите иной путь? Как добиться справедливости, если не в борьбе добра со злом, учитель?
- А кто решает – что есть добро, и кого следует считать носителем зла? А если добро объявлено злом и наоборот? Кому можно верить? Я давно живу, но у меня нет ответов…
- Вас расстреляли холостыми патронами, помните?
- Теперь я тоже могу считать себя расстрелянным, но не убитым писателем, поскольку смерти нет?
- Не знаю. Я знаю только, что не хочу больше быть певицей. Это в наше время никому не нужно. Про писателей лучше спросить у Горького. Я устроилась на работу в секретариате в Смольном и Горький часто к нам заходит, могу похлопотать за вас, чтобы принял на аудиенцию…
- Благодарю, не стоит, я не рвусь в писатели, другим это больше нужно…
- А вам что нужно? Вам вообще что - то нужно? За что вас хотели убить эсеры? Вы что - то знаете о террористе Савинкове и сбежавшим вместе с ним адъютанте Беляеве?
- О Савинкове? Он сам о себе многое написал в своих книгах. А Беляева вы знаете лучше меня, как мне думается…
- Вы на что намекаете? Да, он мне нравился когда - то, но мы всегда расходились во взглядах. Он – монархист, я – социалистка. Между нами не было и не могло быть ничего общего. Да мало ли кому я симпатизировала? Мне, к примеру, нравился, как душевный интеллигентный человек, ваш приятель пушкинист Аркадьев, но он эмигрировал сразу после прихода к власти большевиков. Сказал, что хочет воссоединиться со своей семьей в Париже. Уверял, что в этом нет никакой политики, только семейные обстоятельства. Лжет как безродный хмельной купец в косоворотке, хоть и почтенный седовласый князь во фраке и пенсне…
- А как же талисман Пушкина? Кто его найдет и вернет в музей?
- Музей временно закрыт. Директор и почти все музейные сотрудники, как и преподаватели пушкинского Лицея, сбежали за границу. Я думаю, что и похититель талисмана Пушкина давно исчез из Петрограда. Какой ему смысл дожидаться экспроприации после победы большевиков?
- У него есть влиятельные друзья среди революционеров. В ресторане «Кюба» в сентябре он был замечен в обществе Феликса Дзержинского. Говорят, он и с Лениным лично знаком. По слухам, господин Шустрый – партнер Ленина по игре в шахматы. Владимир Ильич, якобы, так и называет этого человека с перстнем, украшенным изумрудом, на безымянном пальце – Партнер…
- Ресторан «Кюба» закрыт. Как и многие подобные заведения. И это правильно. Революции не нужны пережитки буржуазии…
- А что нужно?
- Новые революционные духовные ценности. Я оптимистка, мне нравится оптимизм пролетарского поэта Владимира Маяковского и его «Левый марш»: «Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним. Левой! Левой! Левой!»
Марго улыбнулась на прощание и ушла, оставив Малышкину рыжий апельсин, соблазнительно пахнущий весной в октябре…
Потом у Малышкина была партия в шахматы с Лениным и трудно сказать – наяву ли, в своем воображении, или во сне. Но Георгий Георгиевич помнил детали: Ленин, обдумывая ходы, перманентно делал глубокий вдох, открывая рот, как акула, выныривающая из глубин за кислородом, чтобы не утонуть. Хитро близоруко щурился, двигал свои пешки, фигуры и при этом успевал картавить, что было у него на уме в тот момент, хотя кто знает, о чем он думал, когда говорил учителю: «Вы неплохой шахматист для учителя литературы, батенька! Не ожидал от филолога такого знания дебютной шахматной теории. Партнер бы позавидовал, то есть товарищ Шустрый Михаил Михайлович. Мы его командировали сейчас в Харьков с мандатом уполномоченного по вопросам атеистической пропаганды. Он хоть и сын раввина, но убежденный атеист. А вы, товарищ Малышкин, к религии как относитесь? Бог есть, или его нет? Мне чрезвычайно интересно ваше мнение, как представителя, трудовой интеллигенции. Вот вы мне скажите честно и предельно откровенно, что вы думаете о вере в бога – это выдумки хитрых церковников, манипуляции сознанием темного безграмотного народа, или есть некие «тайные знания», открывающиеся постепенно и только избранным?»
Учитель пожал плечами и ответил вопросом на вопрос: «Правда ли, что Пушкин предсказал дату Октябрьской революции?»
Ленин встал, сказал: «Предлагаю ничью, позиция ничейная объективно. У белых есть некоторая инициатива, но черные имеют свои шансы на контригру с перспективой отдаленной проходной пешки…»
Ленинский анализ позиции убедил учителя, и он согласился с белыми фигурами на ничью.
Ленин зашагал по кабинету и выдал свой монолог, как на лекции в рамках всенародного ликбеза:
«Интересны предсказания Пушкина о развитии событий в России. Немного ошибся он (или его толкователи?) в дате Октябрьской революции, назван был 1920 год. Но в целом его прогнозы заслуживают внимания. В юности Пушкин учился у одной опытной цыганки – гадалки. Корни цыган уходят в Индию, поэтому им известны древние знания индусов. Александр Сергеевич тоже очень внимательно изучал науку древних, изложенную в книгах. Он оставил нам описание 64 типов людей, методов их определения и предсказания будущего…»
Учитель задал прямой вопрос Ленину: «Правда ли, что вы изучали, так называемую, пушкинскую космическую математику?»
И получил неоднозначный ответ: «Я ознакомлен с логической ритмологией Пушкина. Принял ее к сведению. Вывод – нельзя затевать серьезные преобразования, переустройство общества в периоды усталости, апатии народа, как это было в истории в средневековье при феодализме. А во время революционного подъема масс, на волне энтузиазма и веры в светлое будущее после революции, можно добиться многого, если действовать решительно и не затягивать процесс реформирования на долгие годы. Мне кажется, я расшифровал код Пушкина: «Когда к благому просвещенью…» И так далее в 7 главе «Евгения Онегина», где речь – о «философических таблицах…»
Нежданно - негаданно в рекордно короткий срок учитель стал своим человеком в Смольном, его так воспринимала охрана, да и все служащие, включая самых высоких чинов, ближайшее окружение революционных лидеров, да и сами вожди народа. Он им легко заменил Партнера, своего антипода с придуманным именем и фамилией – «Михаил Шустрый» вместо – «Мойша Шустерман». Учитель привыкал к этой своей новой роли в окружении революционеров и чем - то стал едва уловимо походить на бывшего питерского старьевщика, командированного новой российской властью с мандатом пропагандиста – атеиста в Харьков, в город, возникший из «Дикого поля» казаков - разбойников…
«Туда ему и дорога – в «Дикое поле» этой вороватой крысе…» - думал о Партнере учитель, ставший новым шахматным партнером для Ленина и компании высокопоставленных большевиков, поддержавших революцию ученых и творческих деятелей.
Однажды Малышкину довелось играть в шахматы с писателем Горьким, меньше известным по своей настоящей фамилии – Пешков. Учитель отметил про себя, что играл он хуже Ленина, ошибался в дебютах, но решил не обижать писателя и предложил ничью в позиционно выигранной партии. Горький согласился, сказав при этом: «Хорошо, хоть у меня и лучше позиция…» Учитель ехидно заметил: «У вас другой угол зрения, вы большой писатель!» Горький – Пешков воспринял слова Малышкина, как комплимент, не почувствовав подвоха. Сказал: «Вы тоже будете писателем, я выдам вам специальный мандат от имени союза писателей и вперед, творите…» Учитель робко уточнил: «Что творить?» И получил, как сейчас принято говорить, карт - бланш: «Творите, что хотите…» Потом надолго задумался, закурил трубку, словно вспомнил что - то чрезвычайно важное. Не публичное, даже – тайное и громко добавил, делая ударение в словах на букве «о»: «Хорошо, когда все можно творить, что кому хочется, только творите по совести, честно, без обмана». У Малышкина было еще много вопросов, но он вспомнил из школьной программы по русской литературе за 2015 год афоризм о том, что писатель ставит вопросы, а не отвечает на них, и решил более не беспокоить классика…
Учитель был вхож с официальным «мандатом писателя» во все кабинеты. А все началось с того, что кто - то видел его в обществе Марго. Сделал какие - то свои выводы, пустил, как говорится, «утку». Она всех и облетела, да, как водится, в подобных случаях, еще и, метафорично выражаясь, потомство вывела в виде слухов. В наше время эти сплетни назвали бы модным словечком из американского лексикона «Fake», что по - английский означает – «фальшивка», или «подделка». Но в первой четверти 20 столетия русскоязычные революционеры больше рассчитывали на спонсорскую поддержку Германии, чем Великобритании, поэтому, говоря современно, в тренде был тогда немецкий язык, а бедствующей Америке и вовсе было не до нас, ей надо было со своими проблемами разобраться во всех своих штатах. Поиски собственной идентичности – штука взрывоопасная в социальном смысле. Одно дело провозгласить популистские лозунги, объявить всех единой политической нацией – американцами, к примеру. С общими для всех граждан государственными правилами: языком, культурой, историей и т.д. Но как быть с природными различиями? Генетические законы американского ученого Менделя не отменяются Госдепом США – это аксиома…
Но в том - то и дело, что в начале 20 века человечество еще не открыло многих «тайных знаний» Мирозданья, и не имело понятия о возможном существовании, например, виртуальных миров с коммуникативной связью в разных режимах времени - от «on-line » до «email»…
В какой - то момент Малышкин решил, что он настоящий писатель, а не только по мандату от Горького. И начал пытаться творить, как советовал ему классик – «по совести, честно, без обмана». Но получалось как - то неловко, в голову лезли цитаты из чужих публикаций в разных жанрах. И порой – из книг известных авторов разных эпох – от Горького до Бузины…
Учителю вспомнились слова из публикации киевского писателя перед его расстрелом националистами – террористами в 2015 году: ««Пускай другие, лишенные фантазии народы, скопом идут банальным путем общечеловеческих ценностей. Или ищут особый путь, как Россия. Мы выбрали самое сложное — тупик…»
«Любят – не смотря ни на что, ненавидят всегда за что - то конкретно, писатель Олесь Бузина вполне заслужил неравнодушие людей, одни его любят, другие ненавидят. А меня?» - задался вопросом Малышкин. И в очередном его потоке сознания обнаружилась любопытная мысль. Она зацепилась за память, как коряга за булыжник на мелководье. Взволновал филолога риторический каверзный вопрос: можно ли рассчитывать на общественное внимание с мандатом писателя, или необходимо еще что - то кроме официального документа с подписью должностного лица и круглой печатью? «Возможно, нужен яркий литературный псевдоним?» - неуверенно предположил Малышкин, но твердо решил теперь всем представляться, как «писатель Гоша Учитель». Ему показался этот выбор литературного псевдонима незабываемым и потому удачным…
О чем писать? Над этим вопросом задумываются все начинающие, так сказать, творцы. Гоша Учитель не стал исключением. Он долго бродил по Невскому проспекту, старательно подмечая отличительные детали питерских реалий после победы пролетарской революции. Но ассоциации у новоявленного писателя по мандату возникали неожиданные для него самого, как из другой реальности, иного времени, альтернативного мира. И почему - то в голову лезли странные слова из чужой речи, то ли фантазии, то ли воспоминания, то ли предсказания. Но перейдя дорогу, споткнувшись, он смачно выругался и назвал выступ, окаймляющий край тротуара, бордюром. Так называют его кто угодно, но не аборигены – питерцы. Писатель по мандату привлек внимание человека в черной одежде – это был Глеб Адский с газетой свернутой трубочкой.
- Вы откуда здесь взялись? – удивился Гоша
- Вы стали писателем по мандату, поздравляю!
- Вы так внезапно появляетесь, исчезаете, что кажетесь не реальным, мистическим, то ли призраком, то ли видением, то ли моим воображением, то ли сном…
- Учитель, не играйте в слова, неосторожное слово несет смертельную опасность, как пуля…
- Я помню, как в моих руках оказался пистолет, когда в меня стрелял старьевщик с похищенным талисманом Пушкина…
- Вы не нажали на курок, а зря. Врагов надо уничтожать. Таков закон естественного отбора: сильный выживает, слабый погибает. Так устроен мир, таким он был всегда, в любые времена…
- Вы, помнится, что - то подобное уже говорили о праве силы, а я верю в силу правоты, в справедливость, в мудрость Творца, создавшего правильный мир, в котором все будет правильно, как бы люди его не портили своей глупостью и малодушием…
- Не будем спорить, все равно каждый останется со своими иллюзиями…
- Иллюзиями? А что есть реальность? Революция – это реальность, или тоже иллюзия? Пролилась кровь, меня самого случайно схватили, поставили к стенке, расстреляли, правда, патроны оказались холостыми…
- А на Украине в 2015 году за чисто питерское слово «поребрик», что означает «бордюр», вас могли обвинить в сепаратизме, а там – по приговору революционного, то есть майданного суда…
- Я не хочу говорить о политике. Политика переменчива, но есть «вечные ценности»…
- Вот и пишите о «вечных ценностях», раз уж у вас есть мандат. И, если хотите реально стать писателем, не бойтесь честных слов, хоть они и несут в себе опасность. В конце - концов, творить – не казаться, а быть. Вот и подумайте, как в известной пьесе: быть или, ну ее к черту, эту проблему выбора…
Глеб Адский сунул в руку Гоше Учителю номер газеты из Космоса и сразу же скрылся, словно испарился в воздухе на фоне безлюдной Невской набережной, словно на черно - белой фотографии между Революцией и Гражданской войной…
Учитель развернул газету и увидел фотографию своей дочери Маргариты с текстовкой: «Чемпионка Космоса по шахматам – отличница исторического факультета МГУ…»
Дочь Гоши была удивительно похожа на молодую княжну Марго, ставшую убежденной революционеркой своего времени…

10.Горький и Учитель

С Алексеем Максимовичем Пешковым, то есть Максимом Горьким Гоша Учитель, или Георгий Георгиевич Малышкин чуть не столкнулись в дверях дома №64 по Невскому проспекту, где раньше располагалась редакция газеты «Новая жизнь». Что - то с «Новой жизнью» у революционеров в 1918 году не получилось. И новая власть, не мудрствуя лукаво, закрыла «Новую жизнь» от греха подальше…
Вместо «Новой жизни» Горький открыл издательство «Всемирная литература». И набирал дееспособный штат литературных сотрудников, подобно набору троллей в 21 веке для участия в информационной войне с оппонентами в виртуальном мире. Главным критерием отбора было тогда и остается поныне – готовность выполнить любое идеологическое задание в меру своих литературных способностей без сомнений и лишних вопросов.
- Вы нам нужны! – сказал Горький Учителю, и этого было достаточно, чтобы удачливо началась литературная карьера Малышкина в набирающем силу молодом быстро растущем издательстве…
Бытовые и прочие вопросы Гоша Учитель даже не успел почувствовать, осознать, так легко и мгновенно они были сняты по распоряжению основателя издательства – писателем Максимом Горьким.
Гоша Учитель что - то пробовал писать по заданию редакции, в основном – предисловия, рецензии на рукописи разных малоизвестных начинающих авторов, занимался почтовой перепиской и другой рутиной работой неизбежной, необходимой, но не очень заметной, неблагодарной в любом издательстве. Это как в концертном зале: кто - то таскает рояль, а кто - то на нем играет…
Ситуация изменилась после переезда издательства «Всемирной литературы» в дом 36 по улице Моховая. Алексей Максимович приходил сюда почти ежедневно, и лично поручал какие - то важные творческие задания Гоше Учителю. Читал его тексты, отмечал хороший слог, подбадривал, называл «литературной надеждой нового поколения, помогал советами.
По совету своего наставника и покровителя Горького Гоша Учитель завел личный дневник. И каждый вечер записывал в него: факты, впечатления, комментарии, философские размышления, отдельные мысли, возникшие по какому - то поводу…
Однажды он записал: «Все хотят знать правду о других, и никто – о себе…»
Появилась и такая запись: «Все думаю над вопросом – о чем писать? А главное – зачем? Мало ли у кого волей случая может оказаться «мандат писателя», так что сразу лезть в графоманы за гонорарами и славой, расталкивая всех остальных в литературной толпе? А как же предостережение Пушкина: «Служенье муз не терпит суеты…»? О чем писать? На этот вопрос тоже есть ответ у Пушкина. Вспоминаю летописца Пимена из «Бориса Годунова»:
«Описывай, не мудрствуя лукаво,
Все то, чему свидетель в жизни будешь»…»
Об издательстве Горького Учитель писал в своем дневнике так: «Вокруг издательства объединилась большая группа литераторов, призванная осуществить очень сложную кропотливую работу по подготовке новых переводов произведений зарубежной литературы, написанию вступительных статей к различным изданиям. Для сотрудников издательство организовало творческую студию, в которой изучалась теория и практика поэтического искусства, художественной прозы и критики. Студия вела свои занятия – семинары и лекции – в отдельном помещении (в доме 24 по Литейному пр.). Вечера и лекции проводились так же в помещении самого издательства, в здании Музея города (Аничков дворец) потом в доме искусств.
Музей города помещался в Аничковском дворце с 1918 года. При содействии Горького в бывшем великокняжеском дворце на Дворцовой набережной, 26, открылся Дом ученых. И здесь был не только клуб для научных дискуссий, но и общежитие, и продовольственная база, обеспечившая с помощью правительства усиленное питание людей научного труда. Наиболее значительным начинанием писателя в театральной области была организация, совместно с А.В. Луначарским, А.А. Блоком и М.Ф. Андреевой, Большого драматического театра, существующего на набережной реки Фонтанки в доме 65. Это здание, построенное архитектором Л. Фонтаном, было уничтожено пожаром в 1901 году, но затем снова восстановленным. Театр был задуман как «театр трагедия, романтической драмы и высокой комедии»… Горький – писатель от Бога, обладающий к тому же божественным даром созидателя, организатора, или лучше сказать Творца…»
Учитель писал, как увлеченный биограф Горького. Понимал это. Видел разницу между языком протокольным и художественным. Но успокаивал себя тем, что лучше быть репортером, чем вралем и троллем, как некоторые революционно возбужденные господа - товарищи из разных времен, словно из фантастических «параллельных миров», существующих в головокружительных космических далях настоящих мечтателей и фантазеров. Как обыкновенный школьный учитель из Космоса, о котором все и везде говорят, что он – «не от мира сего»…
Газету с фотографией Маргариты из Космоса Малышкин прочитал, как долгожданное письмо из дома – от первого до последнего слова, а потом еще и несколько раз перечитал. «Дьявольски хитер этот Глеб Адский. Специально подсунул мне газету, чтобы я ностальгировал, страдал, рвался домой и забыл о том, зачем я здесь сейчас в этом страшном 1918 году. Ему сам черт – нипочем, этому еврею по прозвищу Грузин, он пересекает границу Времени проще, чем простые смертные переезжают из деревни в город. Но как ему это удается? Кто это знает? Бог?» - размышлял Гоша Учитель, чувствуя себя в этот момент творческой индивидуальностью масштаба, если не Горького, то Бузины…
А на рабочем столе в издательском кабинете перед ним лежали рукописи молодых авторов из литературной студии Горького. Учитель выбрал для начала фельетон некоего Виктора Юза. Суть была в том, что поп просил журналиста, чтобы его называли «товарищ-поп», ведь даже извозчика теперь зовут не иначе как «товарищ-извозчик». Но, журналист возражал, и получилась полемика на злободневную тему:
«— И не просите, батюшка. Никак не могу. Обидно... Для товарищей. Ведь если всякого товарищем звать, так слово «товарищ» ругательным станет...
— Так, значит... Господи!.. Что же это?.. Значит, извозчик и тот достойнее священнослужителя?..
— Ничего не поделаешь, батюшка! Такое положение. Против извозчика ничего не скажешь... Ну, груб. Однако извозчика встретить не только не дурная примета, а даже в некотором роде удача. А попа встретить — самая дурная примета. Сами знаете, батюшка!.. Уж вы меня извините, батюшка, а оставайтесь лучше батюшкой! Батюшки всякие бывают... А «товарищ» это дело другое... Заслужить надо, батюшка!..»
После фельетона, Гоша Учитель принялся за чтение стихов. Поэт Василий Князев предлагал для публикации такие строки:
«Товарищи, в негодовании слепом
Готовы вы все злое видеть в Боге, —
Не смешивайте Господа с попом:
У нас совсем различные дороги».
А смелый молодой человек, подписавшийся – «С.Гусев – Оренбургский» высмеял в своем стихотворении «Декрет» всю церковную реформу революционеров. В стихах было написано:
«Кратким росчерком пера
Церковь упразднили,
И убраться со двора
Бога попросили.
Очень просто: Бог землей
Правил многи лета.
И уволен на покой
Волею Совета.
К Богу прибыл делегат
И указ читает:
— «Ваш земной протекторат
Ныне отпадает.
Потрудитесь сообщить
Званье, чин и лета,
Также паспорт предъявить,
Иль мандат Совета.
Решено: реквизовать
Райские запасы,
Сейфы все конфисковать,
Опечатать кассы.
Храмы, скиты отобрать
В пользу бездомовных.
Всех монахинь повенчать,
И расстричь духовных.
Перешляпить клобуки,
Перефрачить рясы.
Тропари и кондаки
Петь на светски гласы.
Описать и взять к рукам
Все святые мощи.
И раздать их беднякам
Па приправу во щи.
Дух святой цензуровать,
И без сожаленья.
Меч Господень передать
Для уничтоженья.
Наблюдете учредить
За Марией – Девой,
А Адаму предложить
Развестися с Евой.
Жену Лота рассолить
И вернуть без спору,
И самоопределить
Содом и Гоморру...»
Вошел хмурый Горький. По всему было видно, что шеф явно не в духе. Усы и те стояли торчком, как гребень у бойцовского петуха перед петушиными боями. Алексей Максимович Пешков переживал трудное разочарование в Октябрьской революции и в революционерах, особенно в том, что касалось нетерпимости к инакомыслию и отношению к Богу.
- Работаете? Похвально. Что пишет наша пролетарская молодежь? Опять клеймит Бога, разоблачает попов по примеру старших товарищей? Я и сам считаю, что богоискательство надо на время отложить, не до этого сейчас…
Горький выразительно посмотрел на Учителя, но было бы ошибкой высказывать свое мнение, Гоша это почувствовал, промолчал. Алексей Максимович Пешков принадлежал к породе особых уникальных энергоемких индивидуальностей, кому вовсе не требуется постороннее участие. Ему нужны не собеседники, а слушатели. Учитель умел слушать, и это было в нем самым ценным качеством для Горького. Учитель слушал, не перебивая, показывая лишь своей богатой мимикой, что он весь, как одно большое ухо с умными все понимающими глазами…
Горький начал свой монолог тихо, как бы устало, но по мере его развития, голос оратора обретал силу, уверенность, а к финалу уже и вовсе блистал всеми красками, как рекламная цветомузыка на входе в аттракцион «Параллельный мир» в городском парке Космоса…
Максим Горький заполнял собой все пространство вокруг, как гигантский монумент на крохотной ладони площади. Учителю даже показалось, что у него галлюцинации, как это иногда случалось с ним, когда он еще позволял себе напиваться в Космосе до чертиков. Но одно дело – спьяну дома после работы перед выходными, и другое – в трезвом уме в чужом мире в опасное время революционных перемен, когда и без того безумство правит бал…
Горький говорил:
- В мире очень мало вещества, способного действенно мыслить, обогащать жизнь новыми идеями в области науки и техники, улучшать и украшать ее осмысленным трудом... Из тела каждой страны, участвующей в катастрофе, война ежедневно вырывает куски лучшего, наиболее здорового мяса, выплескивает на обезображенную землю ценнейшую кровь, разбрызгивает по грязи творческое вещество мозга…
Малышкин слушал, но думал о своем: «Эти слова прозвучали бы актуально и в 2015 году. А что изменилось? Войны, революции, кровавая непримиримая борьба разных идентичностей за свои идеалы и своих идолов, объявленных богами…»
Горький продолжал:
- Сатана — великий революционер. Это он стоит за революционными течениями Средневековья, а может быть, и нашего времени…
Учитель представил себе лицо Грузина: «Революции всегда нужен свой циничный эгоцентричный вождь, готовый брать на себя все преступления во имя революционной целесообразности и любой ценой защищать свою власть, как Сатана, а при случае – подменить собой Бога…»
Горький резюмировал:
- Ложь — религия рабов и хозяев. Правда — бог свободного человека…
Учитель, как филолог, безусловно, знал эту цитату из горьковской пьесы «На дне», но предусмотрительно опять промолчал, отдавая все - таки себе отчет, что он не Ленин, чтобы спорить с Горьким о том, что во все времена волнует людей. Откуда человек? Что такое жизнь? Как она началась на земле? Есть ли у нас душа? Что такое душа? Малышкин задумался, пытаясь найти ответы на эти вопросы, вспомнив о переписке Горького с Лениным в объеме новейшей всероссийской школьной программы, переписанной после долгого правления либералов, навязывавших под контролем американцев и их союзников свои догмы. Они называют «европейскими и американскими ценностями» безбожные мерзкие пороки, провозгласив нравственный нигилизм и свободу от общечеловеческих норм морали. Однополые браки стали юридической нормой во многих безбожных странах, попавших, судя по всему, в зону влияния Сатаны. «Темные силы» всегда побеждают там, где нет веры в Бога, и есть сомнение в чудесное спасение Творцом живой человеческой души…
Учитель помнил слова Горького, адресованные большевикам: «Бога у вас нет, вы еще не создали его. Богов не ищут, — их создают». И письмо Ленина Горькому: «Богоискательство, — писал он Горькому в ноябре 1913 года, — отличается от богостроительства, или богосозидательства, или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего... Всякий боженька есть труположство — будь это самый чистенький, идеальный, не искомый, а построяемый боженька, все равно... Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость...»
Горький, точно прочитав мысли Гоши, строго сказал:
- Получив послание Ленина с его страстными рассуждениями о Боге, я написал в ответ: «Владимир Ильич, Ваш духовный отец — протопоп XVII века Аввакум, веривший, что дух святой глаголет его устами, и ставивший свой авторитет выше постановлений Вселенских соборов». А потом и вовсе перестал отвечать на письма Ленина. Переписка прервалась на тему о боге, а сейчас какая необходимость об этом говорить? Кто верит – для него бог есть, кто не верит – бога нет. Справедливо?
Учитель поспешил согласиться:
- Справедливо.
Малышкин не был убежден в справедливости, но не привык спорить с классиками…
Ему на ум пришла горьковская «Песня о Буревестнике»:
«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.
В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах... Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!»
Это было, как предчувствие Учителя большой войны. Гражданской…

11. Любовь как религия

В какой - то момент Гоша Учитель поверил в свои писательские способности настолько, что начал что - то не то сочинять, не то вспоминать…
Он не мог бы при всем желании определить точно ту грань, за которой заканчивалась мистика и начиналась реальность, где было общее всенародное отечественное историческое прошлое, и как проходила его лично персональная линия судьбы. Но мысли его блуждали вокруг понятия «религия», а чувства пьянили, как шампанское. Такое, наверное, испытывают влюбленные поэты. Он видел перед собой черты своей дочери Маргариты, потом – жены, а после – Марго, и наконец – колдовской воображаемый образ из подсознания фантазера Малышкина, словно оживший литературный персонаж – любимая женщина Мастера Маргарита. Та самая загадочная Маргарита из мистического романа Булгакова…
Гоша вспомнил, что его жена выросла в семье с глубокими религиозными традициями, ее прадед был архимандритом, а семь поколений до него – служили Богу в разных христианских приходах, как рядовые волонтеры Творца без церковных чинов и отличий. Георгий Георгиевич, как опытный знаток русской литературы с университетским образованием филолога, увидел мистическое сходство в некоторых биографических фактах своей супруги с женой мистика, создавшего литературную Маргариту. Была ли Елена Сергеевна Булгакова для писателя Михаила Афанасьевича Булгакова прототипом образа Маргариты? Этот вопрос надолго заставил задуматься Гошу Учителя. Он отрывочно вспоминал о писателе Булгакове. Потом – о романе «Мастер и Маргарита». После – о Елене Сергеевне Булгакове. И, в конце концов – к тому, что было схожим в ее мировоззрении с супругой Гоши Учителя. Они обе относились к любви как к религии. Готовы были к самопожертвованию. Видели вещие сны. Не терпели шуток и легкомыслия по отношению к христианским консервативным ценностям, обряду погребения, памяти усопших и видениям, снам…
Гоша с женой были почти ровесниками. Дочь Маргарита – на чуть более тридцати лет моложе. Елена Сергеевна пережила своего мужа Михаила Афанасьевича Булгакова на 30 лет, записывала свои сны о нем, обнародовала «Письма на тот свет». Кто - то из знакомых коллег Малышкина заметил, что Елена Сергеевна уходила в свои сны, как на свидания с любимым…
Когда - то Елена Сергеевна Булгакова откровенно призналась, что отдалась бы дьяволу ради публикации «Мастера и Маргариты»…
Всякий раз стоило Малышкину только подумать о «темных силах», как рядом с ним появлялся Глеб Адский – вполне обаятельный такой миловидный с интеллигентными манерами не старый на вид с глубокими глазами, как черные колодцы.
- Вы слышали новость? Война началась!
- Где?
- Везде!
- За что?
- За правду!
- Против кого?
- Против тех, у кого «своя правда», другая, в которую они верят …
- А разве бывают разные правды? Тогда что такое ложь?
- Ты задаешь мне слишком много вопросов, но я не знаю всех ответов обо всем.
- А что ты знаешь, Адский?
- Я знаю, что война – это ад! Я видел, мне не страшно, а ты проверь…
- Что проверить?
- Все.
- Как?
- Иди куда идется, фантазия пройдет, реальность останется. Это и будет правдой – то, что останется.
- Когда?
- Когда еще что - то останется в твоей жизни…
- От чего?
- От веры, надежды, любви…
- А если ничего не останется?
- Значит, тебя больше нет.
- Я умер?
- Называй, как хочешь. Кто - то говорит: «Герои не умирают!» Другие кричат: «Смерти нет!» Все надеются, все пытаются верить, все хотят найти успокоение от своих страхов неизведанного, непостижимого, тайного. И лезут в пекло ада войн, сами не зная толком за что.
- А если знают?
- Те, кто что - то знают, они идут своим особым путем, у них нет выбора, они не сомневаются в своей вере. Вера выше правды. А любовь как религия…

12. СССР – Свободные Сеансы Спиритизма России
Учителю привиделся СССР. Только обновленный, это уже был не государственный монстр, выросший на обломках самодержавной Российской Империи. Старая аббревиатура «СССР» с новым семантическим наполнением означала – «Свободные Сеансы Спиритизма России»…
Будто бы Георгий Георгиевич был приглашен в помещение Пушкинского музея Петрограда на сеанс спиритизма. В бывшем кабинете директора, приспособленном после Октябрьской революции под актовый зал, собралась весьма странная компания: романтичной наружности нищенствующая творческая среда из питерских поэтов, художников, артистов, искренних сторонников новой власти из числа бывших высокородных дворян и всяких жуликоватых авантюристов – бывших купцов, торгашей разного калибра. Малышкину в этом обществе отвели почетное место за столом между княжной – революционеркой Марго и старьевщиком – комиссаром Шустрым. Напротив Учителя с мандатом писателя сидел Глеб Адский, как обычно в черной одежде. Вокруг сновали люди с одухотворенными лицами, словно ожидали какого - то чуда, чуть ли ни второго пришествия Творца…
Грузин скомандовал: «Можем начинать, если все готовы. Зажгите свечу, уберите лишний свет, приготовьте блюдце, я вызываю дух…»
Сеанс спиритизма проходил при полумраке, как это было принято в тайном кружке «СССР», о котором, конечно же, знали большевики – безбожники, но не препятствовали «Свободным Сеансам Спиритизма России», считая их в чем - то полезными. «Пусть лучше общаются со своими духами – призраками, чем с реальными врагами, сепаратистами, и прочей «контрой»!» - рассуждали большевики.
А духи все были на учете у чекистов поименно – начиная с древнеримского поэта Сенеки. А как могло быть иначе, если сеансы спиритизма контролировались такими руководителями неформальной организации «СССР», как Шустрый? Без согласования с властями не мог быть вызван ни один дух. Цензуру никто не отменял, для духов – в том числе. Сын раввина Мойша, крестившийся в православии, примкнувший к безбожникам, стрелявший в людей и дослужившийся у революционеров до карьеры с комиссарскими полномочиями и привилегиями не брезговал доносительством, всякого рода провокациями, философски оправдывая себя перед самим собой: «Какой мир, таковы и мы…» Он говорил и думал о себе лишь во множественном числе, так ему было легче, удобнее, а возможно – для подстраховки: «А что, если Высший суд – не фантазии? И что, если в ином мире на Высшем суде право силы на планете Земля – не аргумент для силы правоты в мире Вечности?» Эти вопросы лишали покоя Мойшу – Михаила, он все больше склонялся мысленно к агностикам, не решаясь на убежденный атеизм, но старательно пряча свои сомнения от своих товарищей – революционеров. А тут еще, как назло, Глеб Адский, как черт, возник в судьбе Партнера, предъявил неопровержимый компромат, шантажировал, заставил внедриться в руководство «СССР», возглавить «Свободные Сеансы Спиритизма России», спровоцировать революционеров – безбожников на тотальное уничтожение инакомыслия и террор инакомыслящих…
Вскоре в список неблагонадежных попали великие поэты, философы. По принципу: «Кто не с нами, тот против нас!»
Марго еще не знала, что товарищи революционеры уже не очень доверяли и недавним соратникам, всей душой принявшим революцию. Таким, как Маяковский, Горький, не говоря уже о сомневающихся личностях, смотрящих на все происходящее с безопасного расстояния и как бы со стороны с иностранным паспортом в кармане. Как поэт Рильке, считавший своей родиной два места на планете Земля: Россию и Богемию – историческую область центральной Европы, населенной преимущественно этническими чехами и другими европейцами. Это отвечало не столько его мировоззрению, сколько мироощущению. Поэт Райнер Мария Рильке больше чувствовал, чем понимал:
«Как бы из дали падают листы,
отмахиваясь жестом отрицанья,
как будто сад небесный увядает.
А ночью в одиночество впадает
земля, упав из звездной темноты.
Все падаем. Так повелось в веках.
Глянь, рядом падает рука небрежно.
Но Некто есть, кто бесконечно нежно
паденье это держит на руках».
Рильке в 1918 году был еще жив в своем времени, лучше сказать – в своем временном мире перед уходом в Вечность, поэтому никто в «СССР» не пытался вызвать дух поэта Р.М.Р., как говорится, от греха подальше. А что, если бы сам явился и не святым духом, не призраком, а вполне осязаемым свободным человеком, живым и дерзким бунтарем во плоти?!
Комиссара – старьевщика по прозвищу Партнер за такие сюрпризы товарищи «красные» не простили бы. И все бы ему припомнили – в том числе и хранение, присвоение, ношение краденного из музея талисман Пушкина. И отправился бы бывший старьевщик Шустрый в тюрьму. А то и сразу к стенке в расстрельном подвале «ЧК» товарища Феликса Дзержинского. Того самого однофамильца оперной дивы Ксении Георгиевны, которой чуть было не составила конкуренцию талантливая сладкоголосая Марго из княжеского рода декабриста Волконского.
Но облаву чекисты все - таки провели. Не один же Шустрый в «СССР» был предателем, провокатором и доносителем. Их было немало – тайных и явных врагов свободного спиритизма. И накрыли всех участников сеанса в Пушкинском музее в самый неподходящий момент. Интимный можно сказать. Прямо во время коммуникативного акта с едва вышедшим на связь духом Александра Сергеевича Пушкина, изволившего отвечать на вопросы красавицы Марго.
- Поэт предупредил, что если его талисман с изумрудом не обретет законного хозяина согласно завещанию Александра Сергеевича и не будет возвращен в музей…-Марго не успела закончить фразу, как в кабинет ворвалась толпа вооруженных мужчин во главе с коренастым приземистым широкоплечим мужиком в фуражке с красной звездочкой и маузером в левой руке.
- Я из «ЧК». Можете обращаться ко мне, как другие зэки – «гражданин начальник». Товарищи называют меня – «товарищ Левша». Но вы мне не товарищи. Вы все задержанные, а там посмотрим – кто вы такие и что с вами делать, - сказал Левша.
- Вы не имеете права. Это произвол! Я из Смольного. Я буду Горькому жаловаться. Он на вас управу найдет, - пообещала Марго.
Дух Пушкина, судя по всему, тихо ретировался. Грузин, точнее – Глеб Адский, по обыкновению, мгновенно бесследно исчез, словно растворился чудесным образом в пространстве. Не это ли чудо предвкушали собравшиеся в музее люди перед началом сеанса спиритизма? Духи не подавали признаков жизни. Были незримы, неуязвимы, а всех остальных чекисты арестовали и под конвоем препроводили до автомобилей, на которых задержанных доставили в знание Петроградского «ЧК».
Задержанных граждан разместили в подвалах. Дышалось в этих помещениях трудно, словно легкие наполнялись водой, как жабры. Но люди не рыбы, они не терпят сырости и не молчат, будто в рот воды набравши. Они пытаются отстаивать свои права, пока ест хоть малейшая надежда. Левша, как опытный жандарм с выслугой лет еще в императорской «охранке», понимал свою задачу в том, чтобы подавить волю арестанта и навязать ему свою линию поведения по принципу: прав тот, у кого право силы…
На допросе Учитель предъявил свой мандат писателя от Горького и услышал в ответ усталый голос Левши:
- «Левый» у вас какой - то статус, не настоящий. Мандат вроде не фальшивый, а статус «липовый». Мандат писателя, это все равно, что удостоверение творца. Кто его может выдать? Горький? А кем он уполномочен? Богом? Так бога же нет, говорят. Или в вашем «СССР» считают, что бог есть? И души бессмертны? И неизбежен Высший суд? Нас ждет?
Дверь в кабинете Левши резко открылась. Решительно, как хозяин, вошел Горький, за ним – молодой человек с большими навыкате глазами, ямочкой на подбородке, пухлыми губами, тонкой щеточкой черных усиков и зачесанными назад смоляными волосами, обнажившими широкий лоб.
- Мой друг известный поэт из Европы Райнер Мария Рильке захотел посмотреть, как у нас соблюдаются права человека в органах власти, главное – чекистами. Это вас касается в первую очередь, товарищ Левша. Докладывайте товарищу иностранному поэту, он хорошо понимает по - русски.
Учитель с интересом наблюдал за происходящим. Левша вытянулся струной во весь рост и громко отрапортовал поэту Рильке, как старшему по званию:
- Никаких нарушений у нас не допускаются, в настоящее время проводится допрос задержанного для установления личности, так как имеются сомнения в подлинности его документов, то есть предъявленного «мандата писателя».
- Кем подписан мандат? – строго спросил Горький.
- Кажись, вами.
- Почему такое недоверие к мандату?
- А кто может поручиться, что человек – настоящий писатель, товарищ Горький? – хитро сформулировал Левша.
Рильке грустно улыбнулся и тихо произнес:
- Это одному Богу известно, но Творец не выдает мандатов на творчество…
- Бога нет, - убежденно заявил Левша.
- Если для вас бога нет, следовательно, он вам ничего и не скажет, не подскажет. А я вам скажу. Мандат писателю Учителю выдал я и собственноручно подписал. Понятно? Немедленно освободите всех задержанных вами товарищей из «СССР» и не забудьте извиниться перед ними за излишнюю подозрительность. Или мне нужно звонить Дзержинскому?
- Нет, зачем же беспокоить по таким пустякам товарища Дзержинского? Достаточно вашего слова, товарищ Горький. Вы Ленина давно видели?
- Мы сейчас приехали сюда с товарищем иностранным поэтом Рильке из кабинета вождя пролетариата. И знаете, что он нам сказал, товарищ Левша?
- Никак нет, не знаю, товарищ Горький. Что сказал товарищ Ленин?
- Владимир Ильич Ленин сказал мне о начинающих писателях, как приказал: «Талант - редкость. Надо его систематически и осторожно поддерживать». Я считаю, что товарищу Учителю как начинающему писателю, тоже нужна поддержка. На мой взгляд, есть в нем что - то, творческий потенциал, хот он уже и не так молод…
- Кто - то реализует свои способности рано, кому - то необходимо больше времени, что раскрыть свой талант, - согласился Рильке.
Сам товарищ Левша проводил Учителя на свободу из тюремных казематов с извинениями, а на улице Гоша вдохнул глоток свежего воздуха и захмелел до головокружения. Долго гулял в одиночестве по Невской набережной. Над водой парили чайки. В воздухе вкусно пахло осенью. Хотелось дышать, жить, мечтать. Учитель шел и мысленно повторял Пушкина:
«Над омраченным Петроградом
Дышал ноябрь осенним хладом.
Плеская шумною волной
В края своей ограды стройной,
Нева металась, как больной…»

13. Миры и мифы

Малышкина вела ностальгия. Куда? Зачем? У него не было ответов на эти вопросы. Он просто шел по Петрограду, полагая, что дорога сама его приведет в родной знакомый до каждого переулочка, тупика, подземного перехода, проходного дворика Космос. Но путь все продолжался и длился, как ему казалось, бесконечно. Это было похоже на познания человечеством знаменитых чудес и тысяч тайн Вселенной – чем больше открытий, тем больше новых загадок еще не раскрытых людьми…
Учитель шел по большому городу на берегу могучей реки, погруженный в свои размышления о Вечности и короткой отдельно взятой человеческой судьбе со всеми ее ограничениями во времени и пространстве. О возможном спасении жизни души и обреченности плоти на неизбежную смерть и тлен, или сожжение и прах. Он, то ли нафантазировал, то ли достал из памяти, как из кармана притчу. А возможно это быль. Хоть в нее трудно поверить. Но мало ли какие реальные истории кажутся невероятными? И наоборот. Жизнь вообще сама по себе – штука удивительная, малопонятная, странная. И чаще всего она не впихивается в формат формальной логики. Причинно - следственная связь – это окно, из которого всего многообразия жизни в мире людей не видно. Оно ограничено оконной рамой. Разве что, если повезет стать избранным, можно при помощи своих неподдельных искренних чувств совершить увлекательнейшее путешествие в разные параллельные миры, как в аттракционе в Космосе. Пролез через окно и гуляй смело в иных мирах – эпохах среди живших когда - то в телах душ, то ли спасенных, то ли загубленных. Это не выдумки. Просто в это трудно верится, как, к примеру, в неожиданные сны – свидания с любимым мужем, пережившей его на 30 лет вдовы писателя Михаила Булгакова по имени Елена. А разве не удивительно, что сама Елена Сергеевна стала фигурой мифической, что многие считали и продолжают считать ее прообразом мистической Маргариты из «Мастера и Маргариты» писателя М.А.Булгакова?
Да, чудо жизни иногда так удивительно, что мало похоже на реальность.

14. Притча о воде и «вечных ценностях»

Малышкина вела ностальгия. Куда? Зачем? У него не было ответов на эти вопросы. Он просто шел по Петрограду, полагая, что дорога сама его приведет в родной знакомый до каждого переулочка, тупика, подземного перехода, проходного дворика Космос. Но путь все продолжался и длился, как ему казалось, бесконечно. Это было похоже на познания человечеством знаменитых чудес и тысяч тайн Вселенной – чем больше открытий, тем больше новых загадок еще не раскрытых людьми…
Учитель шел по большому городу на берегу могучей реки, погруженный в свои размышления о Вечности и короткой отдельно взятой человеческой судьбе со всеми ее ограничениями во времени и пространстве. О возможном спасении жизни души и обреченности плоти на неизбежную смерть и тлен, или сожжение и прах. Он, то ли нафантазировал, то ли достал из памяти, как из кармана притчу. А возможно это быль. Хоть в нее трудно поверить. Но мало ли какие реальные истории кажутся невероятными? И наоборот. Жизнь вообще сама по себе – штука удивительная, малопонятная, странная. И чаще всего она не впихивается в формат формальной логики. Причинно - следственная связь – это окно, из которого всего многообразия жизни в мире людей не видно. Оно ограничено оконной рамой. Разве что, если повезет стать избранным, можно при помощи своих неподдельных искренних чувств совершить увлекательнейшее путешествие в разные параллельные миры, как в аттракционе в Космосе. Пролез через окно и гуляй смело в иных мирах – эпохах среди живших когда - то в телах душ, то ли спасенных, то ли загубленных. Это не выдумки. Просто в это трудно верится, как, к примеру, в неожиданные сны – свидания с любимым мужем, пережившей его на 30 лет вдовы писателя Михаила Булгакова по имени Елена. А разве не удивительно, что сама Елена Сергеевна стала фигурой мифической, что многие считали и продолжают считать ее прообразом мистической Маргариты из «Мастера и Маргариты» писателя М.А.Булгакова?
Да, чудо жизни иногда так удивительно, что мало похоже на реальность. Учитель услышал за спиной знакомый голос с легким грузинским акцентом: «В мире людей много удивительного, вы правы. Я прочел ваши мысли. Недавно я открыл в себе эту способность – читать чужие мысли. Это так увлекательно! Все хотят знать правду о других, и никто – о себе». Учитель обернулся и увидел Грузина, похожего на тень. Георгий Георгиевич серьезно сказал:
- Говорят, дьявол создан из тени Бога…
- Не знаю. Не слышал. Но наш с вами мир сошел с ума! Я только что вернулся из Космоса, у меня есть последние новости из нашего с вами реального времени. Они – сенсационные!
- Вы говорите, как хроникер «желтой» прессы.
- Нет, я не против либерализма и всего такого, но терпимость Ватикана к гей - парадам, лояльность Папы Римского к однополым бракам в Евросоюзе и США…
- А что думают люди в Космосе?
- Космос, Православная Церковь, почти весь русскоязычный мир – за традиционные общечеловеческие ценности. Многие даже думают, что это происки дьявола – разрушение привычной нравственной основы, чтобы уничтожить веру людей и надежду на спасение своих душ. Но лично я считаю, что люди преувеличивают могущество «темных сил». Я думаю, что многим просто нравится высокий уровень жизни на Западе Земли, и они стремятся туда, где жизнь богаче, комфортнее…
- Ради сытой жизни, пардон, быть «пидорами»?!
- Не драматизируйте, в Америке официально регистрируют однополые браки и живут, как говорится, в «шоколаде». А что у нас в Космосе? Или в РФ? Или было – в СССР? Я говорю о развалившемся государстве, а не о самодеятельном кружке сеансов спиритизма…
- Помню. Вы исчезли, а нас…
- Знаю. Я не мог остаться. Моя душа принадлежит не мне, я отдал ее под залог.
- Вы продали душу дьяволу?
- Без эмоций. Спокойно. Отдал под залог. С правом выкупа. Кредитор не называл себя дьяволом. Он сказал мне, что хочет помочь. И наделил способностью читать мысли людей. Он сказал, что я еще могу исчезать и появляться по своему усмотрению в нужном мне месте в нужное мне время.
- Ценное качество. Щедрый у вас кредитор.
- Могу вас ему рекомендовать, если хотите.
- Не искушайте. Я лучше умру от жажды, чем выпью из отравленного колодца…
- О чем это вы говорите? Я не понимаю.
- Значит, вы читаете не все мысли, вас обманул ваш покровитель.
- Он не обманул, предупредил, что расшифровать послания Творца я не смогу. Это может лишь тот, кому адресовано сообщение.
- Тогда я расскажу сейчас притчу от Бога? Что ж, лучше быть ретранслятором Творца, чем должником черт знает какой нечистой силы…
Глеб Адский слушал внимательно. Не перебивал. Ничего не уточнял. Молчал, как прилежный ученик на уроке. Учитель рассказывал: «Однажды к человеку во сне пришел Ангел и сказал, что в эту ночь вся вода на Земле станет отравленной. Каждый, кто выпьет ее, сойдет с ума. Ангел советовал, пока есть время, набрать как можно больше чистой воды, чтобы хватило запасов до очищения естественных источников и колодцев. Человек постарался предупредить всех, кого мог. Но люди не поверили ему. Они пили отравленную воду, безумствовали, но не замечали своего безумия. Так мир потихоньку сходил с ума. Единственный нормальный человек пытался спасти хоть кого - то еще. Но было поздно. Никто не желал его слушать. Он сам им казался безумцем, вещающим о непонятных им «вечных ценностях», нравственности, морали, библейских заповедях, спасении души, Вечности…
Он старался напомнить людям о том, каким был мир раньше, до всеобщего безумия. Но всем казалось, что он сам безумец, а они - то нормальные. Но человек и в одиночестве боролся с массовым помешательством, такова была сила его доверия Ангелу! «Ничего, вода – камень точит!» - надеялся он.
И все - таки он не смог победить. Сдался. Душевные силы покинули его. Он слабовольно отпил из колодца и сошел с ума. Стал таким же, как все вокруг – безумными грешниками. А в мире пошла молва о фантастическом колодце, излечившем глотком чудесной воды последнего сумасшедшего в мире…»
Грузин задумался.
- Мне пора возвращаться. Но я еще приду с новостями из Космоса, - пообещал он и пошел вдоль берега по Невской набережной, крикнув на прощание Малышкину, - Лучше быть таким как все в своем сумасшедшем мире, чем прослыть безумцем, не от мира сего…
- Время исцеления мира еще впереди! Оно обязательно придет в нашем 21 веке и очень скоро! – то ли крикнул, то ли подумал Георгий Георгиевич.
Учитель вновь вспомнил Пушкина, неслышно повторяя, как молитву:
«Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез…»
15. Приключения в мирах и грезах продолжаются
Иногда, чтобы реально поверить в себя, нужны грезы. Не планы, не цели, не задачи. Только мечты.
Малышкин смотрел на речную водную даль с бегущими по волнам барашками пены волн и мечтал…
Он видел себя известным, нет – знаменитым писателем, таким, как Горький. Непременно с трубкой. Он так размечтался, что почувствовал запах крепкого кубинского табака и почти ощутил горьковатую на вкус затяжку, выдохнув, словно выпустив колечки дыма: одно колечко, два три. «Бог любит троицу» - подумал Учитель. Мысли путались, наскакивали друг на друга, как барашки на волнах. Он продолжал пристально смотреть на реку, размышляя о том, куда течет река и что значит быть рекой, впадающей в море…
«Нева – единственная река, вытекающая из Ладожского озера, соединяющая его через Финский залив с Балтийским морем и далее – с Атлантическим океаном. Река, как рука Господа, указывающая верный путь застывшему озеру к движению, к жизни…» - философствовал Малышкин.
- А кто мне укажет путь? – подумал или произнес Гоша.
- Вы заблудились в центре города? – удивленно спросил молодой человек с ружьем, неожиданно оказавшийся рядом.
- Я не местный. И потом, про меня говорят, что я «не от мира сего»…
- Правда? Вы, наверно, хороший человек, добрый, раз так про вас говорят. Про плохих, злых людей такого никто не скажет. Меня зовут Тигран, будем знакомы, - он протянул руку, и Малышкин вроде ответил теплым рукопожатием, как ему показалось.
Они пошли вместе по городу.
- У вас необычное имя, - сказал Малышкин.
- Армянское. Был такой армянский царь по имени Тигран. Это имя мне дал мой дед, он был армянином на треть по крови…
- Это как – на одну треть?
- Не знаю. Он говорил, что в его жилах текла на одну треть армянская кровь. Его убили турки во время геноцида армян в 1915 году. А меня еще подростком спасли русские и привезли в питерский приют…
- И как вам живется в пролетарском русском Петрограде с именем армянского царя?
- Про царя никто не знает. А имя всем нравится, оно революционное, звучное, как будто бунтарское, похоже на вызов – Тигран! Мне самому оно по душе.
Человек с ружьем говорил, словно агитировал на митинге. Глаза горели, голос звенел, свободная от ружья левая рука жестикулировала, словно держала невидимую дирижерскую палочку, управляя незримым походным армейским оркестром. А на площади перед Зимним дворцом звучала музыка Рахманинова из репродуктора. Учитель узнал ее – это была кантата «Весна» на стихотворение Николая Некрасова «Зеленый шум». Но Малышкин вспомнил слова из другого стихотворения Н.Некрасова «Поэт и гражданин»: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…»
«Рахманинов гражданином быть не захотел, после Октябрьской революции сначала уехал на гастроли по Скандинавии, затем эмигрировал в Америку. А его протеже – певица Ксения Дзержинская осталась в России, стала весьма патриотичной гражданкой и блистала в Большом театре в Москве. У каждого всегда есть выбор… », - мысленно рассуждал Малышкин.
А из репродуктора неслось по улице под рахманиновскую мелодию:
«Идет - гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!
Играючи, расходится
Вдруг ветер верховой:
Качнет кусты ольховые,
Поднимет пыль цветочную,
Как облако: все зелено,
И воздух и вода!
Идет - гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!
Скромна моя хозяюшка
Наталья Патрикеевна,
Водой не замутит!
Да с ней беда случилася,
Как лето жил я в Питере...
Сама сказала глупая,
Типун ей на язык!
В избе сам друг с обманщицей
Зима нас заперла,
В мои глаза суровые
Глядит — молчит жена.
Молчу... а дума лютая
Покоя не дает:
Убить... так жаль сердечную!
Стерпеть — так силы нет!
А тут зима косматая
Ревет и день и ночь:
"Убей, убей, изменницу!
Злодея изведи!
Не то весь век промаешься,
Ни днем, ни долгой ноченькой
Покоя не найдешь.
В глаза твои бесстыжие
Соседи наплюют!.."
Под песню - вьюгу зимнюю
Окрепла дума лютая -
Припас я вострый нож...
Да вдруг весна подкралася.
Идет - гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!
Как молоком облитые,
Стоят сады вишневые,
Тихохонько шумят;
Пригреты теплым солнышком,
Шумят повеселелые
Сосновые леса.
А рядом новой зеленью
Лепечут песню новую
И липа бледнолистая,
И белая березонька
С зеленою косой!
Шумит тростинка малая,
Шумит высокий клен...
Шумят они по - новому,
По - новому, весеннему...»
- Не захотел гражданин Рахманинов или не сумел жить по - новому? – задал вопрос то ли вслух, то ли про себя Георгий Георгиевич, но был услышан и получил ответ:
- Бог – ему судья, как и всем живым душам!
16. Человек с ружьем
Тигран не расставался со своим оружием, а Гоша – с Тиграном. Всюду следовал за высоким подтянутым зеленоглазым парнем, словно – с афиши голливудского боевика о русской мафии. Когда - то давно Гоша сам мечтал быть таким же, как Тигран – смотреть на всех сверху вниз, как Лэмюэль Гулливер в стране лилипутов из «Путешествия Гулливера» большого фантазера Джонатана Свифта. Он читал увлекательную историю английского писателя в подростковом возрасте и видел себя на месте Гулливера, разговаривающим на разных иностранных языках, легко переходя с одного на другой подобно полиглоту с феноменальными способностями. Он мечтал стать настоящим героем, бесстрашным, готовым к любым испытаниям хоть в космических просторах Вселенной, хоть в океанских далях на планете Земля. Он рисовал в своем воображении себя в образе зеленоглазого красавца, похожего на Тиграна, с холодным взглядом уверенного в себе человека. Ему мнились свои будущие подвиги, как патриота, человека чести и достоинства. И всякий раз, когда кто - то рядом совершал скверные поступки, чужая подлость, низость, малодушие вызывали в его душе желание ринуться в бой за свои идеалы. Но он не находил в себе решимости и духа истинного бойца, не был уверен, что обладает генетическим кодом победителя, лидера, вождя. Гоша склонен был по своей природе к созерцательности, наблюдению за происходящим, а не участию в нем. Втайне он завидовал мальчишкам, боровшимся между собой за роль лидера в классе, а по мере взросления – и во всей школе. Но утешался мыслью о своем, возможно, ином предназначении в жизни. «Гулливера бы не было, если бы писатель Свифт его не придумал. Творец выше героя, а творчество важнее подвигов…» - размышлял юный Гоша. И почти себя убедил, но мешал навязчивый вопрос, не дававший покоя его еще не смирившейся душе: «Разве есть что - то в жизни человека важнее самой жизни, активному участию в ней, стремлению сделать ее лучше, честнее, справедливее, добрее, благороднее?»
Он помнил слова отца: «Каждый день нужно совершать что - то, чтобы было что вспомнить. Жизнь – это есть то, что мы помним до самого последнего дня…» Отца Гоша плохо помнил. Малышкину - младшему было пять лет, когда его родители развелись, папа ушел из семьи, и больше никогда не приходил. Но отцовское напутствие Гоша запомнил. И старался следовать ему, как понимал. Однажды в шестилетнем возрасте он долго наблюдал за рыбками в аквариуме на столике с длинными ножками. Гоше захотелось потрогать рыбок. Он придвинул к столику маленький стульчик, поднял на него, засучил рукава рубашки, как сумел, и принялся ловить руками аквариумных обитателей. Должно быть, маленький мальчик Гоша казался крохотным красочным живым сознаниям с жабрами страшным гигантом, безжалостным монстром, как аборигены – великаны Гулливеру в Бробдингнеге писателя Свифта. Но, кажется, именно в тот день, Гоша впервые подумал: «Когда я вырасту, у меня будет сын, который станет самым смелым, и самым – самым…»
Тигран был похож на того самого парня, который виделся Гоше сыном в его грезах в детстве, юности, молодости – всю жизнь до рождения дочери – Маргариты. А дочь родилась в полночь, когда Гоше исполнилось тридцать лет. Летом. В июне, под зодиакальным знаком «Весы». Малышкин почему - то тогда подумал: «Если бы я был Пушкин, меня бы убили на дуэли в 37 лет. Хорошо, что я не Пушкин…» И вспомнил строки из стихотворения древнего восточного поэта: «Весы добра и зла повреждены, на свете не осталось чувства меры…»
Из окон роддома вырвался мощный низкий детский голос и Гоша подумал, что у него родился сын. Но вскоре из больницы вышла акушерка и сообщила Малышкину: «Поздравляю, папаша, у вас здоровенькая красивенькая девочка с характером. Только родилась, разоралась, меня пыталась деснами за грудь укусить, едва я ее беспечно приблизила к груди в нечаянно раскрывшемся больничном белом халате…»
Тогда Гоша размечтался, что его дочка вырастет красавицей с мужским характером и станет такой, каким он когда - то видел себя в своих мальчишеских грезах…
Он даже решил, что его Маргарита непременно выучит разные иностранные языки, станет известной шахматисткой, чемпионкой, гроссмейстером, будет путешествовать, изучать историю, международное право и бороться за справедливость, отстаивая свои принципы с позиций защитницы «вечных ценностей» против «темных сил» в Космосе и Вечности…
Но Малышкин давно не видел Маргариту, скучал, но старался не доводить себя до состояния непреодолимой ностальгии, которая могла преждевременно вернуть его в Космос, в его мир в режиме реального времени где - то в 2015 году между летом и зимой…
А осенью 1918 года Малышкин почувствовал почти отцовскую привязанность к молодому человеку с ружьем в красноармейской форме по имени Тигран. Учитель немного даже гордился Тиграном. Ему было приятно замечать кокетливость, игривые взгляды молодых дам при одном лишь появлении красавца с винтовкой. Даже неприступные на вид, внешне строгие товарищи из женсоветов млели, как кокетки – гимназистки, не в силах скрывать похоть в глазах, бесстыдно провожая взглядами парня с лицом и статью древнеримского воина. В Смольном на Тиграна обратила внимание и своенравная красавица Марго.
- Это ваш телохранитель? – явно с иронией спросила она Малышкина, глядя на стоявшего рядом с Учителем Тиграна
- Учитель не нуждается в охране, скорее – он нужен людям, - ответил сам человек с ружьем.
- Считайте, что видите моего сына, Марго, - сказал Малышкин.
- Вы говорили мне, что у вас есть дочь, про сына я не припомню…
- У меня давно нет родителей, я вырос в приюте. Турки убили деда…
- Поэтому вы ходите с ружьем? Но здесь нет турецких янычар…
- Тигран родом из Армении…- уточнил Малышкин, - Его ребенком спасли русские воины и привезли в питерский приют. Но он мне стал, как родная душа…
- Так вы – армянин, Тигран? А я еще подумала: «Какое необычное имя. Похоже на выстрел. Имя для воина, для революционера…
- Для победителя, лидера, вождя, - перечислил свои варианты Учитель.
- Важна идентичность, а не лидерство. Я вырос среди армян, но не чувствую свою идентичность с ними. У меня русская душа, как я чувствую. Армяне – в основном искусные мастера ремесел, проповедники «вечных ценностей», хранители древних христианских традиций. А я – воин.
- У меня тоже русская душа. Но она хочет любить, а не стрелять и ненавидеть. Возможна ли любовь с ружьем в руках, как вы думаете, воин по имени Тигран?
- Я не думал об этом. Вы застали меня врасплох. А что нам скажет Учитель?
- Я желаю вам любви и веры, молодежь. Вера, любовь, надежда – на них держится мир. Так устроена Вечность…
Учитель то ли вспомнил, то ли придумал сказку. Ему захотелось ее кому - нибудь рассказать. И он рассказал Марго и Тиграну, сам не зная, зачем эту фантазию, которую назвал «О чем говорят рыбы?»
Учитель говорил:
- Одна крупная морская рыба услышала, что где - то вроде должна быть пресная вода. «Я найду пресную воду, и она утолит мою жажду!» - воскликнула рыба. Она расспрашивала всех обитателей водного мира о пресной воде, но никто не мог подсказать ей путь – где искать пресную воду. Она проплыла огромные расстояния по морям и океанам, встретила множество бывалых рыб. Но как только ученые рыбы слышали о пресной воде, они с умным видом пускались в рассуждения, наполненные словесной водой и бесполезными ссылками на старые исчерпанные информационные источники о пресной воде. Демагогически, подобно заклинаниям, они повторяли, словно шаманили: «Вода – наше все! Нет ничего превыше водного мира!» Притворные карьеристы фарисейски лицемерно изображали из себя патриотов своего подводного рыбьего сообщества, обещали всем равные права в морях, океанах – от тощей сельди до упитанного сазана. Провозгласили создание свободных вегетарианских зон кормления водорослями с продекларированными гарантиями безопасности от хищников и рыбацких сетей. Популисты преследовали свои корыстные цели и морочили головы доверчивым простым рыбам, чтобы получить привилегии и власть в подводном мире. И на что только им не приходилось идти ради своего благополучия! Они готовы были метать икру от каждого встречного самца, спариваться с любым уродливым головастиком, рисковать репутацией редкой популяции в своих глубинах, рассказывать небылицы о чуде – воде, создавать культ пресной воды, петь ей дифирамбы, воздвигать памятники из крупных раковин и мелких ракушек, молиться на пресную воду…
Но электорат не верил. Скептики упорствовали, возражали: «Слышали много раз ваши сказки для наивных мальков! Мы вам не верим! В своих морях пророков нет! Акулы всех сожрали!»
Но самые ушлые рыбы, меняющие свои окраски и все, что требуется для выживания, неустанно создавали культ пресной воды, как новую религию, как альтернативу традиционной среде обитания, загаженному сырьевыми отходами и всяким мусором соленому морскому миру. Мечты о пресной воде постепенно захватили подводных обитателей и, благодаря пропаганде, постоянной «промывке мозгов», стали чем - то похожим на объединяющую национальную идею, почти, как у людей…
И все - таки кое - кто сомневался, требовал прямых доказательств существования пресной воды. Их агитаторы предоставить рыбьему народу не могли. И тогда старейшая, мудрейшая рыба из народа авторитетно заявила: «Не слушайте вы доморощенных болтунов! Когда я сама была мальком, слышала о чудесной пресной воде от трехсотлетней черепахи, жившей на самом дне нашего соленого моря. Черепаха поведала мне, что есть одна рыба, которая знает все о пресной воде. Она живет очень далеко, у самого Края…»
«У Края чего?» - удивились все.
«Не знаю», - ответила мудрая рыба, сделала вдох жабрами, и выдохнула – «Но там находится Граница Мира».
«Разве Вселенная не бесконечна?»
«Это большая тайна! Никто ее не ведает из живых существ, даже люди…»
Рыбы заспорили о «тайных знаниях», громко, так громко, что услышал старый рыбак на берегу моря, сел в лодку, забросил сети и собрал богатый улов из разных глубин: попались и рыбы из элиты, и обыкновенные бычки, и даже хищные щуки…
Мало кто спасся в тот рыбий страшный день, да и выжившие так оцепенели от страха, что навечно лишились голоса…

Тигран сухо сообщил: «Я ухожу на фронт. Революцию кто - то должен защищать. Я – воин. Человек с ружьем. Кто ее защитит, если не я?»
Учитель чуть не выпалил: «А кому от этого станет лучше?» Но сдержался, промолчал. Только сморщил нос, будто почувствовал неприятный запах. То ли крови, то ли гари…
«Горим! Пожар! Поджег!» - кричали со всех сторон люди на вокзале. Грузовой вагон с хлебом горел на запасном пути.
Учитель вспомнил: «Есть у революции начало, нет у революции конца…» Но и на сей раз не озвучил свои мысли. В двух шагах держала за руку Тиграна Марго. Она была похожа на невесту бойца, человека с ружьем. Мимо мелькали революционные матросы, солдаты с ружьями. Суетился пролетариат, выдыхавший перегар вперемешку с запахом чеснока и лука. Толпа злорадно орала: «Ведут, поймали поджигателя! К стенке его!». Какой - то белобрысый угловатый паренек бросился бежать по перрону со связанными за спиной руками веревкой, но его догнал чей - то точный выстрел. Пуля сразила беглеца, как зайца на охоте…
Толпа обступила труп. Раздалась громкая командирская команда: «Эшелон, по вагонам!» Через минуту Малышкин увидел, как Марго махала платочком, всхлипывая, утирая слезы и что - то бормотала вслед уходящему поезду, увозившему человека с ружьем по имени Тигран. Революционный Петроград пытался выжить любой ценой, это было похоже на языческий обряд жертвоприношения людей дремучими варварами. Впереди у революционеров была, так называемая, «разгрузка» в Питере с потерями людей. Перенос столицы в Москву. Террор – по всей стране…
Десятилетия бед и горестей многонационального советского народа, долгое противостояние с Америкой и Европой, распад Советского Союза, война идентичностей за свои «вечные ценности», право на эволюцию без насильственной ассимиляции и принуждения к чужой вере, или безверию…
Все это было впереди. А пока на вокзале в Петрограде были проводы эшелона на Гражданскую войну, и бодро звучала песня под музыку военного оркестра:
«Всё горит, горит заря над Смольным -
Это с нами, с нами на века.
Залп Авроры никогда не смолкнет,
Вдаль простерта Ленина рука.
Бьет набат, бьет набат Интернационала,
Пламя Октября в глазах бойца.
Есть у Революции начало,
Нет у Революции конца!
Миру мы несем рассвет весенний,
Это - не высокие слова.
И в сердцах грядущих поколений
Вечно Революция жива!
Бьет набат, бьет набат Интернационала,
Пламя Октября в глазах бойца.
Есть у Революции начало,
Нет у Революции конца!
Рабству - НЕТ! Уж лучше пасть в атаке
В грозной битве с черной силой тьмы.
Встать под наши огненные стяги
Всех, кто честен, призываем мы!
Бьет набат, бьет набат Интернационала,
Пламя Октября в глазах бойца.
Есть у Революции начало,
Нет у Революции конца!»
17. И снова – Мойша с талисманом
Учитель решил, что Мойша с талисманом Пушкина ему снился. «Но я же – не лошадь, чтобы спать стоя!» - возмутился Георгий Георгиевич, но беззвучно, не проронив ни слова.
- Вы – не лошадь, вы родились под знаком другого животного, довольно противного – ядовитого, мстительного, злопамятного. Вы – типичный «Скорпион»! И не надо строить из себя безобидного зодиакального знака – «Деву». Мои предки не для того 40 лет бродили по пустыни за мудрецом Моисеем, чтобы вы сейчас здесь морочили мне голову, явившись, как незваный гость в революционный Петроград из своего Космоса 21 столетия. Что вы здесь потеряли? Что вам от меня надо? Перестаньте за мной ходить, а то…
- Что – «а то»? Вы уже пытались в меня стрелять. Не боитесь целиться в живые души? Так ведь самому легко без души остаться. Один точный выстрел и нет спасения на Высшем суде, Мойша, православный сын раввина…
- А я продал свою душу за дорого! Теперь я умею читать мысли людей и свободно перемещаюсь во времени и пространстве по своему усмотрению. Куда хочу – туда лечу, что хочу, то и ворочу…
- Как жулик, вам больше подошла бы присказка привокзального «наперсточника» из девяностых годов двадцатого века: «Кручу – верчу, обмануть хочу…»
- Вам виднее, это вы пережили операцию западных спецслужб «Перестройка» во главе с русским коллаборационистом Михаилом Горбачевым…
- Так это вы в честь предателя Горбачева смели свое данное отцом еврейское имя Мойша, назвавшись Михаилом? И кто вы после этого?
- Вы кто, чтобы меня учить? Нашелся мне тут самозванец с «мандатом писателя» от Горького! Вам до настоящего писателя, как до Космоса…
- Предположим я пока не настоящий писатель. Но у меня есть живая душа. А значит – шанс! Ведь я могу все чувствовать, помнить, постигать. А кто вы без души? Такой же бездушный скиталец в чужих мирах Вечности, как ваш предшественник Глеб Адский по прозвищу Грузин.
- Адский помог мне продать душу, я признаю это, но ему это, наверно, было выгодно. Не альтруист же он.
- Я вам, как филолог скажу, для таких типов, как вы с вашим Адским, советский писатель Чингиз Айтматов нашел свое авторское точное слово – «Манкурт». Этот неологизм с тюркскими семантическими корнями означает – рабское, бездушное, безвольное, существо с безнадежной амнезией всего своего прошлого, отданного всецело во власть и на милость своего хозяина. Незавидная судьба, на мой взгляд!
- Что вы понимаете в судьбах? Молитесь своему богу, верите, надеетесь. А что он может? Ваш названный сын по имени Тигран по своему, но тоже верил, наделся, любил…
- Что с ним?
- Его душа при нем, успокойтесь.
- Слава Богу. Где он?
- Он там, куда привела его душа, воюет за свои идеалы. Он ведь воин, человек с ружьем…
- Бог не велит воевать…
- Как же добро победит зло, если ваш бог – пацифист, а дьявол – агрессор? Выходит, что «силы света» рассчитывают исключительно на суицид «темных сил». Для этого, очевидно, рогатого черта должна до смерти замучить совесть за все его злодеяния, но где взять совесть? Лично у меня ее нет нисколько. И перстень не верну, - он выставил палец с талисманом Пушкина, как на показ.
- Дух поэта…
- Да, да, слышал я эти угрозы, понял еще в Пушкинском музее во время сеанса спиритизма, после которого нас всех арестовали, как банальных темных малограмотных сектантов. А я, между прочим, вырос в образованной культурной еврейской семье…
- Вспомнила бабка, когда девкой была…
- Какая бабка и где здесь девка?
- Это русская пословица. Вам, как образованному российскому еврею, полезно изучать местный фольклор.
- Зачем?
- Чтобы лучше понимать менталитет народа. Почему, например, русский поэт – это больше, чем поэт, а Пушкин слов на ветер не бросает…
- Что вы хотите сказать, Учитель?
- Вспомнили, что я – Учитель? Правильно, надо прислушаться к здравому смыслу, если хоть он еще у вас остался. А иначе вас неотвратимо ждет кара, как предрекал дух Пушкина.
- Какая еще кара? Вам меня не найти в Вечности, - сказал Мойша и, словно испарился на глазах изумленного Учителя
Гоша трижды перекрестился и впервые произнес слова из молитвы на пушкинском языке:
«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого».
Учителю показалось, что скрипнула дверь, из которой выглянула полоска света. И вспомнилось из Андрея Вознесенского, некогда прочитанного в школе: «Можно и не быть поэтом, но нельзя смотреть, пойми, как кричит полоска света, прищемленная дверьми…»
18. Наедине с Творцом
Учитель думал о Боге. И мысленно полемизировал с воинствующим атеизмом. Вспоминал Воланда из «Мастера и Маргариты», представлял себе доверенное лицо и чрезвычайного уполномоченного самого Сатаны почему - то в образе своего давнего знакомого из Космоса Глеба Адского по прозвищу Грузин, спорил до смертельной усталости. Но оппонент и не думал капитулировать. Он явился, как всегда, внезапно. То ли из Ада, то ли из Небытия. Кто точно скажет? Бог? Он молчал. Учитель не знал, где искать Творца. Но внутренний голос подсказывал: «Ищи Иисуса в себе, в своей живой душе…» Но рядом вещал голосом бездушного Грузина со сталинским акцентом циник – искуситель: «Живите без страхов и сомнений, Малышкин! Черт не выдаст, бес не съест! Далась вам эта ваша душа, что вы за нее держитесь, как за парашют в полете с небес на грешную Землю? Бог вам обещал мягкую посадку? А если дьявол подложит острые камни? Откупитесь, мой вам совет, все продается и покупается, вопрос лишь в цене…»
Учитель зажмурился, а когда открыл глаза, никого поблизости не было. Только предзакатное небо над головой. Он запрокинул голову, словно пытался разглядеть что- то, или кого - то там на самом верху. И увидел, словно рисунок на полотне удивительные черты, похожие на просветленное молодое мужское лицо с иконы. Оно напоминало Иисуса в слабом отблеске лучей садившегося солнца. Еще один светлый день близился к концу. Впереди было темное время суток. «Часы темноты, мрака. Или «темных сил»?» - задумался Гоша. Он вспомнил уличную панель в Космосе, где по ночам кружили местные «ночные бабочки». Они слетались на яркие неоновые огни цветомузыкального фонтана на круглосуточно оживленной улице. Торговая улица вполне соответствовала своему названию. На ней располагался вполне пристойный для российской глубинки ночной клуб «Райский уголок» с охраняемой парковкой для автомобилей. Тянулась длинная цепь лотков, киосков, рюмочных, баров, чебуречных и прочих точек, продающих всевозможные не очень дорогие товары и услуги. «Злые языки» болтали, что дежурившие на Торговой улице полицейские патрульные бригады не столько следили за правопорядком, сколько собирали дань с торговцев. И охраняли девушек на панели то ли, как сутенеры, то ли вместо них. Однажды в полночь где - то между фонтаном и панелью возле «Райского уголка» в состоянии алкогольного возбуждения оказался Малышкин. Он смотрел на поющие и танцующие струи и глупо широко улыбался. «Вам хорошо, мужчина», - услышал он за спиной приятный женский голос. Обернулся. Перед ним стояла на высоких шпильках стройная блондинка.
- А хотите, станет еще лучше? Я могу это сделать, недорого…
- Вы кто?
- Твой ночной ангел.
- А я думал…
- Тебе сейчас не надо думать.
- Согласен. Я немного того, выпивши, но я свою норму всегда знаю…
- Это похвально, не каждый знает…
- А вы знаете?
- Я не пью на работе.
- А вы на работе?
- А что я здесь делаю? Кстати, счетчик уже включен…
- Какой счетчик? Я такси не заказывал.
- И не надо, давайте деньги и пошли.
- Куда?
- Здесь за переулком квартира в доме…
- Не боитесь?
- Ты не страшный. Наоборот, симпатичный…
- Вы красивая, но мне домой надо. И вы идите, зачем вам этот блуд? Если бы дьявол предложил вам деньги, вы бы продались ему?
- Ты – невменяемый, или просто пьяный извращенец? Пошел ты к черту! И чтоб рогатый научил тебя уму - разуму, чтоб снился по ночам, как проститутке сутенер!
Она смачно выругалась матом, сплюнула на асфальт перед собой, развернулась и пошла, покачивая бедрами в узкой короткой юбке с красной помадой на губах.
«Что это было тогда у фонтана – вспышка злости падшего ангела, или проклятие начинающей ведьмы?» - размышлял Гоша и, вроде, услышал, как бы с высоты небес: «Меня когда - то просили: «Бог, не суди, ты не был, женщиной на земле…» Просила женщина, она достойна Вечности…»
«А я достоин?» - голос Малышкина дрожал.
«Гордыня – смертный грех, все дьявольское зло от высокомерия… «Не позволяй душе лениться…» Душа жива надеждой пока есть вера – это главное…»
«А что такое смерть, Господи?» - Учитель почувствовал себя робким учеником начальной школы.
«Смерть – это изнанка жизни…»
«А что такое жизнь, Творец?
«Жизнь – это творчество…»
19. Творчество, как жизнь
Учитель думал о Пушкине. Вот уж у кого действительно была жизнь, как непрерывный творческий процесс. А творчество, как сама его жизнь…
Малышкин вспоминал разные биографические факты поэта, связанные с ними произведения. В памяти пробудились цыганские мотивы пушкинской поэзии. Он прочел наизусть про пушкинских цыган:
«Над лесистыми брегами,
В час вечерней тишины,
Шум и песни под шатрами,
И огни разложены.
Здравствуй, счастливое племя!
Узнаю твои костры;
Я бы сам в иное время
Провождал сии шатры.
Завтра с первыми лучами
Ваш исчезнет вольный след,
Вы уйдете - но за вами
Не пойдет уж ваш поэт.
Он бродящие ночлеги
И проказы старины
Позабыл для сельской неги
И домашней тишины».
А потом Учитель то ли нафантазировал, то ли извлек из памяти прочитанную некогда легенду о Пушкине и стал ее повторять вслух под синими небесами:
«Издавна имя Пушкина среди цыган в почете за то, что он их добрым словам поминал, за то, что любил их, за то, что жил среди них, за то, что книги о них писал. Взять хотя бы книгу об Алеко и Земфире…
Так вот, среди цыган ходит история такая, что это Пушкин о своей жизни написал, когда бродил он с табором по России. Много лет уже этой истории…
Прогневал Пушкин царя, и хотел царь сослать поэта, да не удалось самодержцу задуманное. Скрылся Пушкин. Ходил он себе по России и как - то раз набрел на цыганский табор. Видит: стоят шатры, лошади по поляне гуляют, костры горят. Сидят цыгане возле костров, кушают, чай пьют, а рядом на пне кузница - ковальня устроена, тут же коней подковывают, молодежь песни под гитару поет.
Пушкин сразу в табор не пошел, остановился неподалеку, наблюдает. Видит он: пошла в лес цыганочка за дровами. А была цыганочка та молодой да красивой. Подошел к ней Пушкин, разговорился. Понравился он цыганке, привела она его к своему отцу. Так и остался Пушкин у цыган в таборе жить.
Повенчали Пушкина с Земфирой по цыганскому обычаю, как положено. И стали они жить-поживать. Предложил вожак Пушкину:
– Живи, как хочешь, морэ, делай, что пожелаешь…
Да только не стал Пушкин ни кузнецом, ни цыганским барышником, как было принято в таборе. Сидел он себе на пеньке да книги свои писал. А еще рисовал много: детей цыганских изображал, коней, как пляшут цыгане, как поют для богачей, как милостыню просят, как гадают – все как есть рисовал. Жаль только, что не дошли эти рисунки до наших дней: в таборе погибли при пожаре.
Долго ли, коротко ли, рождается у Земфиры сын от Пушкина. А тут, как на грех, влюбилась цыганка в одного таборного парня. Стала к нему на свидания ходить тайком.
Как - то раз ложится Пушкин с Земфирой в полог, да только глаза сомкнул, встала Земфира и ушла от него по росе на свидание. А тут ребенок заплакал. Проснулся Пушкин, глядит: нет жены. Кинулся он искать ее. Видит, как следы по росе от шатра ведут. Пошел Пушкин по следам и набрел на влюбленных. Сидят они у реки, обнимаются.
Великий гнев охватил Пушкина, и не сдержался он, выхватил цыганский нож и убил цыгана.
Собрался табор на цыганский суд. Слыханное ли дело: человека убили, да еще в своем таборе?! Стали разбираться, судить да рядить.
– Из-за ревности погиб цыган, – сказал вожак, – и ревность была правильной. Коли нарушила Земфира слово, данное тебе перед Богом, то по закону следовало ее убить.
– Не мог убить я ее. Люблю я Земфиру, несмотря ни на что, да и что бы сын мой делал, если бы я Земфиру убил? – ответил Пушкин.
Долго совещались старики и решили осудить Пушкина по старинному обычаю: посадить его на камень, а потом изгнать из табора. Только за убийство была такая кара. А когда сажали человека на камень, сердце его (так верили цыгане) должно было окаменеть для цыганского рода.
Посадили Пушкина на камень, а табор снялся с места и скрылся в степи…»
Такая вот история. И стихи – про цыган…
Творчество, как сама жизнь…
Или точнее, как сказано было раньше: «Жизнь – это творчество…»
20. Похищение в «МЧиД»
У Малышкина было странное чувство, будто бы он на какое - то время лишился сознания, а когда оно вернулось, попал, словно на другую планету, в иную цивилизацию, оказавшись там, как после глубокого обморока. Но постепенно вместе с активностью сознания к нему возвращалась память. Он вспомнил практически все, что знал и ощущал прежде. Даже запах свежести на Невской набережной в Питере. Кроме одного конкретного эпизода, похожего на короткое замыкание и удара током. «Может я попал под грозу? И меня сразило электрическим раскатом молнии?» - пытался восстановить полную картину случившегося с ним происшествия. Но вместо ответов на ум приходили новые вопросы: «Где я? Как я сюда попал?». Он огляделся и понял, что был не в Питере, не на Невской набережной и не в эпоху Гражданской войны с разгуливающими по городу революционерами с оружием. Вокруг он видел счастливые улыбчивые лица мирных нарядно одетых людей – мужчин, женщин, детей с яркими надутыми воздушными шариками. Они кормили голубей у фонтана на городской площади. Неподалеку кружились красивые пары под музыку «Вальс цветов» Чайковского. Дирижер вдохновенно управлял местным оркестром на танцплощадке. Гоша с детства любил эту музыку Петра Ильича Чайковского, с того самого дня, когда впервые услышал ее в театре оперы и балета. Он прекрасно помнил этот день: Гоша Малышкин – ученик с октябрятским значком с профилем юного Ленина на белой рубашке, как он смотрел с открытым ртом на сцену из первого ряда амфитеатра, забыв о купленной мамой «сладкой вате» на палочке в руке, завороженный балетом «Щелкунчик» и особенно – «Вальсом цветов»…
Учитель, словно подчинившись условному рефлексу, пошел в сторону танцплощадки, на звуки музыки из его детства. А в голове не давала покоя застрявшая, как заноза в теле, беспокойная мысль: «Где я и кто все эти незнакомые люди?»
- Меня зовут Моргуша, - улыбнулась ему девушка на танцплощадке. Она была, точно близнец Маргариты – дочери Учителя, очень похожей и на Марго из Петрограда, только моложе их обеих, «не старше толстовской Наташи Ростовой», - подумалось Георгию Георгиевичу.
- Вы не танцуете, или у вас не нашелся партнер? – ответил вопросом Малышкин.
- Вы не это хотели спросить, верно? У нас не принято лукавить. Бесполезно скрывать истину там, где неискренность для всех очевидна…
- Где я?
- Уже лучше, главное – быть искренним…
- Я чувствую себя школьником, получившим замечание от учительницы, хотя я сам – Учитель…
- А я – будущая учительница истории, студентка нашего Исторического института…
- Моя дочь Маргарита – на истфаке в МГУ, а я – филолог по образованию…
- В МГУ? Из Космоса никто сейчас не едет за образованием в Москву. Лучшие вузы – в нашем Космосе…
- И давно ли? Я что сейчас в своем городе Космос? Но это невозможно! Какое сегодня число?
- Вам по новому, или по старому стилю?
- Есть разница?
- Для вас это не имеет существенного значения. Важнее вам сразу же понять, что здесь нужно озвучивать только то, что вы действительно искренне думаете. «Наш Космос – это территория искренности!» Так говорит наш всенародно избранный лидер городского светского Собрания и духовного религиозного Совета архиепископ Николай. Говорят, он был назван в честь невинно расстрелянного революционерами последнего русского царя в начале двадцатого века…
Музыка играла громко, приходилось ее перекрикивать, чтобы слышать друг друга. Учитель и Моргуша заметили, что на них начали обращать внимание окружающие.
- Пойдемте в тихую аллею? – предложила Моргуша, - Там нам не придется повышать голос.
В «тихой аллее» прогуливались влюбленные парочки, или целовались на скамейках под ветвистыми зелеными деревьями. «Как в пору моей юности, как давно это было?» - подумал Учитель.
- Сейчас лето 2115 года, вот и считайте, когда была пора вашей юности…- сказала девушка.
- Вы прочли мои мысли? Какой сейчас год – 2115, первая половина 22 столетия?! – растерялся Малышкин и даже чуточку испугался, вспомнил о «темных силах», всех, кого считал «нечестью», таких как питерский старьевщик Мойша по прозвищу Партнер, или мигрант из Грузии Глеб Адский. Они тоже научились читать чужие мысли, заключив сделку с дьяволом, мелькнула дерзкая мысль: «Если прошло сто лет, как я их не видел, так может они сгинули в Небытие…» Но озвучил он то, что решился:
- Космос стал городом всеобщего счастья? Это и есть социализм, о котором мечтали революционеры?
- Вы снова задаете вопрос не очень искренно. Но вам честно отвечу, у нас ведь нельзя лгать, просто бессмысленно, где все без исключения наделены с рождения даром телепатии.
- Давно?
- С тех самых пор, как люди прогнали из Космоса всех лжецов, воров, жуликов, провозгласив «Клятву честности» и учредив официально свой «МЧиД» - «Мир Чести и Достоинства». В таком новом мире мы и живем. А главный город нашего мира – Космос…
- Я припоминаю, что одна из революций была названа в начале 21 века «Революцией Достоинства»…
- В Киеве? Я изучала эту тему на первом курсе в нашем Историческом институте. Припоминаю, что дело тогда кончилось войной и переделом мирового порядка, острым кризисом, так называемых, «либеральных ценностей» с лицемерной толерантностью к безнравственности и возвращением к традиционному пониманию любви, вере и верности, надежде на спасение живой души. Без «двойных стандартов», заигрываний с «нечестью», шулерством в информационной сфере с продажными манипуляторами, троллями, эфирными провокаторами на ТВ и во всем виртуальном пространстве с корыстолюбивыми террористами - хакерами, вооруженными смертоносными вирусами. Кстати, в нашем мире принята консенсусом «Декларация о запрете пропаганды гомосексуализма и других извращений плоти и души».
- Слава Богу! – воскликнул Учитель. Перекрестился, успокоился, повеселел и тоном беспечного ребенка спросил Моргушу, - Но как я здесь оказался в 2115 году?
Моргуша пожала плечами: дескать, откуда же она могла знать то, что хранится в Вечности под грифом «тайные знания» с печатью самого Творца. И лишь вздохнула:
- Не исключено, что это было похищение. Что - то типа экскурсии в 22 век для избранного «космического туриста». Но точно не скажу, не знаю. Я еще даже не историк с дипломом, я только учусь на третьем курсе…
- Экскурсия? И что мне теперь здесь делать?
- Живите, смотрите, размышляйте, мечтайте! И верьте, вера укрепляет дух…
21. Похищение в «МЧиД»
У Малышкина было странное чувство, будто бы он на какое - то время лишился сознания, а когда оно вернулось, попал, словно на другую планету, в иную цивилизацию, оказавшись там, как после глубокого обморока. Но постепенно вместе с активностью сознания к нему возвращалась память. Он вспомнил практически все, что знал и ощущал прежде. Даже запах свежести на Невской набережной в Питере. Кроме одного конкретного эпизода, похожего на короткое замыкание и удара током. «Может я попал под грозу? И меня сразило электрическим раскатом молнии?» - пытался восстановить полную картину случившегося с ним происшествия. Но вместо ответов на ум приходили новые вопросы: «Где я? Как я сюда попал?». Он огляделся и понял, что был не в Питере, не на Невской набережной и не в эпоху Гражданской войны с разгуливающими по городу революционерами с оружием. Вокруг он видел счастливые улыбчивые лица мирных нарядно одетых людей – мужчин, женщин, детей с яркими надутыми воздушными шариками. Они кормили голубей у фонтана на городской площади. Неподалеку кружились красивые пары под музыку «Вальс цветов» Чайковского. Дирижер вдохновенно управлял местным оркестром на танцплощадке. Гоша с детства любил эту музыку Петра Ильича Чайковского, с того самого дня, когда впервые услышал ее в театре оперы и балета. Он прекрасно помнил этот день: Гоша Малышкин – ученик с октябрятским значком с профилем юного Ленина на белой рубашке, как он смотрел с открытым ртом на сцену из первого ряда амфитеатра, забыв о купленной мамой «сладкой вате» на палочке в руке, завороженный балетом «Щелкунчик» и особенно – «Вальсом цветов»…
Учитель, словно подчинившись условному рефлексу, пошел в сторону танцплощадки, на звуки музыки из его детства. А в голове не давала покоя застрявшая, как заноза в теле, беспокойная мысль: «Где я и кто все эти незнакомые люди?»
- Меня зовут Моргуша, - улыбнулась ему девушка на танцплощадке. Она была, точно близнец Маргариты – дочери Учителя, очень похожей и на Марго из Петрограда, только моложе их обеих, «не старше толстовской Наташи Ростовой», - подумалось Георгию Георгиевичу.
- Вы не танцуете, или у вас не нашелся партнер? – ответил вопросом Малышкин.
- Вы не это хотели спросить, верно? У нас не принято лукавить. Бесполезно скрывать истину там, где неискренность для всех очевидна…
- Где я?
- Уже лучше, главное – быть искренним…
- Я чувствую себя школьником, получившим замечание от учительницы, хотя я сам – Учитель…
- А я – будущая учительница истории, студентка нашего Исторического института…
- Моя дочь Маргарита – на истфаке в МГУ, а я – филолог по образованию…
- В МГУ? Из Космоса никто сейчас не едет за образованием в Москву. Лучшие вузы – в нашем Космосе…
- И давно ли? Я что сейчас в своем городе Космос? Но это невозможно! Какое сегодня число?
- Вам по новому, или по старому стилю?
- Есть разница?
- Для вас это не имеет существенного значения. Важнее вам сразу же понять, что здесь нужно озвучивать только то, что вы действительно искренне думаете. «Наш Космос – это территория искренности!» Так говорит наш всенародно избранный лидер городского светского Собрания и духовного религиозного Совета архиепископ Николай. Говорят, он был назван в честь невинно расстрелянного революционерами последнего русского царя в начале двадцатого века…
Музыка играла громко, приходилось ее перекрикивать, чтобы слышать друг друга. Учитель и Моргуша заметили, что на них начали обращать внимание окружающие.
- Пойдемте в тихую аллею? – предложила Моргуша, - Там нам не придется повышать голос.
В «тихой аллее» прогуливались влюбленные парочки, или целовались на скамейках под ветвистыми зелеными деревьями. «Как в пору моей юности, как давно это было?» - подумал Учитель.
- Сейчас лето 2115 года, вот и считайте, когда была пора вашей юности…- сказала девушка.
- Вы прочли мои мысли? Какой сейчас год – 2115, первая половина 22 столетия?! – растерялся Малышкин и даже чуточку испугался, вспомнил о «темных силах», всех, кого считал «нечестью», таких как питерский старьевщик Мойша по прозвищу Партнер, или мигрант из Грузии Глеб Адский. Они тоже научились читать чужие мысли, заключив сделку с дьяволом, мелькнула дерзкая мысль: «Если прошло сто лет, как я их не видел, так может они сгинули в Небытие…» Но озвучил он то, что решился:
- Космос стал городом всеобщего счастья? Это и есть социализм, о котором мечтали революционеры?
- Вы снова задаете вопрос не очень искренно. Но вам честно отвечу, у нас ведь нельзя лгать, просто бессмысленно, где все без исключения наделены с рождения даром телепатии.
- Давно?
- С тех самых пор, как люди прогнали из Космоса всех лжецов, воров, жуликов, провозгласив «Клятву честности» и учредив официально свой «МЧиД» - «Мир Чести и Достоинства». В таком новом мире мы и живем. А главный город нашего мира – Космос…
- Я припоминаю, что одна из революций была названа в начале 21 века «Революцией Достоинства»…
- В Киеве? Я изучала эту тему на первом курсе в нашем Историческом институте. Припоминаю, что дело тогда кончилось войной и переделом мирового порядка, острым кризисом, так называемых, «либеральных ценностей» с лицемерной толерантностью к безнравственности и возвращением к традиционному пониманию любви, вере и верности, надежде на спасение живой души. Без «двойных стандартов», заигрываний с «нечестью», шулерством в информационной сфере с продажными манипуляторами, троллями, эфирными провокаторами на ТВ и во всем виртуальном пространстве с корыстолюбивыми террористами - хакерами, вооруженными смертоносными вирусами. Кстати, в нашем мире принята консенсусом «Декларация о запрете пропаганды гомосексуализма и других извращений плоти и души».
- Слава Богу! – воскликнул Учитель. Перекрестился, успокоился, повеселел и тоном беспечного ребенка спросил Моргушу, - Но как я здесь оказался в 2115 году?
Моргуша пожала плечами: дескать, откуда же она могла знать то, что хранится в Вечности под грифом «тайные знания» с печатью самого Творца. И лишь вздохнула:
- Не исключено, что это было похищение. Что - то типа экскурсии в 22 век для избранного «космического туриста». Но точно не скажу, не знаю. Я еще даже не историк с дипломом, я только учусь на третьем курсе…
- Экскурсия? И что мне теперь здесь делать?
- Живите, смотрите, размышляйте, мечтайте! И верьте, вера укрепляет дух…
22. МЧиД – не Россия, не другая страна, а мир «вечных ценностей»
Учитель, как заезжий турист с любопытством гулял по Космосу, в котором когда - то прожил много лет. Город изменился до неузнаваемости. Как и его жители с просветлевшими лицами, словно чудесным образом исцелившиеся от беспробудного похмельного синдрома бывшие алкоголики.
В центральном парке с аттракционом «Параллельный мир» Малышкин подошел к стенду с развернутыми страницами газеты «Вести Космоса» под стеклом. Прочитал, что называется, от корки до корки. В передовице на первой странице под заголовком «Сенсация: Нашелся талисман Пушкина и возвращен в Петербург на родину поэта!» было написано: «Недавно, как уже сообщалось в нашей газете, международная археологическая экспедиция во время раскопок в сельской местности под Харьковом обнаружила могилу и останки человека с изумрудным перстнем. Экспертиза показала, что перстень был тем самым талисманом Пушкина, похищенным в 1918 году из Пушкинского музея, и так и не найденным в свое время по свежим следам. Что касается погребенного человека в могиле, личность его устанавливается. По версии экспертов, это может быть либо участник преступления, то есть – вор, или скупщик краденного, либо один из революционеров, занимавшихся грабежом, террором и мародерством в период Гражданской войны…»
«Старьевщика нашли», - мысленно предположил Малышкин, и с горечью высказался вслух, видя, что поблизости никого не было, - «Тело нашли, а где его душа, предстали перед Творцом на Высшем Суде? Или сгинула за грехи в Небытие?»
В том же номере на той же газетной странице было размещено объявление: «В демократическом государстве «Мир Чести и Достоинства» состоялся совместный молебен всех православных, католических, армянских апостольских церквей, синагог, мечетей и буддистских храмов в память о жертвах турецкого геноцида армян в 1915 году. Вечер памяти армянского героя из Петрограда Тиграна, защищавшего Нагорный Карабах от турецких захватчиков в годы Гражданской войны в России, состоится в рамках культурной программы «День Армении в Космосе». Вечер состоится в концертном зале «Космический» на улице Армянской. В концертной программе произведения армянских классиков Саят Новы, Григора Нарекаци».
Под анонсом «Дня Армении» была напечатана историческая справка о Григоре Нарекаци. Сообщалось, что Григор Нарекаци – армянский поэт, философ, монах, мистик и богослов, представитель раннеармянского Возрождения. Годы жизни поэта - (951–1003). В тексте была ссылка на видного историка и политолога 21 века из Космоса М.Г.Малышкину. Гоша не сразу сообразил, что в газете ссылались на авторитет его дочери Маргариты в космических научных кругах 22 столетия. Ему, как отцу, было приятно, он испытал минуту, если не славы, то уж точно – гордости. Он внимательно прочитал цитату из ссылки: «По словам историка Маргариты Георгиевны Малышкиной, 12 апреля 2015 г. в соборе Святого Петра в Ватикане во время мессы, посвящённой 100-летию геноцида армян, Папа Римский Франциск провозгласил святого Григора Нарекаци Учителем Вселенской церкви. «Я тогда еще училась в университете в Москве, - писала Малышкина, - но уже знала, что на тот момент в истории церкви этого титула были удостоены всего 35 святых. Отмечу, что в 2003 году под эгидой ЮНЕСКО отмечался тысячелетний юбилей уникального произведения Нарекаци».
А под этим текстом был опубликован отрывок из стихов поэта Григора Нарекаци в русском переводе Наума Гребнева, считавшегося лучшим в 20 и 21 веках. Учитель читал с выражением стихи из газеты под стеклом на стенде:
«Меня, мой благодетель совершенный,
Хоть жалости не стою, пожалей,
И вместо меди звонкой, но презренной,
Даруй мне злато милости своей.
Не повергай меня в смертельный страх
И не ожесточай мой дух скорбящий,
Не обреки бесплодным быть в трудах,
Как пахаря на почве неродящей,
Не дай мне лишь стенать, а слёз не лить,
В мучениях рожать, но не родить,
Быть тучею, а влагой не пролиться,
Не достигать, хоть и всегда стремиться,
За помощью к бездущным приходить,
Рыдать без утешенья, без ответа,
Не дай мне у неслышащих просить.
Не дай, Господь, мне жертву приносить,
И знать, что неугодна жертва эта,
И заклинать того, кто глух и нем.
Не дай во сне иль наяву однажды
Тебя на миг увидеть лишь затем,
Чтобы не утолить извечной жажды…»
- Понравились стихи? – Малышкин обернулся на голос. Перед ним стоял человек, будто двойник Горького, каким знал писателя учитель и каким запомнил с его внешностью, голосом, говором, мимикой и жестами.
- Вы похожи на писателя Горького, вам говорили уже?
- Говорили. Но я – не писатель, я – слуга народа…
- Депутат что ли? Помнится мне, что депутатов, политиков люди не любили, не верили им, считали всех казнокрадами, лжецами, безбожниками…
- Это ж когда было! В прошлом 21 веке все переменилось. Когда Запад столкнулся с Востоком, пролилась кровь в погрязших в смертных грехах с гей - парадами Европе и Америке и едва не случился конец света!
- И что потом было?
- Все началось с Украины. С Майдана в Киеве. Долго длилась великая смута, хаос чуть не разорвал страну на феодальные вотчины местных бандитских кланов. Вспыхнула война на Донбассе, названная украинскими властями лукавой аббревиатурой «АТО». Что означало – «антитеррористическая операция». На самом деле – это была самая настоящая война разных идентичностей одной страны, не нашедших в прямом и переносном смысле общий язык. У них были общие славянские корни, во многом общее историческое прошлое, но разные мечты о будущем…
- Мечты? Ну, и мечтали бы себе, зачем же страну рушить?
- Каждый считает, что его мечта самая правильная, а другие вообще не умеют мечтать, только строят коварные планы против соотечественников, как безбожники, сектанты, проповедующие ересь!
- И как потом удалось примириться?
- Бог помог. Кто же еще? Не Америка же с Европой. И не Россия, с ее неторопливой величавой имперской гордыней, и тысячелетней бюрократической государственностью, потерявшей вкус к динамичному обновлению – модернизации, реформированию, прогрессу. Россия слишком статична, архаична, тяжеловесна, чтобы успеть стать успешной и привлекательной, когда от нее этого ждали на территории соседней Украины. Пришлось между двумя некогда братскими странами создавать наш новый мир, объединяющий людей на основе «вечных ценностей». О них писал еще в древности и армянский поэт Григор Нарекаци, объявленный век назад Учителем Вселенской церкви. Пойдемте со мной, я покажу вам сегодняшний Космос…
- Вы ходите пешком по городу?
- А что в этом удивительного?
- Раньше политики передвигались только в бронированных дорогих автомобилях в сопровождении многочисленной вооруженной охраны…
- От кого их охраняли?
- От своего разгневанного нищенствующего народа…
- У нас нет нищих, все живут в достатке, а я живу, как все, без привилегий, если не считать привилегией избрание на всенародных выборах лидером и брать ответственность на себя за все свои слова и поступки.
- Какую ответственность? У нас никто из популистов ни за что не отвечал. И ничего, десятилетиями сидели на своих чиновничьих доходных местах, богатели, лгали, морочили народу голову своим политическим прожектерством, уводили капиталы в оффшорные зоны подальше от своей страны, отправляли родных и близких в Европу, или США, а чуть что не так, спешно сами сбегали за границу…
- Я много читал об этом. Но никогда до конца не мог поверить авторам этих книг. Мне казалось, что так не бывает в жизни, что порок наказуем, мир справедлив, честь и достоинство – превыше всего, народ – источник власти и силы, а нравственность – источник права. Разве может быть иначе в «Мире Чести и Достоинства»?
- Я здесь гость, вам виднее, уважаемый Лидер…
- Называйте меня, как все, Земляк. Вы ведь тоже из Космоса, жили здесь задолго до образования нашего демократического государства «МЧиД». Получается, что с вами земляки, только на столетие разминулись во времени…
- У меня такое чувство, что я опоздал с рождением на целый век…
- Или мы не успели родиться раньше, чтобы создать свой мир справедливости, честности, любви, веры, надежды, всего того, ради чего стоит жить и трудиться, создавая новые ценности в творчестве. В этом и есть смысл жизни, на мой взгляд.
- А в чем смысл смерти, Земляк?
- Смерти нет, пока жива душа. Тленность тела – изнанка жизни, только и всего…
23. Прогулка по Космосу в 22 веке
Георгий Георгиевич шел прогулочным шагом по своему родному городу рядом с мэром, назвавшимся Земляком, и удивлялся тому, что видел: кругом было так чисто, что мостовые, тротуары казались отмытыми дорогими шампунями, сама заасфальтированная без малейших трещинок земля благоухала, а в воздухе пахло, как в цветочном весеннем саду. Фасады домов были выкрашены яркими красками, а некоторые из них привлекали внимание пейзажей, созданных масляными красками на стенах настоящими искусными художниками.
- Наши мастера живописи расписывают стены домов, это их вклад в благоустройство города, - объяснял мэр.
- А темы кто им подсказывает?
- Вдохновение. Кто еще что - то может подсказать художнику?
- Ну, местная власть, к примеру…
- Власть должна не мешать творчеству, созиданию, обеспечивать условия комфортной, безопасной жизни, а не кому - то что - то указывать, подсказывать. И уж тем более – элите Космоса: художникам, поэтам, музыкантам, ученым, спортсменам, всем отдаренным и трудолюбивым людям. Город – это люди, наш мир – это целая страна таких городов замечательных людей, а Космос – столица, каких на планете Земля не так уж и много…
- А Москва? Или древний Киев?
- Есть еще и Пекин, и ряд других в разных частях Света. Но Космос – особенный город, он вобрал в себя всю мудрость Вселенной, космическую энергию многовековой цивилизации Земли, энтузиазм передового человечества в поиске новых открытий, без которых немыслим научно - технический прогресс. А как иначе можно было бы себе представить перспективу эволюционного развития?
Земляк говорил, но его речь, то и дело прерывалась, поскольку прохожие узнавали его, приветствовали жестами, улыбались, и он в ответ отвечал кивком головы, улыбкой каждому встречному.
- Нельзя пройти мимо. Люди у нас требуют почтения к себе. От мэра – более, чем от других. И это правильно. Они же проголосовали за меня на выборах не потому, что я – лучший из них, а потому, что считают меня таким же, как они – равным им, и обязали служить Космосу с полномочиями руководителя городского хозяйства. У меня есть успешный опыт реформаторской работы…
- Какой опыт?
- Если очень коротко – мне удалось внедрить в Космосе передовые технологии Запада, совместив их с идеологией социальных стандартов Востока без либерализма тарифов за услуги, тарифы и цены в городе – под жестким контролем нашего гражданского общества и оппозиции.
- Какой оппозиции?
- Весьма внимательной и активной. В городе, как и во всем нашем государстве «МЧиД», действуют и конкурируют между собой две партии. Я представляю – «Новаторов», есть у нас и «Консерваторы». В самом названии партий – суть их политики. Одни строят свои политические программы по принципу, как гласит поговорка: «От добра добро не ищут». Другие предпочитают руководствоваться словами одного мудреца 20 столетия: «Мир нужно изменять, иначе он неконтролируемым образом начнет изменять нас самих». Я принадлежу к тем, кто стремится к новаторствам и переменам. Но без авантюризма.
- У вас еще остались авантюристы?
- Авантюристы выживают во все времена, как тараканы.
- А куда мы пришли? – спросил Малышкин, когда они дошли до мраморного памятника человека с ружьем времен Первой мировой войны.
- Это памятник Тиграну – русскому герою начала 20 века, защищавшему армян Нагорного Карабаха от турецкой агрессии. Я говорил о нем, если помните. Мы чтим его память. У него были армянские этнические корни. По приданию. К сожалению, о нем мало что известно. Установлено только, что Тигран воевал в Красной армии, но вскоре разочаровался в коммунистах по причине объявленного «красного террора», и по многим иным причинам, а главное – он не мог согласиться с преследованиями верующих, атеистической пропагандой, разрушением храмов божьих. У нас большая армянская этническая община, это по инициативе армян Космоса установлен монумент Тиграну на улице Армянской.
- Армянской?
- А что удивительного? У нас в многонациональном Космосе несколько этносов и каждому посвящена улица: русская, украинская, еврейская, армянская, татарская, грузинская. Есть площадь Китайская, переулок Европейский, тупик Американский.
- В Космосе была когда - то улица Торговая…
- Пойдем, я покажу, она через квартал…
Малышкин шел и представлял себе площадь с фонтаном возле ночного клуба, где он как бы в прошлой жизни с бодуна встретил однажды проститутку с панели. Ему хотелось поскорее увидеть улицу Торговую, любопытство одолевало. Но мэр, видимо, так вошел в роль городского гида, что остановился перед памятником Тиграну и начал свой неторопливый рассказ:
- Этнос, как я думаю, это вопрос культурологический в наше время. Человек вправе выбрать себе любую национальность, если чувствует к ней духовную близость. Русский по рождению вполне может считать себя армянином, к примеру, если армянский язык, литература, музыка волнуют настолько, что он становится частью этой культуры и наоборот. Не скрою, я тоже увлекся историей и культурой армянского народа. Представить трудно в какую древность уходят корни армян. Этногенез армян начался еще в эпоху Аккада и Древнего Вавилона, которые были их южными соседями. Армяне в течение своей многотысячелетней истории жили и развивались в постоянном противостоянии хеттам, ассирийцам, персам, римлянам, парфянам, а позднее арабам, старавшемся завоевать их историческую родину. На месте древних соседей армян возникла Турция. С давних времен армяне имели контакты с восточными славянами. Достоверно известно, что киевский князь был женат на сестре византийского императора – Анне. Император Византии Василий Второй (армянин по происхождению) дал согласие на этот брак, выдвинув условие: Владимир должен был принять христианство и крестить Русь. Князь принял эти условия и в 988 году крестил Русь. Это историческое событие стало судьбоносным для восточных славян и, в частности, для русских и украинцев…
- Это очень интересно. Но мы хотели посмотреть на улицу Торговую…
- Да, я немного увлекся. Торговая рядом, но сначала я покажу памятник нашему великому поэту…
- Пушкину?
- Александр Сергеевич, конечно же, великий поэт на все времена, но есть наш современник и соотечественник из «Мира Чести и Достоинства», русскоязычный темнокожий поэт, внешне напоминающий молодого Пушкина, взявший себе литературный псевдоним Алекс Космос…
- А сколько лет памятнику?
- Мы торжественно открыли его недавно, в День рождения поэта Алекса Космоса. Примечательно, что он прожил земной жизнью 37 лет, как Александр Пушкин…
Малышкин и Земляк долго стояли перед памятником, молчали, думали каждый о своем. Разница была в том, что мысли мэра Гоше были неведомы, а Земляк обладал даром телепатии, как все его соотечественники в Космосе.
- Вы правы в том, что все великие поэты – избранники, посвященные, отчасти, в секреты Вечности, в то, что люди называют с древности «тайными знаниями». Но вы заблуждаетесь в том, что в нашем мире в 22 веке все идеально и всюду воцарилось согласие без жестоких войн, кровавых бунтов – «бессмысленных и беспощадных», как писал поэт.
- За что сейчас воюют? Ради чего? Кто против кого?
- Космос – территория консенсуса, наш «МЧИД» стал мостом между Западом и Востоком. Но Добро и Зло, как и прежде, противоборствуют на Земле. И не всякий их различит…
А на улице Торговой все осталось, словно сто лет назад: и фонтан, и торговые ряды, и ночной клуб на том же месте. И даже панель с уличными девицами, выставленными, как товар в рекламной упаковке. Одна девица засмотрелась на Малышкина. Учителю показалось, что где - то он ее уже видел, вот только не мог точно припомнить – где именно: наяву ли, в своих фантазиях ли?
«Учитель, пойдем со мной, не бойся!» - услышал Малышкин женский голос, показавшийся ему знакомым.
Гоша испугался и пустился бежать, во всяком случае, ему так показалось, что он бежал с улицы Торговой, сам не зная куда. И остановился, обессилев, потеряв дыхание. Он стоял на полусогнутых, точно ватных ногах. Жадно хватал воздух открытым ртом. Поднял глаза, прочел надпись с адресом на доме из красного кирпича: «Американский тупик №0». Он посмотрел еще выше, на звездное небо. Ему вспомнилось из Александра Блока: «Миры летят. Года летят. Пустая Вселенная глядит в нас мраком глаз. А ты, душа, усталая, глухая, О счастии твердишь, — который раз?»
- Да, поэты знают что - то такое, чего неведомо нам, – тихо произнес филолог Малышкин как бы писателю Учителю. И Учитель ответил:
- Когда я был поэтом в детстве, в ранней юности, я тоже, наверное, что - то такое знал, но повзрослел и забыл. Дети что - то такое знают, как поэты. Но потом взрослеют, деградируют, забывают. «Пустая Вселенная глядит в нас мраком глаз».

24. Дипломатия и телепатия

Учитель прочитал табличку на доме №0 в «Американском тупике»: «Дипломатическое представительство США и союзнических стран блока НАТО». Вошел. Его встретил маленький человек азиатской внешности в униформе охранника с вышитым на верхнем большом нагрудном кармане американским флажком.
- Я понял, что вы хотели бы увидеться с Дипломатом, вы об этом подумали, я прочел ваши мысли. Можете пройти в кабинет на первом этаже. Прямо и направо, первая дверь…
В кабинете Малышкина приветливо с широкой улыбкой на лице и открытым белозубым ртом встретил стройный мулат средних лет. Малышкин подумал: «Я мог принять его за Грузина, если бы он не был мулатом…»
- Грузин? О, нет, я не грузин, Грузия – не Америка. Я – американец. Дипломат. У нас сейчас большие проблемы, государственный кризис, вы, наверно, слышали в Космосе…
- Не слышал. А что случилось? Разорились на войнах, или на экспорте переворотов в других странах? А может «русский мир» виноват в американском кризисе? Или Грузия с Украиной?
Дипломат стер улыбку с лица, сел за свой дубовый стол, развалившись в кресле и вытянув ноги на столе, официально заявил:
- Я вижу, что вы не любите мою страну, зачем же вы пришли ко мне?
- Я заблудился. Попал в этот тупик, вошел в здание…
- Откуда вы шли?
- С Торговой улицы.
Мулат вскочил с места, подошел к Малышкину, посмотрел пристально ему в глаза, сказал вкрадчивым тоном:
- Единственная живая улица в Космосе, где остались признаки американской цивилизации, нашего образа жизни, где есть все, что нужно нормальному человеку. В любые времена! В любом мире!
- Вы были в разных мирах?
- Я работаю в дипломатической сфере уже давно, возглавлял американские представительства в разных параллельных мирах…
Дипломат хорошо владел для иностранца русским языком. «Даже лучше Грузина, то есть Глеба Адского…» - подумал Гоша.
- А почему вы назвали грузином некоего Глеба Адского? Я не знаю, о ком вы подумали, но я был в Грузии, знаком с грузинскими именами и фамилиями. Я знаю даже великого грузинского поэта Илью Чавчавадзе, он жил в начале 20 века, переводил на грузинский язык Пушкина, Шекспира…
«Дипломат говорил с легким американским акцентом и картавил, как Ленин» - отметил мысленно Гоша.
- Зря вы меня сравниваете с большевиком Лениным, у нас в Америке и в 22 веке имя Ленина стоит в одном ряду с величайшими злодеями, такими как: Сталин, Гитлер, Саддам Хусейн, Осама бен Ладен…
- А кто из американцев в вашем списке злодеев? Вы назвали великим грузинским поэтом националиста Чавчавадзе? Этот грузинский князь писал статьи против армян, разжигал национализм. Я не считаю его великим. А Шота Руставели – почему не великий? Чем вам не угодил автор самого значимого произведения в истории грузинской литературы «Витязь в тигровой шкуре»? Опять эти ваши американские «двойные стандарты» мешают объективности…
- Вы о чем? Если о происходящей сейчас в США «АРО – антирасистской операции», то это вынужденная мера в ответ на сепаратизм ряда американских штатов, где большинство населения составляют потомки переселенцев, не имеющих англо - саксонских этнических корней. Они, если вдуматься, не коренные американцы, им чужды американские ценности. Они даже не совсем чисто говорят на американском английском языке. Это не наш язык – тот, на котором разговаривают в сепаратистских штатах. Нам этот язык представляется чужим. Да это и не язык вовсе, а какой - то варварский диалект, напоминающий о тех далеких временах, когда в Америке еще можно было услышать речь индейских племен, в том числе – знаменитого своими точными предсказаниями древнего племени Майя…
- Точными? Но предсказание о конце Света в 21 веке не сбылось, слава Богу…
- В Центральной Америке ученые нашли новый календарь, расшифровав который узнали, что наша эра будет существовать еще 6 тысяч лет. Поэтому известное предсказание майя на 2015 год о гибели цивилизации нуждается в уточнении уже в 22 веке с учетом найденной исторической находки.
- Получается, что 6 тысячелетий человечество может не беспокоиться о своем выживании?
- Я бы не был столь оптимистичным. У нас в Америке считают, что главные угрозы цивилизации – это радикальный религиозный фанатизм, расизм и «русский мир»…
- Опять русские во всем виноваты?
- А кто еще? Я знаю русских, они опаснее китайцев…
- Чем опаснее?
- Всем. Верой, надеждой, любовью к своим «вечным ценностям» и готовностью их защищать любой ценой!
- А разве в «американском мире» не защищают свои устои?
Дипломат задумался, ушел в себя, глубоко вздохнул, махнул рукой и произнес то ли, как пророчество на ближайшее будущее, то ли, как воспоминание из новейшей истории:
- Бедная Америка, кругом – враги на Земле, и внутри государства, и за его пределами, и на берегу океана и за океаном…
- Кто виноват? И что делать?
- Вы задаете русские вопросы, американцы никогда над ними не задумывались. Даже в эпоху всепланетного бума Голливуда, Интернет и «американской мечты».
Малышкин вспомнил о своих мечтах в советской юности, когда он еще был комсомольцем и верил школьным учителям. И учителю пения, конечно, предлагавших на своих уроках петь хором под аккомпанемент аккордеона популярные в середине 20 века патриотические песни советских композиторов: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…»
«Пели песни о Советском Союзе, мечтали об Америке и Европе…» - пришло на ум Малышкину. И эта мысль не ускользнула от внимания американца. Дипломат обрадовался, язвительно спросил:
- Двойные стандарты? Пели об одном, мечтали о другом? Ваш Советский Союз был «империей зла». Не стоит жалеть, что его давно больше нет. Он был создан на крови, существовал в крови и распался не бескровно. Сейчас у нас в Америке льется кровь, но это по другой причине. Слишком много сепаратистов развелось, впрочем, я уже говорил…
- Причины всегда везде одни и те же: безверие, безнравственность, беззаконие! Я вам сочувствую, Дипломат - американец! Я знаю, как это больно и горько, когда погибает у тебя на глазах страна, которую ты считал своей родиной…
- Идемте со мной, я хочу показать вам наше представительство, у нас здесь в этом здании есть все необходимое для работы и отдыха.
Дипломат провел Малышкина по всем служебным кабинетам с компьютерами, умными роботами - полиглотами. С одним из них он даже пообщался по - русски, как с коллегой, обсудив значение талисмана Пушкина в творчестве великого поэта.
- Я искренно рад тому, что воля поэта Александра Сергеевича Пушкина выполнена, его талисман был найден пусть даже в могиле после смерти старьевщика - скупщика краденного. Рано или поздно справедливость должна быть восстановлена. Я верю с детства, что добро в конечном итоге всегда побеждает зло. Иначе не должно быть. Ведь любой мир создается Творцом для добра. Это люди потом все портят. Они поддаются искушениям дьявола, торгуют «вечными ценностями», губят свои таланты, обесценивая их, предаются плотским прихотям до одурения, не берегут свои души, забыв о неизбежности Высшего суда…
Робот – филолог компетентно высказал свое мнение: «До конца жизни Пушкин не расставался с массивным золотым кольцом витой формы, куда был вставлен восьмиугольный сердолик с вырезанной на нем надписью на древнееврейском языке: "Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да благословенна его память". Его подарила поэту графиня Елизавета Воронцова, с которой он познакомился в 1823 году в Одессе. У них был бурный роман, утверждают, что дочь Елизаветы — Софи — рождена ею от поэта, а не от законного мужа графа Воронцова.
Кстати, на Руси издавна считали, что сердолик приносит удачу в любви. Неизвестно, верил ли в это Пушкин, но вот свои успехи на литературном поприще он связывал с надписью, выгравированной на камне.
Умирая, Пушкин подарил перстень поэту Жуковскому, которому подарок так пришелся по душе, что он стал носить его постоянно на среднем пальце правой руки рядом с обручальным кольцом.
После кончины Василия Андреевича его сын подарил перстень прозаику Тургеневу. Тот, в свою очередь, высказывал пожелание, чтобы после его смерти кольцо перешло к писателю Льву Николаевичу Толстому. Но его возлюбленная Полина Виардо передала реликвию в Пушкинский музей Александровского лицея. Оттуда перстень был украден, да так и не найден в результате оперативного расследования. Понадобилось больше века, чтобы талисман Пушкина был найден и возвращен в Пушкинский музей в Петербурге. Но лучше поздно, чем никогда».
Робот - шахматист обыграл Малышкина в шахматы, продемонстрировав точную атакующую комбинацию на королевском фланге с жертвой пешки из книги «Десять самых красивых шахматных партий в истории шахмат». И, как настоящий гроссмейстер, прокомментировал: «Так в далеком 1999 году тринадцатый чемпион мира Гарри Каспаров выиграл белыми у сильного гроссмейстера своего времени из Болгарии Веселина Топалова. Партия была сыграна в рамках престижного элитного международного турнира в Вейк-ан-Зее (Нидерланды)».
Дипломат предложил:
- А теперь, если не возражаете, я покажу вам наших дельфинов, они живут в просторном бассейне здесь же на первом этаже немного дальше моего кабинета, буквально в ста по коридору…
Они вошли в зал с бассейном, где в чистейшей прозрачной воде резвились, как дети, дельфины.
- Здесь четыре пары этих замечательных животных. Ученым давно известно, что дельфины – самые интеллектуальные живые существа на Земле после человека. А недавно я выяснил, что они подобно людям способны заниматься любовью ради удовольствия…
- Они вам сами в этом признались?
- Зря иронизируете, дельфины не уступают людям в чувствительности, они очень эмоциональны, испытывают сильные чувства почти как люди: любовь, ненависть…
- Вы понимаете их язык, умеете читать их мысли?
- Дар телепатии, которым наделены многие люди сегодня в 22 веке в результате многовекового эволюционного развития человека имеет свои границы: мы не можем читать мысли других разумных существ – только людей. Да и то – не всех.
- Это интересно. Кто же – исключение?
- Избранные поэты, например. Как Александр Пушкин…
- А кто еще?
- Великие ученые. Как Альберт Эйнштейн…
- Почему же мысли больших поэтов, первооткрывателей в науке невозможно проследить, что вы об это думаете?
- Им что - то говорит сам Бог…

25. Кому не мил «Русский мир»?

Учитель на улице Русской в Космосе чувствовал себя иностранцем. Растерялся, не знал куда идти. Стоял и озирался по сторонам, словно искал кого - то, кто мог бы подсказать нужный адрес. Но в том - то и дело, что он не мог определиться с маршрутом, так как не понимал главного – что и кого ему в принципе искать в 22 столетии, если все его знакомые остались в далеком прошлом?
- Вы кого - то потеряли? Я могу вам чем - то помочь? – весело спросила девушка на перекрестке. Малышкин узнал ее, это была Моргуша в красивом сарафане и веночком из полевых цветов на голове.
- Моргуша? Я рад снова вас увидеть. Я не знаю, что мне здесь нужно и каким ветром меня сюда вообще занесло из другого временного мира…
- Вы научились произносить действительно то, что думаете. Ваши мысли совпадают с тем, что вы говорите, поздравляю вас. Только ради этого стоило совершить путешествие в наш сегодняшний Космос в стране « МЧиД», чтобы понять простую истину: правду говорить легко и приятно…
- Да, это слова писателя Михаила Булгакова…
- Я знаю, я читала его роман «Мастер и Маргарита».
- А давно ли Космос из провинциального российского города преобразовался в столицу государства «МЧиД»?
- О, это длинная история, в двух словах – не ответить!
Моргуша посмотрела на часы на высоченной городской башне – стрелки показывали на полдень.
- У меня есть время сегодня до конца дня, лекция в институте только вечером по расписанию, но я могу и ее пропустить: запланирован семинар на тему «Исторические предпосылки возникновения в 21 веке нового государства «Мир Чести и Достоинства» на землях восточных славян между двумя столицами – Киевом и Москвой…
- Вот как?! А где остальные российские и украинские города? Куда делся разрушенный войной Донбасс?
- Я отвечала на эти вопросы своему преподавателю недавно на «академической паре», он мне поставил «отлично» и освободил от сегодняшнего семинара. Так что располагаю временем и предлагаю вам экскурсию в музее «Русский мир», готова стать вашим экскурсоводом. У меня есть опыт, я – волонтерка в «Русском мире», провожу безвозмездные экскурсии для туристических групп. Я – не одна такая, многие студенты в Космосе – активисты волонтерского движения, в наше время в молодежной среде модно быть волонтером, престижно стать членом общественной организации…
- Какой именно? У нас в Советском Союзе была одна безальтернативная молодежная организация – комсомол…
- Сейчас есть выбор. Все зависит от интересов парня или девушки. Можно стать волонтером, скаутом. Да кем угодно – стройотрядовцем, или медбратом, сестрой милосердия, просветителем, наконец…
- Скауты были в Америке, а стройотряды и агитбригады – наше отечественное изобретение.
- Наши скауты организованы с учетом американского опыта. Стройотряды из студенческой молодежи действуют, как во многих странах мира. Творческие самодеятельные коллективы, спортивные команды формируются, как в лучших китайских вузах, у них большой опыт. Хотите мороженное? У нас в Космосе – лучшее в мире мороженное и лучший в мире музей «Русский мир», идемте со мной, смелее!
Моргуша повела Малышкина за собой по улице Русской в музей «Русский мир», расположившийся в отдельно стоявшем трехэтажном особняке.
- В конце улицы Русской стоит Православный храм Святого Георгия Победоносца, воздвигнутого в прошлом веке в честь примирения на Донбассе, подписания исторического нового межгосударственного документа между правительствами Киева и Москвы на базе, так называемых, Минских соглашений…Как вам наше космическое мороженное? Я вас не обманула – оно ведь правда лучшее в мире?
- Вы не умеете обманывать. В Космосе истина глаголет не только устами младенца, я уже это знаю точно. У меня на губах осталось чудное послевкусие волшебного мороженного.
Малышкин удивился, что из его подсознания вырвалось именно это слово – «волшебное». И он вспомнил о своем приятеле – пушкинисте Вилене Павловиче Аркадьеве из Петрограда, любившем все вокруг называть эпитетом - «волшебный». Гоша ностальгически задался вопросом, а возможно и тихо задал риторический вопрос: «Где вы теперь, господин Аркадьев, в каком волшебном мире прикажете вас искать? И есть ли ваши следы в «Русском мире», или они смыты перманентными эмигрантскими волнами с Востока на Запад?
Моргуша остановилась в «Белом» зале «Русского музея», где были представлены экспонаты, начавшихся после киевского Майдана в 2013 году войны и бомбежек Донбасса, лицемерно названных «АТО – антитеррористической операцией». Девушка смотрела на черно - белые фотографии тех кровавых событий вековой давности, но не могла сдержать слезы: трупы детей, женщин, стариков, разрушенные дома, толпы измученных беженцев в обносках возле пунктов раздачи гуманитарной помощи российского Красного Креста…
- Не знаю даже с чего начать нашу экскурсию, - сказала взволновано Моргуша Малышкину, вытерла носовым платочком слезы, продолжила, - А этот ваш знакомый Аркадьев – кто он? Ополченец Донбасса? Волонтер? За кого он воевал?
- С чего вы взяли? Я и в мыслях этого не имел…
- Вы подумали об этом человеке, вот я и решила…
- Вы поспешили с выводами, Моргуша. Телепатия – штука полезная, но иной раз дает сбои, подталкивает к ошибочным выводам тех, кому не хватает терпения дочитать чужие мысли до конца…
- Я поспешила с выводами? Аркадьев вам – не приятель, не друг?
- Опять торопитесь, Моргуша. Аркадьев Вилен Павлович – потомственный дворян из старинного княжеского рода. Большой знаток творчества поэта Александра Пушкина, служил в Пушкинском музее в Петрограде до Октябрьской революции 1917 года, а после переворота и победы революционеров эмигрировал в Париж, где его уже ждала уехавшая раньше семья.
- Так он из другой эпохи, из иного времени…- догадалась Моргуша.
- Аркадьев был скромным, умным, добрым человеком, он и мне очень помог…
- Вам? Вы же из разных миров, времен…
- Времена не выбирают, но важно всегда оставаться Человеком! Аркадьев был человеком с большой буквы «Ч»! Он был более достоин, чем какой - либо иной князь, обращения – «Ваша светлость». Светлая была душа! Я верю, что душа Аркадьева жива, не пропала, не сгинула, он ведь оберегал ее от всякой дьявольской чертовщины, от происков Сатаны…
- Но есть горькая правда в том, что большевики с Лениным во главе создали в октябре 1917 года дьявольский прецедент, захватив власть обманом и путем насилия. Объявили «красный террор» против всех инакомыслящих. Расстреляли отрекшегося от престола царя вместе со всей его семьей. Совершили массу других преступлений в угоду «революционной целесообразности». Создавали свою страну на крови и лжи! Такая страна рано или поздно должна была рухнуть под тяжестью собственных тяжких грехов. А официальная идеология атеизма не оставляла Стране Советов шанса на покаяние и милость божью…
- Этот пример безбожников не может служить оправданием преступлений против человечности других злодеев. Олигархи в постсоветских странах, получивших огромные капиталы и абсолютную власть ничуть не лучше большевиков – ленинцев. Но хватит об этом. Вы хотели рассказать мне о том, как создавалось ваше государство «МЧиД» и почему выбран Космос в качестве столицы новой страны?
- Посмотрите на эту картину нашего местного талантливого художника – китайца по национальности. Его зовут Ай Вайвэй – младший. Его отец и дед были художниками, а прадед – поэтом и философом. Он назвал свою главную картину «Космос», посмотрите внимательно, что вы видите?
- На фоне небес в ярких красках проступают узнаваемые черты Иисуса в образе плывущего большого облака в солнечных лучах…
- Верно. Точно подмечено – Иисус в солнечном свете. А что бы это значило? Это еще одна судьбоносная для человечества догадка из хранящихся в Вечности «тайных знаний».
- Догадка о чем?
- О том, что Вера в Творца несет миру Свет и «темные силы» не в силах его погасить…
- Так я повторю свой вопрос: как создавался «МЧиД» и почему столицей стал российский Космос?
- В прошлом веке противостояние России, «Русского мира» с Западом, с Америкой достигло апогея. Возникла реальная опасность третьей мировой войны. Украина – многомиллионная страна стала ареной вооруженного конфликта с участием разных частных армий олигархических кланов, установивших в отдельно взятых регионах свою феодальную диктатуру. Стычки, перестрелки с летальными последствиями возникали повсеместно – и на юге страны, и на севере, и на востоке, и на западе. Наемники с опытом боевых действий и личным оружием приезжали во многие населенные пункты Украины. Президент, премьер, министры, генералитет украинской армии, парламент – никто полностью не мог контролировать страну. В центре европейского континента возникла реальная угроза неуправляемого хаоса с непредсказуемыми последствиями. Необходимо было соорудить надежный заслон экстремизму и терроризму. Жизненно важно было срочно создать буферную зону, способную остановить и развести противоборствующие стороны, в первую очередь – прозападные украинские олигархические силы, правительственные войска и донбасских ополченцев с российскими добровольцами, защищающими свой «Русский мир» от чуждых им, навязываемых Западом «ценностей». Вскоре в результате нескольких серьезных баталий стало ясно, что силовым методом установить свои порядки на Донбассе прозападным властям Украины не удастся. Но и противники киевского Майдана не могли добиться окончательной победы с разгромом армии противника и безоговорочной капитуляции. Сил и ресурсов не хватало. Тогда было решено создать новый мир, новое государственное образование, близкое по духу России, какой была когда - то Украина…
- И Украина со своими националистами - радикалами, США, Евросоюз согласились?
- А куда они могли деться в тяжелейшей для них ситуации? Военная и экономическая мощь Российской Федерации вместе с Китаем и другими союзниками не уступала возможностям блока НАТО, США вместе с Евросоюзом. А по боевому духу трудно сравнивать брутальных русских мужчин и толерантных к нетрадиционной ориентации мобилизованных «гомосеков»…
- А Космос?
- А Космос стал столицей нового государства «МЧиД» согласно всенародному референдуму. Россия не возражала против мирного перехода российского города в состав «Мира Чести и Достоинства», показав тем самым пример уважения к волеизъявлению народа. И подписала в Космосе с государством «МЧиД» всеохватывающий Договор «О стратегическом партнерстве». Из Крыма в Космос оперативно был переброшен ограниченный контингент российских войск для обеспечения безопасности в приграничье Космоса и охраны суверенитета русскоязычной страны «МЧиД» с ее традиционными общечеловеческими «вечными ценностями». Крым остался в России, Донбасс вошел в «МЧиД». Закарпатье требует от Киева больше децентрализации. Львов претендует на статус официальной столицы Галиции. Сепаратизм на западе Украины бьет ключом, как горный неиссякаемый родник в Карпатах. В Днепропетровске, Харькове – торговля и еврейское мещанство. Одесса – веселый порт вольных моряков и свободных красавиц «Южной Пальмиры». На территории Украины меняются правительства, но жизнь не становится лучше для ее граждан. И нет согласия в регионах: как и прежде, кто - то душой в России, кто - то в Европе, а кому - то искренно жаль американцев, истребляющих друг друга в своей гражданской межрасовой войне. Кто - то видит в этом Знак судьбы, американские оппозиционеры заявляют, что это расплата США за «холодную войну» и развал СССР, за подрывную деятельность против России, за «цветные» революции в Грузии, Украине, разрушение Югославии, варварское убийство президента Ирака Саддама Хусейна, многие другие злодеяния. А самый влиятельный Политик в Космосе назвал США «Перезрелым государственным плодом на имперском дереве с гниющими корнями»…
Внезапно в музее отключился свет. Во всех залах одновременно. Через минут пять в «Белый» зал вошел главный музейный смотритель с включенным карманным фонариком в правой руке. Он слегка прихрамывал, словно у него одна нога была короче другой.
- Я главный смотритель музея Штрассер, если кто меня здесь не знает. Предлагаю пока объявить перерыв, выйти на улицу, подышать свежим воздухом, пройтись по нашему цветочному саду, у нас прекрасные розы в саду. А через час - полтора ремонтники обещают устранить неисправность и наладить освещение в здании музея. Кстати, как восстановиться электроснабжение, советую посетить музейный кинозал и посмотреть тематический документальный фильм в режиме «3D».
Гоша и Моргуша долго прогуливались в саду. Любовались цветущими розами, слушали голоса певчих птиц, вдыхали головокружительный аромат воздуха в саду. Малышкин чувствовал себя, как в Раю.
- В такие минуты я вспоминаю стихи Александра Пушкина, - признался Малышкин.
- А мне хочется читать стихи Марны Цветаевой. Она ближе мне по духу. Возможно, я лучше ее понимаю, как женщина женщину. И она жила в более близкое к нам время – в двадцатом веке. Прогулка в саду навеяла мне эти строки знаменитой в свое время поэтессы:
«Стихи растут, как звезды и как розы,
Как красота — ненужная в семье.
А на венцы и на апофеозы —
Один ответ: «Откуда мне сие?»

Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты,
Небесный гость в четыре лепестка.
О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты
Закон звезды и формула цветка».
Прогулка закончилась через час, когда в музее вновь заработало электроснабжение. Моргуша проводила Малышкина в музейный кинозал, сказала, что уже должна уйти, пожелала приятного просмотра, вышла из пустого зала, закрыв за собой дверь и оставив Георгия Георгиевича наедине с экраном.
Учитель и не предполагал, что сидя перед киноэкраном, можно смотреть фильм в режиме «3D», испытывая эмоции настоящего участника событий. Вот он – в длинной очереди мирных жителей Донбасса стоит за хлебом...
Получает батон из чьих - то сильных мужских рук, пытается откусить кусочек, но хлеб оказывается не просто черствым, а будто окаменевшим…
И утолить жажду не сразу удается, нужно выстоять отдельную очередь за минеральной водой, привезенной волонтерами…
Потом Гоша испытал ужасный страх под долгим артиллерийским обстрелом домов где - то совсем рядом…
Малышкин не выдержал, вскочил, бросился к выходу из зала. В этот миг ему причудилось, что в него попал осколок. Он почувствовал, как - будто теряет сознание. И отключился, как ушел из жизни. Виртуальная смерть иногда почти неотличима какое - то время от обморочного беспамятства. Это был именно такой случай…
А в больнице, куда был доставлен Малышкин службой «Скорой медицинской помощи», молоденькая медсестра сообщила ему, как только он очнулся: «На вас было совершено нападение. Злоумышленника ищут спецслужбы Космоса. Полиция подозревает, что в город проникли диверсанты – противники «Русского мира», радикальные русофобы – террористы. Не исключается версия и личной неприязни к вам неизвестных полицейским возможных ваших врагов, скажем мягче - недоброжелателей».
Малышкин перебирал в памяти всех своих знакомых, их набралось во всех мыслимых им мирах за целую жизнь не так много, как он предполагал – не более сотни. «Земная сотня» - пришло на ум Гоше. Очевидно по ассоциации с украинской «Небесной сотней», расстрелянной на Майдане в украинской столице в 2013 году. «Организаторов убийств так и не настигло правосудие в Киеве. Его там просто не оказалось в 21 веке…» - думал Гоша, лежа на больничной койке в отдельной, чистой до стерильности палате с живыми цветами в глиняных расписных горшочках. На белой тумбочке, до которой легко было достать рукой, не вставая с кровати, лежала аккуратно сложенная газета «Вести Космоса». Учитель взял газету, пробежал глазами по привычке по первой и последней странице, потом раскрыл издание и зацепился за публикацию на развороте под заголовком «Банк инвестирует Космос». Учитель прочитал о том, что столица «МЧиД» Космос получила очередной транш на экспериментальные научные исследования в генетике. Цель, как ее сформулировала передовая космическая научная бригада имени Менделя, – получить «код благородства». В статье, подписанной информационным агентством «Космос – факт», было написано: «В 22 веке эволюционное развитие человека позволило нам в целом избавиться в государстве «МЧиД» от лицемерия. Искренность постепенно становится нормой нашей жизни. Ложь – бессмысленна в эпоху массовой телепатии, когда даже дети могут прочесть чужие мысли. Что показывает статистика? Только 5% населения нашей столицы – Космоса не склоны к телепатии, не способны стать полиглотами, владеть современными компьютерными социальными программами и транспортными средствами…»
Учитель отложил газету, вздохнул, вспомнив Блока: «Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз…»
Он вновь взялся за «Вести Космоса», продолжил чтение статьи «Банк инвестирует Космос». Но сразу отыскать нужный абзац не получилось, и он прочитал в следующей колонке этой публикации: «Век назад был создан Новый банк развития (НБР) стран БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР). НБР выдал свой первый кредит в китайской национальной валюте — юанях. Об этом журналистам сто лет назад рассказывал первый президент этого финансового института Кундапур Ваман Каматх.
Первый кредит банка был одобрен в апреле 2016 года и выдан в юанях. Об этом факте информировалось на сайте индийского журнала «Outlook».
Соглашение о создании НБР было подписано на саммите БРИКС в Бразилии в июле 2014 года. Банк призван финансировать проекты устойчивого развития в государствах БРИКС и молодых странах. Его штаб-квартира находится в Шанхае.
По информации российского агентства ТАСС, отбор инвестиционных проектов для банка начался в конце 2015 года и продолжается в 2115 году…»
В палате открылась дверь и вошла Могуша в белом халате. Она была то ли расстроена, то ли озабочена. Вслед за ней вошел мужчина в очках. Учитель принял его за доктора. Но он представился:
- Я служу в управлении по борьбе с экстремизмом. Наша служба завела уголовное расследование по факту нападения на вас в «Русском мире»…
Моргуша уточнила:
- У нас в Космосе подобные факты всегда расследует специальная служба «КО – карательный орган»…
- КО? Я помню, что были органы: ЧК, ГПУ, КГБ, ФСБ, в Киеве – СБУ и неофициально ЦРУ…А про КО я никогда ничего не слышал…
- Сейчас вам все сам расскажет аналитик из «КО» старший расследователь Заика.
- Кто?
- Не – не – удивляйтесь. За – заика я и по – по фамилии, и по – по жизни, - объяснил, как мог человек из спецслужбы «КО».
- У Заики к вам несколько вопросов, я помогу ему снять ваши свидетельские показания, если вы не возражаете. Заика относится к тем 5% населения в Космосе, которые не владеют телепатией, надо озвучивать все ответы на вопросы. Без моей помощи ваш с ним диалог был бы затруднительным с непредсказуемым результатом.
- Да – давайте на – начнем… - предложил Заика, и присел на белую табуретку у изголовья пациента – Малышкина.
Моргуша расположилась в белом кресле, как на мягкой подушке. Она уверено повела разговор, когда Заика достал из кармана белого халата маленький серебряный диктофон, включил его. Показал жестом, что запись пошла…
- У вас много личных недоброжелателей? Кто они, откуда, где проживают, во что верят, на что способны?
- Я насчитал не более ста знакомых за всю свою жизнь до сегодняшнего дня. Не исключено, что кого - то не вспомнил. Но разве я мог бы забыть настоящих врагов, если бы они у меня были? Думаю, что врагов надо заслужить, они не даются каждому, как дар судьбы. Есть враги, которыми можно гордиться. Они, как правило, готовы на все. Эти люди обладают убеждениями, решительностью. Не ангелы, но и вовсе не факт, что бесы.
- Вы сейчас говорите о ком - то конкретно? Пока я прочитала в ваших мыслях…
- Не трудитесь читать мои мысли, в этом бурном потоке алогичного возбужденного человеческими страстями сбивчивого сознания мне и самому трудно разобраться. Вот в газете «Вести Космоса» я вычитал, что ученые – генетики ищут формулу, точнее – нужный код, чтобы создать новое поколение, обладающее не только высоким интеллектом, но и врожденным благородством. В 22 веке людям вновь не хватает того, что варварски уничтожалось революционерами! И «красные», и «белые», и все такие смелые на протяжении столетий сжигали дотла, как ересь, истинные порывы благородства живых человеческих душ. И когда благородства среди людей, как говорится, днем с огнем не найти, в Космосе вся надежда – на очередной банковский транш в китайской валюте? Век назад в Киеве подобным образом государство Украина ожидало кредитов банка МВФ в расчете на спасение от дефолта. Чуда не произошло, Творец был не на украинской стороне …
- К чему вы клоните? Заика волнуется, посмотрите, он весь уже красный и взмокший с капельками пота на лице…
- Не стоит волноваться. Обычное дело: что имеем, не храним, потерявши – ищем…
- Благородства, на мой взгляд, людям и в прежние времена не доставало. Я пока лишь учусь на третьем курсе, не всю вузовскую программу по истории успела изучить, но уже поняла: мир спасет благородство!
- В пору моей молодости говорилось: «Красота спасет мир!»
- Я не вижу противоречия. Благородство – красота души. Выходит, что мир спасет красота души.
- Чьей конкретно?
- Не знаю. Но точно не того, кто напал на вас в «Русском мире». Кто бы это мог быть? У вас есть подозрения, кого бы вы назвали из ваших недоброжелателей?
- Затрудняюсь ответить. В этом мире у меня крайне мало контактов, и, как мне кажется, я не давал поводов для агрессии…
- Агрессору не нужен повод, ему достаточно причины. Хищник не ищет повода, чтобы напасть на жертву. Его толкает на агрессию инстинкт.
- Тут мне нечего возразить. Но я никого не могу подозревать, не имею никаких оснований. Сначала мне показалось, что я был ранен осколком, потом выяснилось, что никакого осколка не было. Выстрелы, бомбардировка, моя мнимая контузия и прочие беды на передовой во время, так называемой, «АТО – антитеррористической операции» на Донбассе в 21 веке – это всего лишь мистика, игра воображения, моя иллюзорная фантазия под впечатлением просмотра старой хроники.
Заика и Моргуша ушли. Учитель лежал на кровати, глядя на белый потолок, словно на белое - белое облако и ему привиделись танцующие ангелы в хороводе вокруг Иисуса. Учитель слышал доносившийся из окон колокольный перезвон и представлял себе колокольню на храме с золотыми куполами, православными крестами, крестный ход местной паствы на улице Русской, ведущей к церкви Святого Георгия Победоносца…
Учитель вспоминал и повторял вслух стихотворение Пушкина «Пророк», написанное великим русским поэтом в 1826 году:
«Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Потом мечтательный Малышкин прикрыл веки и со всей страстью пустился безоглядно в свои импровизаторские фантазии, как в беспечном детстве, или в романтичной юности…

26. Миры и мифы

Учитель всегда мечтал о героических свершениях, но жить предпочитал спокойно, в достатке, с обывательскими удобствами. Для героизма у него имелась такая отдушина, как литературное сочинительство. Сам он, впрочем, не соглашался считать себя сочинителем. Искренно верил, что его фантазии были реальными событиями, называл их не иначе, как хрониками. И когда кто - то указывал ему на не совпадение некоторых цитат из его опусов с общепризнанными историческими сведениями, он только разводил руками и приговаривал: «Историей прослыть, не значит правдой быть!» Настаивал на своей правоте, называл историков и политологов продажными фальсификаторами, манипуляторами, шарлатанами. А иной раз так заводился, что не удерживался от более резких слов на грани приличий в благородном обществе, где правильно понимают этические нормы.
Всякий раз в таких случаях Малышкин долго недовольно морщил лицо, надувал щеки, вытягивал трубочкой губы, краснел, потел, но, в конце - концов, срывался и произносил пламенный монолог, как актер от Бога: «Что такое история? И что такое есть историческая правда? Я вас спрашиваю! Истина – это то, во что вы верите. Нет веры, стало быть, и нет истины. Кому - то по душе сказки Пушкина в стихах, к примеру. И он верит, что была такая реальная история: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь…» Хотя половой неопределенностью современного человека уже трудно удивить. А Ленин с его фантазиями про социальное равенство? Когда ему верили, социализм был реальностью, перестали верить – превратился в историческую ошибку. Горбачев окончательно подорвал доверие людей к Ленину. К чему это привело? К разрушению целого человеческого духовного мира. Безбожного, обманчивого, иллюзорного, но существовавшего несколько десятилетий, пока жива была вера в мир, созданный Лениным. Ленину мешал Бог, он уничтожал веру в Бога. Горбачеву необходима была дискредитация ленинской Страны Советов, и он стал вдохновителем армии обличителей советского режима. И вновь переписывалась история! Мои фантазии более правдивы, чем иные исторические учебники…»
Учитель нервно ходил по палате, как пойманный в ловушку смутьян. Как бунтарь, упрятанный в психбольницу. Как опасный шпион и диверсант из вражеского мира, разоблаченный бдительными спецслужбами Космоса и обреченный по справедливости на одиночество в пустом помещении, словно в пустом мире. Учитель снова вспомнил Блока: «Пустая Вселенная…»
Дверь в палате распахнулась настежь и два молодых санитара спортивного телосложения в белых масках внесли сидевшего на носилках в турецкой позе белобородого старика. Учитель слегка был смущен сюрпризом. Сперва принял старика за своего знакомого из Питера, того самого Владислава Антоновича Желеховского – знаменитого адвоката, служившего до 1917 года тайным советником в российской столице…
- Какими судьбами вы попали в 22 век, господин тайный советник, Ваше Превосходительство?! В последний раз мы с вами виделись, когда вы совершили чудо на судебном процессе по делу капитана Беляева, добились для него оправдательного приговора. Это, на мой взгляд, был последний триумф Фемиды в Российской Империи. Вы согласны, Ваше Превосходительство?
Старик моложаво спрыгнул с носилок и удивленно уставился на Малышкина. Сказал:
- Мне приятно, как ты меня называешь, чужеземец, но я до 1917 года был, как написано в моей анкете, - «Джин – профессионал». А то, что я, как ты меня назвал, - тайный советник, так это клевета, необоснованные инсинуации! Вот они могут подтвердить, что я говорю правду, - старик кивнул на санитаров с носилками и санитары замотали головами в знак согласия. Он отпустил их жестом, показав рукой, что они могут уйти. И санитары ушли с носилками в руках.
Учитель задумался, напряг свою память и радостно рассмеялся, словно нашел, что искал:
- Я вас вспомнил, узнал. Вы никакой не тайный советник, не превосходительство. Вы – лучше, вы – настоящий волшебник! У меня был друг – пушкинист Аркадьев, он любил повторять слово «волшебно», что бы он сейчас сказал, увидев вас – волшебника из сказочного мира писателя - сказочника Лазаря Лагина?
- Тебе виднее, ты – Учитель…
- Откуда вы меня знаете?
- Ты же сам назвал меня настоящим волшебником. Разве тебе неизвестно, что я – Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб из породы тех могучих чародеев, фантастических существ, которым поклонялись еще в доисламской арабской мифологии? В ярости мой дух может любого превратить в осла, в бездомную собаку, покрытую коростой, в мерзкую жабу…
- Прошу прощения, уважаемый чародей, как я могу вас называть? Создатель вашего мира повести - сказки назвал вас «Старик Хоттабыч»…
- А советский мальчик, освободивший меня из бутылки, обращался ко мне без лишних слов: Хоттабыч!
- Я буду называть вас волшебник Хоттабыч, если не возражаете.
- Не возражаю. А я тебя – Учитель. Ты ведь действительно работал учителем в школе. Благородное, важное, нужное дело. Учитель, как врач выполняет очень ответственную миссию на Земле…
- А вы, я вижу, не изменились со времен моего детства: молодо выглядите в своем парусиновом костюме и соломенной шляпе «канотье».
- Не слишком архаичный у меня наряд для 22 века?
- Я сам в этом мире новичок. Но мне кажется, что одежда в стиле ретро всегда уместна для мудреца и чародея.
- Благодарю тебя, достопочтимый «инженер человеческих душ», у вас ведь так называли писателей в Советском Союзе, когда ты был ребенком?
- Да, но тогда я не был писателем. Я учился в обычной советской школе и немного завидовал пионеру Вольке, подружившемуся с добрым магом, с вами уважаемый волшебник Хоттабыч!
- А если бы у тебя в детстве был такой друг, чего бы ты пожелал?
- Жизнь не терпит сослагательного наклонения: что прошло, того не изменить. Но сейчас я хотел бы…
- Вернуться в свой мир?
- Не сейчас. Мне важно знать, что и кто угрожают «Русскому миру»?
- Ну, для меня это, как говорят русские, проще простора…
- Проще простого?
- А я не так сказал? Этот русский язык такой трудный: чуть меняется окончание и совершенно другой смысл. Может потому и сказано: «Умом Россию не понять…»
- Вы знаете «Русский мир» в Космосе? Там на меня было совершено нападение. Я потерял сознание. Очнулся в больнице. Приходил расследователь из местной спецслужбы «КО». Он ведет дело по факту нападения. Но я сомневаюсь в его способностях. Он Заика по фамилии и по жизни. Он просто производит впечатление неудачника! Не говоря уже о том, что Заика обделен умением читать чужие мысли…
- А ты умеешь читать чужие мысли? О чем я сейчас думаю?
- Я не знаю, я не местный, то есть из прошлого века…
- А я из древнего мира, но я знаю, что ты думаешь о своей будущей книге. Ты хочешь назвать ее «Хроники фантазера». Я тебе ответственно заявляю, как джинн с многовековым стажем: название удачное, а со всем остальным я тебе помогу.
- Чем?
- Мы с тобой отправимся на ковре - самолете в кругосветное путешествие в 22 веке. Зафиксируем в памяти свои впечатления. Ты напишешь свою книгу. А я снова спасу мир, как истинный волшебник и стану самым древним свободным джинном - долгожителем!
- С чего начнем?
- Не спеши, уважаемый! У нас чародеев с восточными сказочными этническими корнями не принято торопиться. Я расскажу тебе один миф. Слушай внимательно.
- Миф или быль, уважаемый волшебник Хоттабыч?
- А кто может точно отделить реальный мир от воображения? Даже я нередко принимаю фантазии за действительность и наоборот. Что было, чего не было – это вопрос веры. Будде приписывают изречение: «Зло начинается с мысли о нем». Во всех религиях есть нечто мифическое, мистическое и реалистическое: осязаемое, видимое, слышимое. Пойдем со мной, я открою тебе этот мир!
Чародей вывел за собой Малышкина во внутренний больничный дворик, посмотрел на синие небеса, пробормотал что - то типа волшебного заклинания и с неба на землю упал большой ковер с вышитым садом цветов. Волшебник взял Гошу за руку, они вдвоем ступили на ковер - самолет и воспарили над Космосом на высоте птичьего полета…
- Поехали! – крикнул, как космонавт Юрий Гагарин, старик Хоттабыч и помахал кому - то рукой. Но внизу никого не было. Лишь мимо куда - то по своим делам летели голуби.
- Волшебник, куда мы летим? Не пропасть бы в полете, как Икар…
- Икар был молод, его сгубила гордыня. А я слишком стар для надменной самоуверенности. Мы не станем подниматься слишком высоко, или опускаться очень низко, полетим на средней высоте, не превышая безопасной скорости. Смотри, видишь пожар в центре Космоса? Это горит «Русский мир»…
- Скорее туда! Хоттабыч, нужно спасти все, что осталось…
- Спасем! Не сомневайся! – воскликнул маг, поднял и резко опустил руки, произнес какое - то магическое слово на своем языке и на землю в районе «Русского мира» хлынул ливень, сразу загасив огонь.
- Летим дальше? – спросил волшебник.
- В Харьков, я там когда - то жил в девяностые годы 20 столетия. Что там и как сейчас в 2115 году?
- Я слышал, что Харьков – научный и образовательный центр. Его называют городом научно - технического прогресса и умных роботов. Ну, что садимся в Харькове?
- Надеюсь, что посадка будет мягкой.
- Не сомневайся во мне! – крикнул старик Хоттабыч и в тот же миг ковер - самолет упал в кусты с крапивой в харьковском Лесопарке. Учитель не избежал царапин на руках, ссадин и синяков на теле. Он во весь голос возмущался:
- Что это за невезение у меня в Харькове. Мне во все времена в этом городе не везло. Потому я и уехал в конце двадцатого столетия из Харькова, когда Маргарита – моя дочь была еще маленькой девочкой…
- Учитель, ты где? – виновато вышел из кустов волшебник.
- Я здесь, а что с вами стряслось? С чего вдруг – это падение в крапиву?
- Старый стал, память ослабела, перепутал заклинания, вот мы и влетели прямо в кусты, - сознался престарелый чародей.
- Не сильно ушиблись, идти можете?
- Я давно живу, в моей жизни всякое было, это падение – не самое страшное. Все падают, главное найти в себе силы подняться и продолжить свой путь к цели…
- А какая у нас цель?
- У меня всегда одна цель – творить добро…
- Вы всегда отличаете добро от зла?
- Я полагаюсь на свой многовековой жизненный опыт. А ты такой молодой, как ты отличаешь добро от зла, Учитель?
- Я доверяю своим чувствам! Живая душа чувствует, где доброе и что есть злое. Разум может ошибаться, чувства – никогда!
- Говорят, чувствами живут поэты и влюбленные…
- А вы были поэтом в юности? Помните ли свою любовь в молодости?
- Почему ты говоришь обо мне в прошедшем времени? Моя душа еще жива. Она существует, у нее есть настоящее, и я надеюсь – будущее. Я влюбляюсь, как все нормальные волшебники и творю чудеса! Жизнь – это чудо творчества. А какое же творчество – без вдохновения и музы? Помнится, в далеком Средневековье один влюбленный поэт Востока дерзко произнес: «В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь…»
- О каких мирах он говорил? И в каком мире ему было тесно?
- Учитель, извини, я не успел уточнить, палачи содрали с поэта кожу за вольнодумство по приказу хозяина тех мест…
- А кто этот кровожадный хозяин? Неужели убийство поэта ему сошло с рук. Должна же быть справедливость!
- Не волнуйся. Хоть он был моим родственником, но справедливость дороже: я превратил любезного Омара в спутник Луны. А правда ли, что американцы еще в середине 20 века побывали на Луне? Учитель, что тебе подсказывают твои чувства на эту тему?
- Америке лично я не верю на любую тему!
- Там идет братоубийственная война, американский президент называет ее «АРО – антирасистская операция». Ты бы хотел ее прекратить?
- Это их плата за «АТО» на Донбассе, за развал Украины. Но я сочувствую всем людям…

27. Город иллюзий и грез

Учитель с чародеем шли по улице Сумской, от Лесопарка к центру. Туда, где во все времена располагалась самая большая городская площадь на континенте Европа. Когда - то при коммунистах она называлась площадью Дзержинского. Со дня основания и до развала Советского Союза в 1991 году…
Только в годы нацистской оккупации в 1942 году она носила название «площадь Немецкой армии». С конца марта по 23 августа 1943 года называлась «площадью Лейбштандарта СС» по названию вторично захватившей город в третьей битве за Харьков 1 - й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер».
С течением лет колбообразная площадь с протянутым горлышком к главной улице – Сумской обрастала новыми биографическими подробностями и, разумеется, мифами. Как говорили сто лет назад, - «фейками», или, как говорят сейчас, - «байками»…
Один из мифов, что на площади любили творить свои злодеяния «темные силы». Революционеры устраивали теракты и другие свои показательные акции, фашисты ставили виселицы и казнили пойманных активистов из харьковского подполья, украинские националисты и активисты киевского Майдана сталкивались здесь со своими политическими оппонентами в кровавых побоищах, как гладиаторы на арене Древнего Рима…
Хотя в 22 столетии уже трудно сказать наверняка – что точно в истории является правдой, а что – мифом, или «фейком», или «байкой»…
Учитель прожил в этом городе часть своей жизни до переезда в Космос. У него сохранились где - то в глубинах подсознания эксклюзивные и потому – уникальные впечатления о Харькове в годы независимости Украины после распада СССР…
А старый джин Хоттабыч на Свободе чувствовал себя, как захмелевший от свежего воздуха узник, провожавший похотливым взглядом каждую проходящую даму.
- Где я был в мои лучшие годы?! Почему я провел молодость не в этом благословенном городе?! Я бы набрал здесь себе дюжину красавиц - жен и у меня был бы лучший в мире гарем!
- Это ли не гордыня? А вы говорили, что ваш бытовой опыт и мудрость, как страховка, как подушка безопасности…
- Не приписывайте мне того, что я не говорил, мой молодой друг! В моем лексиконе нет даже таких слов: «страховка», «подушка безопасности». И склероза, маразма, слава Аллаху, у меня пока тоже нет…
- Я вижу, что вы в прекрасной форме, уважаемый чародей. У вас глаза горят, как у юноши в период гормонального всплеска. Но я вас обязан предупредить: среди харьковских красавиц есть циничные ведьмы, ортодоксальные феминистки, фанатичные сектантки и много просто обычных продажных женщин…
Но волшебник уже не слушал своего попутчика. Он совсем потерял голову от чарующей женской красоты. Да и город Харьков был так красив, чист, ухожен, что у старика Хоттабыча перехватило дыхание от восторга, он воскликнул: «Я нигде не видел такой красоты и чистоты!».
Потоки прохожих встречали друг - друга улыбками на лицах людей. Но что - то в симпатичных, как на подбор, горожан настораживало Малышкина.
Настороженность в душе перерастала в смутное подозрение чего - то не очень доброго, когда ему открылся лукавый взгляд проходившей мимо него кокетки. Ему она показалась знакомой. Но какие знакомые у него могут быть в Харькове в 2115 году?
Малышкин шел рядом с Хоттабычем по правой стороне Сумской. Впереди уже показался высоченный каменный Кобзарь с голубями на голове.
- Чей это памятник? – громко спросил старик Хоттабыч.
Учитель замешкался, отвлекся на звуки вспыхнувшего над головой красочного салюта. Вместо него волшебнику учтиво ответила интересная дама лет сорока:
- Уважаемый, этот памятник стоит в Харькове с 24 марта 1935 года. А вы откуда к нам прибыли, если не секрет?
- Мы с моим другом путешествуем…- начал было отвечать волшебник.
Учитель быстро перехватил инициативу, чтобы старик Хоттабыч по своей древности и наивности не наговорил чего - то лишнего.
- Мы не просто путешествуем, мы собираем материал для книги о городах с богатыми культурными и научными традициями, - вступил в разговор Учитель.
- Тогда вы не ошиблись с адресом. Харьков – именно тот город, который вам нужен. А я – недавно избрана главой города.
- Поздравляем вас! Мы с другом рады, что такая интересная женщина избрана руководителем мегаполиса – культурного и научного центра, - сказал Учитель.
- Да будут светлыми и радостными дни вашей жизни, как в весеннем цветочном саду благоухающих роз! – дополнил восточным колоритом чародей Хоттабыч. Подумал минутку и торжественно произнес стихи своего любимого поэта Омара Хайяма:
«Увы, не много дней нам здесь побыть дано,
Прожить их без любви и без вина - грешно.
Не стоит размышлять, мир этот – стар, иль молод:
Коль суждено уйти - не все ли нам равно?»
- А вы к нам приехали с Кавказа? – поинтересовалась глава города.
- Видно? – спросил Малышкин.
- По вашему другу – явно. А вы похожи на москаля, если откровенно…
- Кто такие «москали»? – удивился Хоттабыч.
- У нас в Харькове много «москалей», вторая по численности этническая группа населения…
- А первая? – почти хором спросили Гоша и Хоттабыч.
- Евреи, кто ж еще?! – услышали в ответ голоса из толпы перед памятником украинскому поэту
- Харьков известен, как город, где установлен один из первых памятников украинскому поэту Тарасу Григорьевичу Шевченко…- констатировала глава города и заявила, как на митинге перед избирателями, - Я, Ангелина Абрамовна Шустер, обязуюсь за время своей каденции очистить монумент от гадливых голубей и омолодить его с помощью опытных реставраторов из приграничного Космоса…
Ангелина Абрамовна зевнула, потянулась руками за спиной до хруста в костях и, как блудница, выдала прямо в лицо старику Хоттабычу:
- Ой, мальчики, что - то мне с вами спать захотелось…
Ангелина Абрамовна Шустер ушла, виляя бедрами, как на панели. Хоттабыч смотрел ей вслед и бормотал, как молитву стихи своего любимого поэта Хайяма:
«Любовь - роковая беда, но беда - по воле аллаха.
Что ж вы порицаете то, что всегда - по воле аллаха.
Возникла и зла и добра череда - по воле аллаха.
За что же нам громы и пламя Суда - по воле аллаха?»
А возле памятника украинскому поэту рыжая симпатичная юная еврейка в украинской рубашке с вышивкой солировала в фольклорном ансамбле украинской песни и танца «Чаровница». Девушка запевала сильным голосом:
«Розпрягайте хлопці коней та лягайте спочивать,
А я піду, в сад зелений, в сад криниченьку копать.
А я піду, в сад зелений, в сад криниченьку копать».
И женский хор подхватывал припев:
«Маруся раз, два, три калина,
Чорнявая дівчина,
В саду ягоди рвала».
Учитель вспомнил расстрелянного 16 апреля 2015 года в Киеве украинского писателя Олеся Бузину и его бестселлер первой четверти 21 века – публицистическую книгу «Вурдалак Тарас Шевченко»…
Учитель подумал о том, что Харьков всегда еще в прошлом веке казался ему городом противоречий, иллюзий, миражей и грез, в котором причудливым образом соединяется, казалось бы, несоединимое: материалистичная красота и моральное уродство, этническое и космополитическое, корысть и альтруизм…
Хоттабыч окончательно расслабился, забыв о своем почтенном возрасте. Он увлекся рыжей певуньей и плясуньей, пустился за ней в хоровод, как мальчишка. А она, эта рыжая бестия, где - то в веселящейся толпе раздобыла бутылку крепкого алкоголя «Перцовка», пила сама прямо из горла и угощала старика Хоттабыча, приговаривая: «Хоттабыч, ты меня уважаешь, как женщину?» Старик отвечал заплетающимся языком: «Ты такая чудесная, как рубаи Омара Хайяма…» «Тогда пей и читай меня хоть всю ночь подряд…» - не унималась рыжуха.
Учитель на минутку отвернулся и потерял из виду Хоттабыча с девицей. Никто не мог подсказать ему, куда делись старик и девушка. Вскоре почти все разошлись. И возле памятника Шевченко пристроились кришнаиты. Они били в бубны, танцевали и пели, славя своего бога:
«Харе Кришна Харе Кришна
Кришна Кришна Харе Харе
Харе Рама Харе Рама
Рама Рама Харе Харе…»
Учитель вспомнил, что в Харькове была когда - то набережная, пошел по памяти к мосту над обмелевшей рекой. Но под мостом оказалось искусственное озеро с плывущими прогулочными гондолами, словно в итальянской Венеции. Он любовался венецианским пейзажем и не мог поверить, что видел эту картину в Харькове, гордившемся в прошлом разве что своими цветомузыкальными фонтанами, но не озерами, не реками, не морями…
Всю ночь он искал Хоттабыча по всему городу, разросшемуся до масштабов столицы небольшого европейского государства. А к утру довольный хоть и чуточку уставший чародей Хоттабыч сам нашел его.
«Ты не поверишь, что я видел. Это было настоящее чудо!» - не скрывал своей радости старик. С плетеным из цветов веночком на седой голове и счастливым выражением лица старик выглядел подчеркнуто нелепо, словно сама жизнь показывала, до какой глупости может докатиться даже мудрец, опьяненный и соблазненный женскими чарами…
- Всю ночь я провел с рыжей местной прелестницей на празднике Ивана Купалы…- рассказывал старик Хоттабыч.
- Вам она сама это сказала? Про праздник?
- А что? Мы пили вино, водку, купались в озере, красивые девушки прыгали обнаженными через костер – так красиво!
- Но праздник Ивана Купалы – в середине лета по календарю! А что у нас сейчас – начало осени? Кстати, я знаю, что, по приданию, на Купалу ведьмы, оборотни, колдуны, русалки, лешие и водяные становятся особенно опасными, поэтому спать в эту ночь нельзя…
Старик Хоттабыч чувствовал неловкость. Он был смущен, как первоклассник, потерявший свой класс на школьной перемене. И чтобы поддержать волшебника добрым словом Малышкин сказал:
- Не расстраивайтесь, меня еще не так водили за нос в Харькове в свое время!
- А как? – оживился любопытный, как подросток древний джин.
- Рассказать одну поучительную историю, только она длинная?
- А куда нам торопиться, если впереди у нас – Вечность?
- И то верно. Приятно слушать мудреца…
- И на старого мудреца найдется женская хитрость, как на безбородого молодца…
- Да, с этим не поспоришь! Жила - была в Харькове девушка. Видная была особа. Чем - то похожа была на нынешнюю главу города Ангелину Абрамовну Шустер. Все называли ее Барыня. Но она была из простушек, простолюдинкой с амбициями властной тщеславной дамы. Давно это было. Век назад, или еще раньше. Так вот Барыня всем рассказывала, что хотела найти талантливого творческого парня из народа, чтобы стать для него вдохновляющей музой, чтобы он сотворил шедевр и прославил Харьков на вечные времена.
- И что было дальше? Нашла достойного?
- Нашла богатого. О нем люди так и говорили – Толстосум. Уехала Барыня с Толстосумом в Москву. Потом сбежала и от мужа с деньгами к любовнику с властью. А после ей и этого показалось мало, она захотела стать «первой леди» своего времени, своей эпохи. И Барыня связалась неофициальным гражданским браком с женатым мошенником, сумевшим обмануть целый город и стать его главой на какое - то время…
- А как его звали?
- Это важно?
- Безымянные персонажи обезличиваются, а с именами – у них есть шанс стать запоминающимися героями, незабываемыми образами. Учитель, ты должен это знать, как филолог…
- Не буду спорить. Гражданского мужа Барыни горожане прозвали Кариес. У него были жутко почерневшие страшные зубы.
- В городе царили обман, мошенничество, воровство. А на всех ответственных руководящих постах командовали уголовники из банды главы города Кариеса. Жаловаться горожанам было некому. И тогда они пошли к «первой городской леди» - Барыне с просьбой заступиться за город, взять его под свою опеку.
- А почему среди вас нет того, кого я когда - то любила до того, как уехала в Москву и снова вернулась? Почему он не пришел ко мне вместе с вами? Пойдите и приведите его, если хотите, чтобы я защитила вас…
- Они привели его? – терял терпение старик Хоттабыч. Чувствовалось, что ему было жаль горожан.
- Нашли и привели местного бедного поэта по прозвищу Гордый. Только он сказал ей, что ничего просить не будет. Поэт заявил, что следует своему правилу, взятому из мудрой мистической книги писателя Михаила Булгакова.
- Как называется эта мудрейшая книга божественного автора?
- «Никогда и ничего не просите. Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» - повторил слова черта Волонда из книги «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова Гордый Барыне и пояснил, - эти слова говорил Воланд после бала Маргарите. А я скажу вам: и поэта можно так ранить в душу, что он начнет следовать советам сатаны, потеряв надежду на помощь Бога…
- Горожане не дождались помощи? Грустная история… - прослезился сентиментальный старик Хоттабыч.
- Не спешите, волшебник. Это еще не конец. Эта история происходила в Харькове. Но в давние времена. Еще задолго до Майдана в Киеве, «АТО» на Донбассе, раскола Украины и расцвета приграничного с Космосом Харькова с его традицией в 22 веке выбирать главой города исключительно из харьковских женщин…
- Это такая кадровая политика, ущемляющая права мужчин? – возмутился старорежимный ортодокс Хоттабыч, воспитанный неведомо в какой древности в «мужском исламском мире» с религиозными догмами, суеверными комплексами и невежественными стереотипами.
- Это своеобразная прививка государству и социуму от искушения строить общественные отношения на основе «права силы». «Харьков – территория силы правоты!» - эта растяжка висит на деревьях вдоль дороги над проспектом Справедливости. А когда - то этот главный проспект в Харькове носил имя Ленина…
Учитель говорил, говорил, не заметив, как старик Хоттабыч задремал, сидя на земле в своей излюбленной турецкой позе, скрестив под собой ноги. Захрапел, обратив на себя внимание Малышкина.
«Возраст не обманешь, сколько не молодись!» - подумал Гоша и обрадовался, что свободно может мыслить в Харькове, не опасаясь, как в Космосе, что его мысли прочтут посторонние,…
«Эволюция без предела не мене опасна, чем революция без конца!» - сформулировал Малышкин свою мысль. И ему вдруг захотелось, чтобы ее обязательно прочли люди…

28. Уличный конфликт

В парке Шевченко на скамейке в аллее между памятником поэту и патриотическим цветомузыкальным фонтаном с танцующими желто - синими струями под музыку украинского рока два умных робота играли в шахматы. А несколько мужчин пенсионного возраста стоя следили за проходящей партией, шумно обсуждая позицию на доске. Люди спорили, волновались, ссорились, высказывая мнения. Каждый эмоционально стремился доказать, что лучше всех разбирается в перипетиях шахматной борьбы и его оценка позиции самая точная, предельно объективная.
- Я в молодости играл в турнирах среди профессионалов, выполнил норму кандидата в мастера спорта, - хвастался низкорослый старик, опираясь на деревянную трость, покрытую темным лаком. Он был в черном плаще и синем берете.
- А я с конца прошлого века регулярно посещаю наш харьковский городской шахматный клуб имени нашей землячки – чемпионки мира 2012 года Анны Юрьевны Ушениной, - вызывающе заявил высокий слегка сутулый человек с плохой дикцией, не выговаривающий четко некоторые согласные буквы: «р», «б», «г». Поэтому окружающим послышалось: «пошлого века», «егуяно», «оодской», «клуп», «миа», «Юевны»…
- Вы сами хоть поняли, что сказали? – задал обидный вопрос любитель шахмат с тростью. Стоявший рядом с ним пожилой мужчина, с газетой в руке и золотым перстнем с черным камнем на среднем пальце, насмешливо уточнил:
- Вы случайно не были знакомы с гроссмейстером Анной Юрьевной Ушениной? Она ведь, вроде, совсем чуть - чуть старше вас…
Начался скандал между шахматистами – аматорами. Они кричали, размахивали руками, толкались. Вели себя крайне неэтично, нарушая общественный порядок и спокойствие в общественном месте. И лишь роботы невозмутимо продолжали играть, спокойно делая один ход за другим, довели партию до запрограммированного в их компьютерной памяти логичного результата в разыгранном варианте с разноцветными слонами в эндшпиле…
Болельщиков - скандалистов заметила дежурившая в парке патрульная полицейская служба (ППС). Две девушки и парень одеты были в одинаковую черную форму, вооруженные спецсредствами: резиновыми дубинками, наручниками и чем - то еще – в рюкзаках на спинах.
- Вы все задерживаетесь за нарушение общественного порядка до выяснения обстоятельств! – объявил парень - полицейский.
- На каком основании? – одновременно и холодно спросили роботы.
- Мы будем жаловаться вашему начальству! Главе города Ангелине Абрамовне Шустер! – закричал человек с тростью.
- Я напишу о вашей службе «ППС» в газету «Вечерний Харьков»! – пригрозил мужчина с газетой в руке.
- Мы все будем жаловаться! – дружно обещали пенсионеры - любители шахмат в парке Шевченко.
Спокойными, безучастными оставались лишь роботы - шахматисты, да мраморный памятник Кобзарю. Любопытство заставило старика Хоттабыча подойти к месту возникшего конфликта. Учитель последовал за ним.
- Вы тоже здесь были? – спросила старика Хоттабыча блондинка в полицейской форме.
- Был, - не успев сообразить, ответил Хоттабыч.
- Вот и еще один престарелый нарушитель! – обрадовалась полицейская - брюнетка.
- Кто – я? Послушайте, милые девочки, я – маг и чародей Гасан Абдурахман ибн Хоттаб…
- Вы пили с утра? – грубо спросил парень – полицейский.
- Вы не понимаете! – попытался вмешаться Малышкин и осторожно взял полицейского под локоть.
- Нападение на ППС при исполнении! – заорал парень.
Девушки и парень схватились за оружие, лежавшее у каждого полицейского, как выяснилось, в рюкзаке. Это были специальные приборы, похожие на ноутбуки.
- Предупреждаем, сопротивление полиции позволяет нам включить программу на уничтожение, если вы роботы! А людей мы можем уничтожить нажатием одной кнопки в этом приборе из Космоса.
- А как он называется? Я не видел таких технических средств в моем Космосе… - сказал Малышкин.
- Они нас ликвидируют? – флегматично, как интурист из Эстонии, спросил один робот, игравший в шахматы белыми.
- А вы прибыли к нам из Космоса? – на всякий случай поинтересовалась полицейская – брюнетка.
- Добро пожаловать! – улыбнулась блондинка.
- Лично к вам у нас нет претензий, вы свободны! – заявил парень - полицейский с женоподобными манерами.
- А как же мой друг? Я без него никуда не уйду – решительно сказал Гоша, кивнув в сторону Хоттабыча.
- Его ждет суд и суровый, но справедливый приговор по харьковским законам за нападение на ППС и оказание сопротивления при задержании в состоянии алкогольного опьянения или под воздействием наркотических веществ, - твердо произнесла блондинка и хихикнула.
- Это какой - то полицейский произвол! – возмутился чародей Хоттабыч. Он выдернул из своей бороды волосок, пробормотал заклинание, и ППС превратилась в собачью стаю лающих дворняжек. Собачки были маленькими, вызывали жалость, а не страх. Волшебник даже готов был расколдовать их, но пока вспоминал нужное заклинание, стая разбежалась в разные стороны…
Хоттабыч виновато посмотрел на Гошу, пожал плечами, вздохнул. И Гоша понял, что старик сожалел, раскаивался, что погорячился, хотя в сущности незачем было пользоваться своими древними «тайными знаниями», которые посильнее научно - технического прогресса с новейшими разработками полицейских спецсредств….

29. Быль о быте. Выставка - ярмарка: «Харьков – 2115»

В харьковском театре оперы и балета собрался весь местный бомонд. В длинном вечернем платье гостей встречала лично глава города Ангелина Абрамовна Шустер. Учитель и волшебник подошли к ней. Она приветливо улыбнулась им, как добрым знакомым, сказала:
- Рада вас видеть снова, а у нас в Харькове сегодня важное событие – международная выставка достижений научно - технического прогресса! Здесь можно увидеть образцы самых последних экспериментальных разработок бытовых приборов и серийные готовые к использованию товары, выставленные на продажу. Незаменимы в домашнем хозяйстве – наши бытовые роботы отечественного производства марки предприятия «Быль о быте». Они даже в Космосе пользуются спросом!
- А в России? – сорвалось с языка у Малышкина.
- А в Европе, в Азии и в Америке? – поинтересовался старик Хоттабыч.
- Везде! – исчерпывающе ответила Шустер.
На открытии мероприятия первым выступил руководитель официальной американской делегации Роберт Харьк.
Откуда - то из толпы за спиной Гоши до него докатился шепоток: «Роберт – наш харьковский американец, у него предки из Харькова…»
Роберт Харьк говорил с американским акцентом, но на харьковском суржике: «Дорохие мои харковцы! Я так радый вас усих бачити, шо и бездушный робот на моем месте не сдержался бы, тю, блин!»
Рядом с главой города стоял робот почти неотличимый от живой души, если бы не надпись на жилете: «РОБОТ№1 из МУНИЦИПАЛЬНОЙ ОХРАНЫ». Учитель насчитал на трибуне девять таких роботов. Еще несколько – в толпе перед трибуной. А сколько их всего было задействовано на охране мероприятия, знала, наверно, лишь глава города. Американец говорил долго. Рассказывал новости о том, как люди в его стране хотят мира, как связывают свои надежды на мир с недавно избранным президентом Соломоном, обещавшим завершить, так называемую, «АРО – антирасистскую операцию» за считанные часы…
По словам, Роберта – удачливого американского коммерсанта и сенатора, родившегося в Атланте, но имевшего эмигрантские родовые харьковские корни, президент Соломон с первых дней после инаугурации, что означает по латыни – посвящение, заявил о своей миссии вернуть народу США единство, согласие и конституционный порядок. Он провозгласил лозунг: «Разные расы – одно государство и общие англо - саксонские традиции!» Он недоумевал, почему американцы из разных расовых и этнических групп населения не хотят, или не могут принять компромиссную общегосударственную программу на основе президентского плана бывшего олигарха Соломона «Толерантность, ассимиляция, глобализация!» Роберт закончил свою речь цитатой своего президента Соломона: «Наш президент Соломон четко сказал, что если Америка хочет мира, то все мы – американцы должны забыть о расовых, этнических, социальных, культурных, языковых и прочих различиях, как евреи, давно нашедшие между собой взаимопонимание. Мы должны научиться жить по - новому! Учитесь у евреев!»
Учитель вспомнил революционную эпоху в России в начале 20 века: «И «красные», и «белые», и все такие смелые…»
Потом – времена украинского Майдана, «АТО – антитеррористическую операцию на Донбассе», пятого по счету украинского президента Порошенко (хотя кто его знает – какая у него настоящая фамилия?), содержание заметки, вычитанной когда - то в газете «Вести Космоса». Малышкин напряг память и вспомнил весь текст газетной публикации в одном из летних номеров 2015 года: «В ночь на 25 июля в американском городе Детройт (штат Мичиган) состоялось торжественное открытие большой статуи сатанинского божества Бафомета. Об этом пишет американский еженедельник «The Guardian».
На сайте американской организации «Храм Сатаны» было размещено приглашение на данное мероприятие, которое, по уверениям организаторов, должно было стать «крупнейшей в истории сатанинской общественной церемонией», «празднеством, полном наслаждений» и «ночью сплошного беспорядка, шума и кутежа».
В итоге на шабаш пришло около 200 человек — преимущественно белых американцев. Пока планируется, что бронзовая статуя идола с крыльями и козлиной головой, весом в 1 тонну и высотой почти в 3 метра, будет стоять в Детройте. Однако представители «Храма Сатаны» не исключают, что со временем перенесут ее в город Оклахома-Сити (штат Оклахома) и поставят рядом с памятником десяти Библейским заповедям, или в город Литтл-Рок штата Арканзас, где также планируется установка памятника десяти заповедям рядом с Капитолием.
Авторы скульптуры Бафомета, на создание которой было потрачено более 100 000 долларов, отмечают, что Детройт для ее установки был выбран не случайно — именно в этом городе, по их словам, проживает наибольшее число последователей «Храма Сатаны» — организации, «заботящейся об интересах общества» и «принимающей участие в благих делах».
Билеты на открытие стоили по 25 долларов для обычных гостей и 75 долларов для VIP-гостей — последним было разрешено сфотографироваться вместе со статуей Бафомета».
Гоша припомнил и свою последнюю встречу с Глебом Адским по прозвищу Грузин. Это было давно. Он появился как всегда неожиданно, словно видение. Выглядел усталым, подавленным, как человек, поставивший все свое добро на кон в казино и проигравший…
Последнее, что услышал от Грузина Малышкин, было признание: «Я хочу уехать в Америку, до конца своих дней провести на атлантическом берегу, думать о Космосе, смыслах жизни, мечтать о Вечности, воображать Вселенную, глядя вдаль на горизонт, соединяющий тоненьким швом небосвод с океаном…»
А тем временем презентация выставки - ярмарки «Харьков – 2115» продолжалась. Слово имел представитель России, программист и создатель роботов российской армии Владимир Путнин из Москвы. Он поблагодарил всех за внимание к российской делегации, высоко оценил производственные и торговые двухсторонние связи между Москвой и Харьковом, заметил, что по объему товарооборота в денежном выражении они во много раз выше, чем между Киевом и Москвой. А по совместному производству роботов гражданских специальностей и роботов военных профессий находятся на втором месте после партнерства Пекина и Москвы. Путнин заявил, что лидерские позиции в экономике, стабильность курса российского рубля, китайской юани, превосходство этих валют над евро, долларом, фунтом и франком позволяют России, Китаю инвестировать, кредитовать харьковские современные научные, образовательные, производственные проекты. Поддерживает Харьков и соседство с прогрессивным, безудержно и неустанно эволюционирующим Космосом. Именно Космос и государство «МЧиД» в целом оказывают Харькову значительную помощь через мировую банковскую систему государств «БРИКС» и молодых стран, не входящих в блоки, союзы, альянсы и тому подобные объединения. Программист и командир российской армии роботов Путнин произнес: «Князь Владимир в Киевской Руси закладывал основы наших духовных ценностей, российский президент Владимир Путин из Кремля боролся за весь «Русский мир», защищая традиционные общечеловеческие «вечные ценности», я вижу свою миссию в том, чтобы идти по их пути, главное – не сворачивать в сторону…»
Учитель вспомнил, что ему когда - то Горький вручил «Мандат писателя» и решил обязательно когда - нибудь написать честную книгу. Он еще не очень понимал – какой будет по содержанию и по форме его книга. Идея авторства книги настигла Гошу внезапно, как незваный приход когда - то Адского, то есть Грузина, решившего эмигрировать в последний раз на Земле в Америку, чтобы по - русски ностальгировать, размышлять о «вечных ценностях», мечтать, фантазировать и думать, думать, думать, вспоминая Льва Толстого, Федора Достоевского, Антона Чехова…
И читать по памяти Александра Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума…»
А старик Хоттабыч заскучал на мероприятии и взбодрился лишь после окончания официального открытия в просмотровом зале на дегустации кулинарного искусства робота - повара русской кухни. Повар угощал всех пельменями, черной и красной икрой с блинами, консервированными опятами и белыми грибами, раздавал одноразовые стаканчики с русской водкой «Столичная». Чародей Хоттабыч выпил провокационно провозглашенный Робертом Харьком третий тост за русских девушек «for Russian girls!», и силы покинули его. Он прилег. На полу. В уголке, У стеночки. Подошла маленькая девочка с двумя косичками. Она присела на корточки в красном платьице в белый горошек и тихо спросила Хоттабыча: «Дедушка, а ты ебот, или не ебот? Я уже большая, я не боюсь еботов». Девочка не выговаривала букву «р». Он хвастливо спьяну ответил: «Я настоящий волшебник, я могу любого робота превратить в разноцветные воздушные шарики!» Девочка обрадовалась и сказала: «Хочу шарики!» Хоттабыч икнул и со словами «Что просит дама, того желает Аллах», что - то пробурчал, но, очевидно, ошибся в заклинаниях, превратив роботов в пляжные накаченные мячи ярких расцветок. Девочка расплакалась навзрыд, глядя на катящиеся по полу мячи, и кричала: «Хочу, чтобы мячики опять стали еботами, еботов жалко!» Чародей, как протрезвел, он, как настоящий мужчина, не выносил женских и детских слез, встал на ноги и быстро расколдовал роботов. Выставка - ярмарка «Харьков – 2115» далее проходила без вмешательства колдовских сил, мистики и фантазий. Хотя в реальность некоторых выставочных экспонатов верилось с трудом: украинский робот - кондитер удивлял сказочным вкусом шоколадного торта, китайский робот - каратист разрубал ребром кисти, или стальным кулаком железные плиты, робот - полиглот из Космоса разговаривал на всех известных в мире языках, даже малочисленных народов: Армении, Грузии, Молдовы…
А робот - абориген демонстрировал на специальном большом экране слайды достопримечательности Харькова, портреты выдающихся харьковских исторических личностей и увлекательно рассказывал то ли быль, то ли миф о городе на границе с Космосом.
Робот - краевед говорил, показывая исторические места Харькова: «Посмотрите на харьковские цветомузыкальные фонтаны, они стали своеобразными рекламными визитками города еще в 20 веке. С тех пор славятся и некоторые архитектурные постройки знаменитого зодчего Бекетова. О происхождении Харькова упоминается еще в книгах Бахши Имана «Джагфар тарихи» (1680 год) и поэме Рейхан Булгари «Цветы Кыпчакского поля». Приводилась легенда о Харьке (в переводе – Лебедь) – сестре предводителя гуннов Аттилы, В честь красивой девушки, прозванной Харьком, то есть – Лебедью, между 430 и концом 440-х годов, до смерти Аттилы, был построен город Харьков, где жила красавица...
В начале XIII века «аул Харька» упоминается в поэме булгарского поэта Кул Гули «Кысса и Йусуф».
Данная версия косвенно подтверждается побывавшим в 922 году в Волжской Булгарии (стране Булгар) секретарём посольства Багдадского халифата Ахмедом ибн Фадланом. Вот что писал араб Фадлан в пересказе перса Мин Рази (15 век, книга «Семь климатов») о Харькове начала 10 века: «Из числа знаменитых городов нашего времени один Черниг, а другой Харка…»
Также в книге персидского энциклопедиста Наджиба Хамадани «Диковинки творения» (XII век) описаны четыре больших города, один из которых Харка…
Таким образом, согласно этой версии Харьков по-гуннски — город принцессы Лебедь»…
Старик Хоттабыч встрепенулся, точно вспомнил что - то чрезвычайно важное и громко сказал: «Я, Гассан Абдурахман ибн Хоттаб, был знаком с любезнейшим дипломатом Багдатского Халифата Ахмедом ибн Фадланом. Ему можно было верить в эпоху нашей молодости, в жестоком мире, о котором великий поэт своего времени написал: «Весы Добра и Зла повреждены, на Свете не осталось чувство меры…»
Глава города Ангелина Абрамовна Шустер объявила о начале конкурса поэтов - роботов в рамках выставки – ярмарки. Выходили на сцену участники, читали свои стихотворные конкурсные работы, публика награждала их аплодисментами, члены жюри выставляли оценки по пятибалльной шкале, комментировали каждое выступление. Старика Хоттабыча, как знатока и любителя поэзии сама глава города пригласила стать почетным председателем конкурсного жюри. Завершающим выступлением поэтического конкурса стало зарифмованное кое - как сочинение старого робота - графомана:
«Я не испытываю жажды,
Пью, как Омар Хайям, я вина,
И пьяным был я не однажды,
Хоть обхожусь без магазина…
Меня красавицы хотели,
Мне даже умник рад любой!
Мне опостылели постели,
Мне секс не нужен и любовь.
Меня на части разбирали,
Хватали, щупали, вертели,
Меня на чувственность толкали,
Но нет эмоций, в самом деле.
Я – робот, я – поэт от Мозга,
Искусственного Интеллекта
Я – город, я – совет от Монстра
Из мира интернет – пакета
Услуг, подсказок и программ,
Я дам вам все, но чувств не дам!
Нет чувств у роботов – поэтов,
Как нет и творческих полетов!
Мы все равны в своем бесчувствие,
А чутким людям я сочувствую…
Жюри объявило ничью в поэтическом конкурсе в виду отсутствия у авторов чувств. Непреодолимая стена равнодушия роботов - стихотворцев разделяла их с людьми. Филолог Малышкин попросил слово от имени публики и сказал: «Бесчувственное литературное творчество в любом жанре – это графомания!» А почетный председатель жюри конкурса Хоттабыч обратился со своим советом к старому роботу - стихотворцу: «Не путайте, почтеннейший аксакал, поэзию с маразмом!»

30. Парк примирения

Гордостью Харькова и одной из самых символичных достопримечательностей в 22 веке стал «Парк примирения». Идея создания такого места в Харькове, оставшемся в составе государства Украины после Майдана в Киеве и «АТО» на Донбассе, разорвавших страну на несколько частей, как лоскутное одеяло, принадлежала украинской диаспоре за рубежом. И в России, и в Канаде, и в Западной Европе. В конце 21 столетия из Парижа специально приезжала в Харьков со своим мужем – бывшим харьковским олигархом правнучка русского князя - пушкиниста Аркадьева.
Пожилая состоятельная русскоязычная чета с французскими паспортами учредила благотворительный фонд «Парк примирения» и внесла в него первый значительный взнос – 1 миллион евро. И посадила собственноручно дерево шелковицы. Сначала супружеская пара собиралась посадить миндальное деревце и даже приобрела для этого саженцы. Но потом выбор был сделан в пользу тутового дерева, которое у китайцев во все времена считалось космическим, священным и называлось «древом жизни».
«У живущего издревле на западе Китая наpода чилуан главный пpаздник — день поклонения фpуктовому деpеву…» - эти слова харьковского старожила из китайской национальной общины, философа по образованию Чжан Сянь, названного в честь мифического китайского героя, развеяли почему - то сомнения парижских благотворителей. Выбор был сделан: мадам Аркадьева и ее муж мосье Фельдман, рожденный в Харькове, посадили шелковицу, или тутовник, как называют это дерево азиаты, в том числе и харьковские китайцы…
Учитель с чародеем Хоттабычем остановились у шелковицы, раскинувшей ветви над каменным памятным знаком с надписью: «Парк примирения создан на средства благотворительного фонда супругов Жореса Фельдмана и Маргарет Аркадьевой».
- Прадед Маргарет был моим другом…- поклонившись камню и дереву, сказал Малышкин.
- Дерево и камень символизируют материальный мир. Во многих традициях они служат моделью пространственных и временных связей. – Волшебник низко поклонился шелковице, покачивавшей ветвями на ветру, затем отдал поклон до пояса камню и тихо произнес, словно молитву, - imago et axis mundi…
- Что это значит, волшебник?
Хоттабыч ответил:
- Такое Космическое Древо, как этот тутовник соотносится с мировой вертикалью, вокруг которой группируется Космос в атмосферном, энергетическом, духовном смысле, разворачивается явленный, проще говоря – материальный мир во всей полноте своих проявлений и связей.
Старик Хоттабыч задумался, потом посмотрел на Гошу и сказал:
- Я открою тебе несколько своих секретов гадания по снам. Хочешь?
- Хочу, конечно.
- Запоминай. Учитель, если ты видел во сне аллею деревьев, тебя ожидает длительное счастье…
- А если я взбираюсь на дерево?
- Ты видел такой сон? Учитель, я тебя поздравляю, ты станешь удачливым и разбогатеешь…
- А плохие сны?
- Зачем тебе они? Учитель, опасайся падения с дерева в своих снах, это – к близкому несчастью. Не смотри на плоды во сне, чтобы не попасть в зависимость…
- Но ведь сны приходят сами, человек их не выбирает…
- Ты прав, но человек совершает множество поступков наяву. Хорошим снам мешает не чистая совесть. Учитель, запомни и держи свою совесть в чистоте, если хочешь видеть сны с аллеями деревьев!
Они гуляли по парку и на каждой аллеи встречали разнообразные деревья, памятные камни с высеченными на них надписями.
А в особых парковых местах, охраняемых роботами - секьюрити (от английского слова security - безопасность), стояли монументы - символы эпох - миров, ушедших в Историю Вечности …
К некоторым монументам не хотелось подходить, такую не добрую память оставили о себе среди людей в свое время эти окаменевшие, или покрытые бронзой символы. Увидев бронзового Ленина, Малышкин отвел глаза…
При встрече с мраморным Дмитрием Багалием, остановился, уважительно поклонился, внимательно и не спеша, как диктор телевидения, прочитал надпись на монументе: Родился в 1857 году в Киеве, семье ремесленника. После окончания историко -филологического факультета Харьковского университета в 1880 занимался преподаванием, научной и общественной деятельностью. В 1906 -1910 годах Багалий был ректором Харьковского университета. В течение 1906, а также в 1910-1914 годах Российская академия наук избирала Багалия членом Государственного совета. В 1914 -1917 годах Багалий был главой Харьковского городского совета.
С 1918 года Багалий становится председателем историко-филологического отделения Украинской Академии Наук и членом Президиума УАН. В 20 - х годах двадцатого столетия преподавал историю Украины в Высшей школе, одновременно исследуя историю Слободской, Левобережной, Южной Украины XV—XVIII веков.
Багалий был автором более 200 научных работ. Первой его значительной работой в 1882 году была монография «История Северской земли до половины XIV в.». Главными работами Багалия являются: «Очерки по истории колонизации и быта степной окраины Московского государства», «Магдебургское право в Левобережной Малороссии», «Украинская старина», «История города Харькова», «Український мандрівний філософ Г. С. Сковорода». Работы Багалия построены на многочисленных источниках, значительная часть которых впервые вошла в научный оборот».
Старик Хоттабыч понимающе поднял указательный палец к небу, сказав:
- Большой ученый, как великий поэт не щадит себя ради истины! Я знал таких людей в разных мирах - эпохах. Но в тридцатых годах двадцатого столетия не разобрался, запутался, так и не поняв где было добро и что такое зло. И некому было подсказать. Писатель - сказочник, создавший мой типаж по образу и подобию джинна Факраша-эль-Аамаша, заточённого туда царём Соломоном…
- Нынешним президентом Америки?
- Древним повелителем евреев…
- Сказочным?
- Реальным, но попавшим в сказку английского писателя Ф. Энсти «Медный кувшин» (« The Brass Bottle»).
- И в чем отличия?
- У русского автора было меньше реализма и смелости в описании своего времени, а у английского – больше свободы в фантазиях демократии и правах личности…
Потом разговор зашел о человеке с пятном на лбу. Поводом стал бронзовый монумент Михаила Горбачева. Учитель вообще хотел быстро пройти мимо. Но старик Хоттабыч остановился, обошел монумент вокруг и спросил Малышкина:
- Учитель, почему ты хотел пройти мимо этого символа, разве он хуже Ленина, или Сталина?
- Они одинаковые злодеи, разрушавшие чужие миры - эпохи! Но их миры тоже разрушены другими более молодыми, фанатичными и наглыми злодеями. «Темных сил», разрушающих привычные устои, всегда предостаточно для злодейства, а «добрые дела» не в каждой эпохе - времени находят поддержку у людей…
В центре парка стоял монумент харьковскому поэту - сатирику, жившему с 1988 года и до последних дней на святой земле в Иерусалиме. На памятнике было лишь четверостишие поэта:
«Два смысла в жизни — внутренний и внешний,
У внешнего — дела, семья, успех;
А внутренний — неясный и нездешний —
В ответственности каждого за всех».
- Это великий харьковский поэт? – спросил древний джинн.
- Поэтов великих в пределах города не бывает. Космос – безграничен…

31. Реальные цветные сны, фантастические подробности жизни

Учитель спал глубоким сном. Ему снились цветные сны. И в этих снах он видел фантастические подробности своей жизни…
Когда речь идет о воспоминаниях прошлого, размышлениях о настоящем, гаданиях о будущем, трудно быть объективным. Мало кому удается удержаться от фантазерства. Хочется выглядеть романтическим ярким героем, а не обывательским серым персонажем. Это желание, наверно, естественно для человека. В любые времена - эпохи. Но у Малышкина с детства было ощущение собственного раздвоения личности: он хотел приспособиться к своему миру и жить спокойно, безбедно, без трудностей и одновременно прославиться героическими подвигами, или хотя бы известными достижениями. С ранних лет он искал себя в школьных кружках, спортивных секциях. Его называли способным. Но чем старше он становился, тем очевиднее была бесперспективность попыток Гоши открыть в себе феномен особого дара, достойного потенциального героя своего времени.
В школе Гоша учился средне. И все у него было среднее по жизни: рост, вес, достаток в семье, социальный статус родителей в советском обществе в шестидесятых - семидесятых годах двадцатого столетия. Самое заметное автобиографическое событие тех лет, как потом долго вспоминал Гоша, была победа в школьном турнире по шахматам среди учеников младших классов. Но в старших – в его школе появились другие юные шахматисты, игравшие посильнее…
И не было у Гоши ни малейшего повода для гордости собой в школьные годы, но появилась обида и желание кому - то что - то доказать. То ли свою значимость, то ли – одаренность. Наверно, именно тогда Гоша решил стать учителем в своей школе. Не так важно – по какому предмету, главное – учителем, чтобы все уважали, почитали, признавали особенным! Прошли годы, Гоша окончил школу, университет, стал учителем, но изменилось время и в новой эпохе, в новом мире после развала его страны – СССР в девяностые годы, учитель уже нигде не считался героем своего времени – ни в какой постсоветской школе. Мальчики с восхищением смотрели на героев голливудских боевиков, девочки мечтали об американской кукле – Барби. Дети и взрослые воспринимали стремительно менявшуюся картину мира, как неизбежную эволюцию сознания современного человека. Люди думали, что это был шаг вперед на пути к прогрессу и цивилизации. Гоша сомневался, но никому не высказывал свои сомнения. Жил, как все: радовался мелочным успехам – премиальным, грамотам от начальства…
Во взрослой жизни все свои надежды учитель Гоша Малышкин уже связывал не со своей личностью, а с надеждой на свою дочь Маргариту.
Супруга учителя Георгия Георгиевича Малышкина, воспитанная в религиозной семье, опасалась называть свою единственную дочь именем героини мистического романа «Мастер и Маргариты». Говорила мужу: «Лучше бы нам не беспокоить потусторонние силы, от греха подальше!» Но супруг настаивал: «Маргарита – настоящая героиня своего романа, сам черт Воланд ей не страшен! Сатана закатил бал в ее честь, произнес перед гостями на балу тост, как проклятие: «Я пью ваше здоровье, господа!» После того, как глоток сделала и Маргарита, гости рассыпаются в прах, такая колдовская сила была у нее…»
Жена учителя могла бы еще продолжать спор, она прочитала роман, знала, что Маргарита по воле автора превратилась в ведьму и, разумеется, не желала подобной судьбы своей дочке, но она не приучена была долго возражать мужу. Уступила, сказав: «Пусть будет Маргаритой, раз ты хочешь. Надеюсь, Бог убережет ее от дьявола!» Мать Маргариты Малышкиной и сама чертами лица немного напоминала книжную героиню автора «Мастера и Маргариты».
Учитель не раз говорил: «В каждой настоящей женщине есть что - то мистическое, колдовское от ведьмы…»
Дочь Гоши Малышкина Маргарита сразу же после своего рождения отличилась тем, что попыталась схватить деснами оголившийся из раскрывшегося белого халата сосок упругой груди молодой акушерки. В грудном возрасте Маргарита самостоятельно распеленалась, и чуть не сползла с кровати своей матери, и это было похоже на бунт младенца. В первом классе Маргарита начала заниматься шахматами и показала характер: проиграла старшему мальчику из шахматного кружка, сказала, что больше не пойдет в секцию, но на следующий день подошла к папе, попросила его отвести на шахматы со словами: «Я позанимаюсь, выиграю мальчика, которому проиграла, а потом брошу шахматы…» Школу Маргарита окончила с отличием, на медаль. Стала гроссмейстером по шахматам и чемпионкой своего города и всей страны. С отцом разошлась в мировоззрении и часто спорила по гуманитарным вопросам. Об истории, политике, философии. О морали, духовных смыслах, так называемых, «тайных знаниях» и «вечных ценностях»…
Учитель гордился дочерью, считал ее состоявшейся сильной личностью, такой, каким хотел видеть себя когда - то. Но не мог принять ее взглядов, сформированных в годы воинствующего либерализма и толерантности к правам и свободам в западном –американском и европейском понимании. Маргарита свободно говорила на нескольких языках и легко переходила с одного на другой. Учитель свободно общался только по - русски. И чувствовал себя комфортно лишь в «Русском мире», частью которого стал Космос из молодого государственного образования «МЧиД»…
Маргарите нужна была свобода передвижения по всей разноязыкой планете Земля, ее манили неизведанные галактические дали и влекли, будоражили воображение неизученные тайные уголки Вечности. Она увлеклась историей мироздания и увидела свою миссию в том, чтобы разгадать знаменитые исторические загадки, ответив на пушкинские и горьковские вопросы: «Есть ли Бог?», «Что такое Добро и Зло?», «В чем сила дьявола?», «Где справедливость?», «С чего началась жизнь? И что такое смерть?», «Существует ли живая душа?», «В чем правда о параллельных мирах?», «Что известно о реальных мирах и как их отличить от иллюзорных снов, мистических видений и нарисованных в сознании воображением магических мифов?»
Их разделяла разница в возрасте. Учитель был старше своей дочери Маргариты почти на тридцать лет. Он понимал, что три десятилетия, по меркам человеческой земной жизни, как целая Вечность…
Учитель смотрел свой удивительный сон: он видел зеленую аллею с пальмами на приморском бульваре в Баку, где прошли его детство в шестидесятые и юность в семидесятые годы двадцатого столетия. По аллее гуляли люди: дети, юноши и девушки, старики. Над Каспием парили чайки. Птицы кружили над волнами, кричали, ныряли под воду, выхватывая попавшихся мелких рыбешек. А крупная рыба обреченно билась в рыбацких сетях на причале, пока не замирала, обессилев насмерть. Сквозь сон пробивался гул ветра с запахом моря, выпачканного темными пятнами нефти и мазута, высвеченного огнями маяков и электрическим светом фонарей на прикаспийской набережной в порту азербайджанской столицы советской эпохи. «Советского мира» с восточным колоритом…

32. «Советский мир» с восточным колоритом
Гоша карабкался вверх по стволу на тутовое дерево. Он напряг свои мышцы, сделал последнее усилие и взобрался на толстую ветвь, уселся, свесив ноги. Посмотрел вниз, под ним бегали и лаяли три дворняжки. Они были похожи на заколдованных чародеем Хоттабычем бывших роботов – полицейских из харьковской патрульной службы 2115 года. Но в этом конкретном сне Малышкина не видно было волшебника Хоттабыча, да и по всем приметам действие проходило не позднее семидесятых годов двадцатого века. «Где ты там, старик Хоттабыч!» - подумал как бы вслух Малышкин. И Хоттабыч откликнулся: «Я здесь, мой читатель, пионер Малышкин и юный почитатель моего спасителя сказочного пионера Вольки Костылькова! Готов выполнить любое твое желание. Друг повелителя джинна – друг самого джинна!»
События в этом хорошем по всем приметам сне разворачивались динамично. Но концовка не предвещала «happy end». Да и есть принципиальная разница между голливудским фильмом с обязательным счастливым концом и сказочной историей в духе социалистического реализма сталинских реалий – «мира диктатуры».
Когда ветка под Гошей хрустнула, треснула и чуть не сломалась, едва не сбросив вниз мальчишку к лающим собакам, подросток призвал на помощь дух чародея Хоттабыча. «О, сильнейший чародей! Преврати этих псов снова в украинских полицейских. Пусть они вернуться в свой Харьков!» - произнес сквозь сон Малышкин. Дух джинна повиновался и выполнил желание Гоши. Правда, не очень точно. Джинн по причине старческого склероза допустил небольшую неточность в цифрах и отправил новобранцев украинской полиции в Харьков 2015 года. На один век ошибся! А там их ждала неизбежная мобилизация и моментальная отправка в зону «АТО». Далее – все запрограммировано: передовая, бомбежка украинской артиллерии по всему, что может быть целью. Голод, сучий страх до дрожи и цистита, и бегство до изнеможения – куда глаза глядят…
Ряды дезертиров ВСУ пополнились молодежью харьковской ППС. Этого никто и не заметил на фоне полного краха политики украинского режима, прозванного в народе «Хунтой».
Гоша услышал харьковский суржик: кто - то кому - то нашептал: «Це – ты? Тикаем? А шо робитть? Чи мы херои? Слава Украине, хероям слава, чи як?»
Потом Харьков и Украина из сна Малышкина куда - то пропали. Учителю снился проходной дворик его детства на окраине улицы в Баку. Посреди двора стоял на стульях гроб, окруженный людьми в черных траурных одеждах. Женщина лет сорока говорила на диалекте, живших в Баку в середине 20 - го столетия двухсот тысяч армян – коренных аборигенов азербайджанской столицы. Их речь была наполнена необычными неологизмами с кавказскими языковыми корнями.
- А музыка на похоронах будет? – спросила женщина.
- Нет - э! Маму хороним, нам не до таш - туш! Это же не свадьба, да! Может, ты еще хочешь, чтобы танцы были и шабаш? – иронизировал мужчина, сын покойницы в гробу.
- Шабаш – нет! Но что за похороны без музыкантов. Нужен хотя бы скромный ансамбль: кларнет, дудук, барабан. На похоронах весь лязат в музыке.
Слово «лязат» означало – удовольствие, памятное ощущение о событии и было понятно всем бакинцам без перевода и разъяснений независимо от их национальной принадлежности. Кто - то из современников того времени в Баку даже утверждал: «Есть такая нация – бакинцы…» Но жизнь вскоре опровергла это заблуждение, когда в 1990 году в Баку пролилась кровь: три дня длились убийства, изнасилования и погромы армян в их домах, а потом советская армия громила азербайджанцев под предлогом наведения порядка и освобождения города от банд националистов…
А когда все закончилось, того города, каким его любили многие и считали родиной, уже не было. Он перестал существовать. Навсегда. Его невозможно было возродить. Нельзя было восстановить никогда. Как нельзя создать тот же самый духовный храм, если он разрушен до основания. Можно расчистить развалины, заново заложить фундамент, возвести стены, настелить новую крышу, объявить новостройку храмом, но откуда возьмется вера там, где пролилась кровь?
Последнее, что увидел в этом странном сне Малышкин, было то, как блондинка, брюнетка и парень в полицейской форме справляли малую нужду под одним деревом шелковицы. Гоша узнал это дерево. Его посадили в харьковском парке Толерантности русская парижанка Аркадьева и ее супруг – олигарх родом из Харькова Жорес Фельдман.

33.Уроки жизни

Люди живут, учатся, работают, совершают разные поступки, ошибаются, получают опыт, стараются не повторять ошибок, но неизбежно снова ошибаются. И так – до самого конца…
Учитель не был исключением. Он не считал себя самым умным. Да и как он мог так считать, если ошибок по жизни наделал великое множество уже в молодости? В зрелости их анализировал. Пытался извлечь полезные уроки. По возможности, что - то исправить. Сравнивал себя со своей повзрослевшей в начале 21 века дочерью. Сравнение явно оказалось не в его пользу. Она выросла более благоразумной, практичной, целеустремленной, хотя и не менее эмоциональной своего отца.
Когда Малышкин жил в Баку до «горбачевской перестройки», развалившей страну, Маргарита только родилась. Потом семья несколько лет прожила в Армении, но в памяти Маргариты те годы сохранились лишь мраком по вечерам: отключения света были обычным делом по причине дефицита электроэнергии…
Возможно, по причине своего детства в потемках, Маргарита не могла долго находиться в темноте. У нее осталась от детства развившаяся с годами хроническая ахлуофобия — боязнь темноты. Но она научилась скрывать от посторонних свои детские фобии, комплексы, спрятав свое настоящее лицо под маской ироничной желчной неуступчивой интеллектуалки, обладающей даром красноречия и способностью внушать окружающим свои мысли.
«Маргарита самого черта способна убедить в своей правоте!» - восхищались педагоги на экзаменах по литературе, истории, когда ставили ей отличные оценки, не всегда соглашаясь с ее трактовкой учебного материала. «У девушки свое видение, у нее есть характер, стержень в душе и творческий потенциал! Это прекрасно!» - восторгались они. Мало кто задумывался о том, что ее напористость в суждениях и бескомпромиссность в позиции были от неуверенности в себе, сомнений в своих способностях и страха стать неудачницей, какими в глубине души она искренно считала своих родителей, не видевших роскоши, больших денег ни при коммунистах, ни после них. Скромность быта и ограниченность потребительских возможностей сопровождали Малышкиных где бы они ни жили: и в Баку, и в Армении, и в Харькове, и в Космосе…
Маргарита смотрела на своих родителей, сравнивала их образ жизни с теми, кого относила к числу богатой элиты и думала: «Я обязательно добьюсь успеха! Буду молодой, красивой, знаменитой и богатой. Главное – никому не верить, не позволять морочить мне голову всякими романтическими фантазиями из классики о, так называемых, «вечных ценностях», идти к своей цели, сохранять свободу и понимать, что в этом мире никто никому по большому счету не нужен! Нужны деньги, а не люди! Верить можно лишь фактам, а не словам. Люди врут друг - другу о любви без стыда и совести. Хочешь не обманываться, не верь! Кто - то написал: «Не верь, не бойся, не проси!» Это сказал, наверно, кто - то очень умный, не такой, как мои родители – моя наивная добродушная сентиментальная старомодная мама с многолетним стажем педагога музыки и романтичный мечтательный абсолютно не умеющий жить практично неудачник мой папа - фантазер …»
Маргарита не любила классику и особенно русскую, считала эти книги вредными, уводящими в сторону от правильных целей в жизни. Ей с детства нравились произведения с голливудским счастливым концом. И жизнь привлекала такая, как в Голливудской мелодраматической сказке, где все здоровы, богаты и счастливы.
Она не знала и не хотела знать правду о том, кто на самом деле взял себе за правило тюремный лозунг: «Не верь, не бойся, не проси!»
Она была бы, вероятно, удивлена, если бы узнала, что говорил дьявольски обаятельный искушающий Воланд и кем был этот умник, поучающий всех вокруг.
А главное – Маргарита, по всей вероятности, поняла бы истинную цену совету: «…никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»
Бес – он и есть «нечистая сила», хоть в романе, хоть в жизни, будь то на Земле, или в Космосе. В любом реальном, или фантастическом мире…
Малышкин думал об этом, и ему привиделось, что он шел куда - то по длинной аллее с зеленевшими деревьями, раскачивающимися на ветру. Алыми кострами вспыхивали клумбы с гвоздиками, кусты с цветущими розами. В воздухе пахло весной и откуда - то издалека звучала музыка. Учитель представлял круженье молодых пар. И увидел мысленно счастливое лицо своей дочери Маргариты. Она танцевала с красивым молодым человеком, чем - то напоминавшим Иисуса с иконы. Это было такое необыкновенное сходство, что Малышкину невольно пришли на ум слова:
«Отче наш! Сущий на небесах!
Да святится имя Твоё, да придет Царствие Твоё,
Да будет воля Твоя на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твоё есть Царство и сила и слава вовеки!
Аминь».
Он покаялся душой, перекрестился в мыслях. Он продолжал идти по жизни не проторенным путем. Ошибался, размышлял, извлекал уроки из ошибок. Старался быть лучше, мудрее, добрее, вести за собой тех, кто дорог, а часто – идти за ними. Забыл о гордыне, помня о том, что высокомерие – тяжкий грех, и что в конце пути непременно он заслужит покой, как Мастер…
И Маргарита поймет его, и будет им гордиться. Учитель искренно верил в это. В этом была его вера, надежда и любовь – его уроки жизни…
34.В реальном мире, и в – виртуальном
В мире реальном Малышкин оставался тем, кем был раньше – фантазером, человеком с репутацией «не от мира сего»…
Но в мире виртуальном все изменилось, когда появилась на сайте «Самиздат» рукопись его романа «Атеистка Любовь» в жанре реализма. И хотя все думали, что автор романа некий человек по фамилии Долуханов, Гоше было приятно осознавать, что это именно он создал честную историю любви на фоне всеобщего лицемерия и цинизма в эпоху распада «Страны Советов». И приписал авторство вполне реальному и где - то даже известному носителю то ли старинной фамилии с армянскими корнями, то ли прозвищу с тюркским семантическим происхождением, означающим – властелин…
Так или иначе, но после размещения романа в Интернет, литературные герои вместе со своим названным автором по фамилии Долуханов зажили в виртуальном мире своей автономной от Малышкина жизнью. Учитель затосковал и перечитал свое творение от первого до последнего слова. И не нашел ничего фантастического, если, конечно, не считать в нашем мире правду – фантастикой…
Учитель написал о времени своей юности, молодости. И это было похоже на прощание со своим лучшим миром, в котором он был еще романтичным мечтателем и немного поэтом и чувствовал себя так счастливо, как никогда после…
Это был мир грез и фантазий Гоши Малышкина до того, как он стал учительствовать в Космосе. Учитель написал свою историю как бы «от первого лица». Смотрите, она еще не стерта временем из памяти: «Атеистка Любовь».
«1
Есть ли жизнь за Садовым кольцом? Странно, что именно мне пришел в голову этот вопрос. Не коренному москвичу, не аборигену с врожденным столичным снобизмом, а мне...
"Мужчина, дайте пройти, мужчина!" - раздраженно обращался ко мне женский голос. Я почувствовал, что - ко мне. А к кому еще, если вокруг меня в переполненном автобусе были только женщины разного возраста? Одна из них толкала меня в спину своей грудью, дышала в затылок и кричала в ухо. Я попытался повернуться к ней лицом. Получилось неловко - автобус качнуло, и я повалился на нее, инстинктивно ухватившись за ее бюст. Одна моя рука нашла ее грудь, другая - выпуклость пониже, а губы невольно прикоснулись к ее щеке. Все это произошло в считанные мгновения. Раньше, чем я успел ее разглядеть...
- Ты? Где бы мы еще встретились? С ума сойти!
"Женщина, сходите с ума в другом месте! Я на Калужской встаю! Выпустите меня, женщина, слышите меня?"
Она, словно никого и ничего не замечая, смотрела на меня, улыбалась, как маленькая девочка, получившая долгожданный подарок...
Мы вышли с ней на первой же остановке. Зашли в попавшееся на глаза кафе. Проговорили около часа, а может и больше. Просто пили кофе с коньяком и разговаривали, как потерявшие когда - то друг друга друзья, обрадованные случайной встрече. Она рассказывала о себе, о своей жизни. Курила, делала долгие паузы, глядя в глаза, точно читала в них мои мысли. Она, словно изучала меня, сравнивая с тем, каким я был много лет назад. По ее взгляду, мимике, жестам я пытался понять то, о чем она думала, о чем умалчивала. Эта игра так меня захватила, что я, будто слышал два ее рассказа одновременно. И то, о чем она говорила, и то, о чем не решалась сказать...
Мне было приятно смотреть на ее красивое лицо. Маленький чувственный рот, зеленые живые глаза, смоляные волосы. Это была она - Любовь, похожая на дьявольски привлекательную молодую ведьму. А когда - то Любовь была рыжеволосой зеленоглазой девочкой с веснушками и виделась мне чистым ангелом. Я смотрел на Любовь и в моей голове проносились, как кадры кинохроники, воспоминания о наших встречах в детстве, юности, молодости. В разных городах, где сводила нас судьба.
- Хорошо, что мы встретились именно сегодня. Ты должен меня простить. Сегодня все должны всех прощать. Прощеное воскресенье - вот какой сегодня день! Грех не прощать обиды в такой день. Ты меня прощаешь?
- За что?
- За все! Скажи, что прощаешь, скажи, мне очень нужно, чтоб ты сказал!
- Я не знаю, о чем ты говоришь.
- Не знаешь? Ты знаешь. Я тоже все помню, как и ты. Все помню. И ты все помнишь. Мы оба помним. И я хочу, чтобы ты меня простил.
- А ты - меня?
- Тебя? За что?
- За все!
- Ты любил меня, я знаю. А я...
- Мне не за что тебя прощать. Я не Бог, чтобы судить...
- Ты не Бог. Ты можешь сказать, что простил меня. Бог мне ничего не скажет. Он со мной не разговаривает.
- А ты - с ним? Я помню...
- Что? Что я говорила: "Бога нет"? За это меня Бог простит, а ты прости...
- "В любви минувшей утешенья нет. Так говорил приятель мой - поэт. Не знал тогда он, что былые страсти нам - утешенье накануне старости".
- Я всегда любила твои стихи.
- Я знаю. Пойдем?
- Куда?
- Ты в Москве давно живешь? Мы виделись в Харькове лет десять назад...
- Двенадцать. А в Москве я... Долго рассказывать...
- Я не тороплюсь. Я здесь рядом живу. Пойдем ко мне? Расскажешь!
- К тебе? Ты хочешь? Ладно.
На улице моросил теплый летний дождь. Я посмотрел на часы. Было около полудня. Я подумал о том, что через час должен быть в другом конце города. Утром это было для меня важно. А сейчас планы поменялись. И я иду рядом с ней по серой мостовой, вдыхая разные запахи оживленной московской улицы с множеством торговых точек, источающих стойкие ароматы азиатской кухни. Хромой дворник в униформе размахивал метлой, как косой в поле. Он двигался нам навстречу. То ли пел, то ли молился на своем непонятном мне языке. Его заунывное мычание, размашистые движения коротких волосатых рук, размеренные шаги с приседанием на левую ногу вызывали раздражение у прохожих. "Понаехали!", "Чурки всю Москву загадили!", "Гнать их отсюда надо в их аулы!", "Козлы не русские!", "Турки тупорылые на нашу голову!" - звучало со всех сторон. Дворник, похожий на кочевника времен Золотой Орды, ни на кого не обращал внимания, он невозмутимо делал свое дело под невнятное мычание себе под нос. И было в его поведении нечто похожее на языческий обряд. Когда нас с Любовью отделяли от дворника пара шагов, мы стремительно обошли его и почему - то оба обернулись почти синхронно. "Какой же он турок?" - пронеслось у меня в голове. И голос Любы:
- Какой же он турок? Приехал на заработки из Средней Азии, как многие... У него наверняка семья большая, детей полно в его кишлаке... Таджик, наверное...
- Почему обязательно таджик? Раз дворник, значит таджик? У меня, между прочим, знакомый есть, он тоже был дворником, а сейчас кинорежиссер. И он не таджик.
- А кто? Турок?
- Нет, он узбек, но уже москвич!
- Ты тоже уже москвич, хоть и армянин! А я вот русская, но не москвичка!
- А кто ты?
- Мой адрес не дом и не улица...
- "Наш адрес - Советский Союз"?
Мы оба расхохотались так, как смеются над собой, своей детской глупостью или юношеской наивностью повзрослевшие, многое повидавшие, испытавшие и потерявшие, еще не успевшие состариться люди.
Она держала меня под руку. Со стороны мы, наверное, казались вполне подходящей парой. Она выглядит заметно моложе меня, хотя я старше всего на несколько месяцев. Когда - то мы были однокурсниками. В другом городе, в уже несуществующей стране. В конце прошлого века. На двоих нам сегодня 80 лет! Возраст "Короля Лира"...
Я жил в Москве на съемной квартире в доме рядом с метро "Калужская". Я не был там со вчерашнего дня. Но думать о том, где я провел эту ночь, не хотелось. Я чувствовал, как горели щеки. То ли давление поднималось, то ли стыд просыпался. А стыдиться было чего. Хоть я и не все отчетливо помнил.
- Далеко еще?
- Уже почти пришли, вон та высотка, - я показал в сторону шестнадцатиэтажного панельного дома, от которого нас отделяла лишь широкая трасса с двусторонним движением автомобилей.
- Летят, летят! Здесь нам не перейти. Я не хочу - под колеса. Я не Анна Каренина...
Я хотел сказать, что Каренина бросилась под поезд. Напоролся на мысль о том, что наш поезд давно ушел. Мне стало как - то досадно, словно я зацепил бритвой родинку на лице. Провел ладонью по небритой щеке. Сделал глубокий вдох, будто это могло помочь нормализовать состояние уставшего организма. Опять вспомнилась не трезвая вчерашняя ночь. Молодые бойкие девицы с нарочито московским говором. Чужая квартира на улице имени 1905 года. Символично, что именно на этой улице расположена редакция самой скандально известной московской газеты. Несколько лет назад в ее стенах прогремел взрыв. Погибли два журналиста. С одним из них я был знаком. Он даже предлагал мне работу, но тогда я жил не в Москве ...
"Свадебный марш" Мендельсона из кармана моих джинсовых брюк остановил неуправляемый поток моего похмельного сознания, секунды через три я вытащил трубку и понял, что мобильная связь не сулила мне ничего хорошего. "Привет, у тебя совесть есть?" - услышал я женский голос. Я отключил телефон. "Постель - не повод для знакомства! Зачем я дал ей свой номер? А я дал? Не помню. Навязчивая девица, так нельзя, а еще - москвичка!" Мысли путались. Коньяк в кафе под кофе после бессонной ночи на голодный желудок оказался миной замедленного действия. Голова была тяжелой. Во рту неприятные ощущения, будто я с утра наелся чеснока с луком. В горле - сухость. Радом с подземным переходом стоял продуктовый павильон из пластиковых сборных конструкций. Находка для инспектора пожарной безопасности. Да и ревизор санитарной службы нашел бы здесь свой интерес. Я почему - то подумал о том, что ни в павильоне, ни поблизости не было туалета. Только деревья, кусты, дворы и подъезды. Маловероятно, что круглая продавщица с мешками под выпученными глазами в течение долгого рабочего дня не справляет нужду. Ну, хотя бы по малой надобности. Любопытно где она это делает. Мысль посетила меня одновременно с настойчивыми позывами организма освободиться от всего лишнего. Я из последних сил сдерживал этот натиск внутренних органов. Но чувствовал, что ладони становятся влажными. На лбу проступили капельки пота. Уши пылали. В ногах появилась слабость, как после десятикилометрового кросса на армейских сборах в молодости. Я не произносил ни слова, но мне казалось, что и в голосе моем появилась дрожь, точно я был не на столичной улице, а в диком лесу, где мне угрожала смертельная опасность.
"В продаже - живое пиво, безопасная водка. Первая рюмка водки - бесплатно!" - эта реклама на витрине павильона так меня развеселила, что я едва не забыл на мгновение о своих проблемах. Любовь все еще держала меня под руку.
- Что ты застыл? Мы так и будем стоять? Куда ты смотришь?
- Я? На тебя смотрю. Давно не видел, соскучился.
- Да?
- Пойдем в переход.
Через минут десять мы были дома. Еще через полчаса - в постели. Старая деревянная кровать развалилась под нашими охваченными животной страстью телами в самый не подходящий момент, когда инстинкт сильнее разума. Казалось, нас ничего не могло остановить. Любовь была страстной, ненасытной, безудержной...
Настенные деревянные часы с боем пробили полночь, когда мы лежали на полу опустошенные, голые, блаженные. Я закрыл глаза. А когда открыл их, был уже новый день. Он начинался в одиночестве. Лежа на полу. В тесной неуютной комнате с ободранными обоями, сломанной кроватью. Я встал, огляделся, словно надеялся увидеть что - то очень важное. Прошел в ванную, умылся. Оделся. Выпил чашку кофе на кухне. Нашел на балконе саквояж. Собрал вещи. Мне нужно было ехать в Харьков. Домой. К семье. "Любовь приходит и уходит. Так было всегда" - подумал я. Так действительно было все эти годы, что я знаю Любовь...
"Почему она ушла? Украдкой. Не разбудила меня. Даже записку не оставила. Странная она. Всегда была такой. Непредсказуемой. Может поэтому меня всегда к ней тянуло. Много лет. Она выбирала других мужчин. Со мной дружила, откровенничала, сплетничала, флиртовала, иногда спала. Когда сама хотела. Или - на зло. Как бы в отместку кому - то. Очередному мужу, любовнику - все равно. Был ли я влюблен в нее? Возможно. В юности. На первом курсе..."
Я вспомнил восемнадцатый День своего рождения. 27 октября. Целую вечность тому назад. На главной площади большого приморского города под слепым дождем, исполосовавшим серое утро, маршировали курсанты мореходки. Они чеканили шаг под звуки марша. Дирижер военного оркестра с энтузиазмом разрезал воздух энергичными движениями рук. Я опаздывал на пару, но остановился, засмотрелся на репетицию празднования очередной годовщины революции. Из динамиков вырвался сильный узнаваемый голос известного всей стране диктора центрального телевидения: "С праздником, товарищи!" Толпа зевак из случайных прохожих оживилась, как трибуна болельщиков на футбольном стадионе в момент острой атаки любимой команды. Люди, стоящие рядом со мной, радостно закричали: "Ура!" Захлопали в ладоши. Заулыбались, словно увидели цирковых дрессированных обезьянок, марширующих в мундирах. У меня тоже было приподнятое настроение, не смотря на унылые краски зрелой осени с небом в глубоких морщинах. Когда нет Бога в душе, небо - до лампочки! А я верил, что Бога нет. Все говорили, что нет. Тогда я еще верил всему, что мне говорили...
Одну лекцию в университете я прогулял. Простоял на площади, как под гипнозом. О чем я тогда думал? Помню, что мысли кружили хоровод. Самые разные. Наскакивали друг на друга. Исчезали, точно дождинки на асфальте. Я смотрел на портреты коммунистических вождей, висевших на белокаменной стене Дома Советов прикаспийской столицы. Суровые лица кремлевских избранников казались мне иконами небожителей. Так, возможно, трепетно и почтительно с генетическим тайным страхом в сердце древнеримский юноша глядел на статуи языческих богов в день своего совершеннолетия и обретения полноправного гражданства в необозримой Римской империи.
Баку называют городом ветров. Ветер часто налетает со стороны пахнущего мазутом и мертвой рыбой Каспия. Самое большое в мире озеро аборигены считают морем. Великая русская река - Волга, впадающая в своенравный перманентно бушующий океанскими штормами Каспий, приводил к местному причалу не только паромы и катера, но и мощные танкеры, сухогрузы, военные корабли под советским флагом. Но приморский пейзаж на бульваре в городе, где я родился и вырос, мне всегда казался фальшиво декоративным. Каким - то не настоящим: море, флотилия, карликовые пальмы вдоль берега. А рукотворная искусственная безымянная извилистая речка с горбатыми миниатюрными мостами из стволов сосны и липы, прогулочными гондолами и азиатского вида гондольерами с легкими веслами, крохотными островками - ресторанами с запахом шашлыка и дымом тлеющих углей на мангалах меня раздражала. Я не хотел жить там, где все выглядит пародийным, как эта не итальянская липовая Венеция с провинциальным восточным колоритом.
Я погрузился в свои размышления на опасную глубину и едва не задохнулся от досады. Как водолаз с неисправным аквалангом. Вокруг было тихо, как в аквариуме. Я и не заметил, как репетиция на площади закончилась. И дождь перестал накрапывать. И небо просветлело, словно помолодев на тысячи лет. Я вспомнил о семинаре по фольклору. Посмотрел на часы - старинные, золотые, трофейные. Подарок деда - фронтовика. Дед мечтал, чтобы я стал военным. Как все мужчины нашего рода на протяжении семи поколений. О некоторых из них есть даже упоминания в истории: боевых генералах, адмиралах, полковниках. Они сражались и с турками, и с немцами под знаменем с двуглавым орлом. Носили Георгиевские кресты. Служили, как подобало дворянству, верой и правдой. Русские воины с армянскими этническими корнями. Дед и отец воевали под красным флагом с серпом и молотом. Достойно. Вернулись с орденами и увечьями, большими звездами на погонах и верой в свою правду. Она ведь всегда у каждого своя - правда. Как вера. Как стержень в душе, без которого человек становится одуванчиком. Дунешь и разлетится. И не останется от него следа. Будто и не было его на белом свете - человека без стержня, без веры, без правды. Дед и отец давно ушли из жизни, оставив мне не стирающуюся со временем память о них. Светлую, как этот день моей уже не детской жизни. С верой в свою правду. Я верил в то, что никогда не стану одуванчиком. Хотя еще и не знал точно кем и каким я стану.
Ноги сами привели меня к армянской церкви. Я долго стоял перед дореволюционным христианским храмом, чудом пережившим комиссаров и мусаватистов. Никогда раньше я не входил в него. Часто проходил мимо. Иногда засматривался на позолоченный купол с крестом, раздавал милостыню нищим у распахнутых чугунных кованых ворот, изредка останавливался перед железной оградой окольцовывавшей церковный двор. Всегда хотел войти, посмотреть, что было внутри, но не решался. Чувство похожее на страх останавливало меня, вызывая нечто вроде оцепенения. Я не понимал природу своего ощущения и злился то ли на себя, то ли на неведомую силу притяжения храма. Мне было стыдно признаться самому себе в слабости, и я оправдывал себя тем, что находил в себе силы подавить желание войти в церковь. Но самоуважение покидало меня, уступая место сомнениям в своей вере в себя и поиску истины в психоаналитических внутренних диалогах с самим собой. "В чем суть моей правды? В атеизме? Или в страхе прослыть верующим в агрессивно атеистической среде? Чего я боюсь? Усомниться в своей правде? Или в том, что моя правда станет не такой, как у всех? Инакомыслящей, неправильной, диссидентской. Как запретные книги Нобелевских лауреатов, не читаемых на моем филологическом факультете орденоносного и краснознаменного университета имени одного из революционеров - большевиков в Закавказье? "Мы - земных земнее. Вовсе к черту сказки о богах! Просто мы на крыльях носим все, что носят на руках..." У Булата Окуджавы - своя, не прошедшая официальную цензуру, правда. Всепобеждающая любовь - вот суть его правды. Она живая и потому ее невозможно обрезать, как траву - под газон. Она живая! И он, как истинный поэт, в нее верит. И пишет, и поет о том, во что верит. Бог, если он есть, тоже - за любовь. Против прелюбодейства, но за любовь к людям, человека к человеку, мужчины к женщине..."
После таких раздумий наедине с собой у меня обычно рождались поэтические строки. Стихи приходили сами и складывались в стройную благозвучную форму без малейшего усилия с моей стороны. Я только бормотал их, записывал готовый текст. При первом удобном случае. Они оставались сохраненными в моем сознании, как в архиве. Я бы мог сказать - как файлы в компьютере. Но в пору моей юности советские граждане и не подозревали о возможности существования подобного изобретения. Виртуальное пространство могли себе как - то представить разве что советские писатели - фантасты. Но и те опасались. Не позволяли разгуляться своим фантазиям, дабы не уйти слишком далеко от социалистического реализма...
Когда я вошел в церковь, в голове моей зазвучал мотив, напоминающий мелодию органа - возвышенно одухотворенную. Я нерешительно огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Только лики святых на стенах, горящие свечи под образами. Музыка в моем сознании необъяснимым способом трансформировалась в стихи, словно они мне были посланы в дар. "Я привыкаю к лицемерью, как будто два лица имею..." Я заметил у входа пожилую монашку. Она продавала свечи. Она перехватила мой взгляд, подозвала жестом, спросила тихо:
- За упокой или во здравие?
Я растеряно кивнул, почувствовав, как учащенно заколотилось сердце.
- Свечка нужна усопшему или здравствующему?
- Мне нужна, то есть я не знаю, я в первый раз...
Голос за моей спиной - бархатный, низкий, певучий:
- Первый шаг к истине самый трудный. Второй будет легче...
Я обернулся. На меня смотрел молодой человек, словно сошедший с иконостаса. Голубоглазый юноша, стройный с вьющимися до плеч темно - русыми волосами. Он дружелюбно улыбался.
- Я готов помочь, если нужно.
- Помочь? Чем? Поиску истины?
- В этом Бог поможет. Я пока тоже в начале пути. Учусь в Духовной семинарии в Эчмиадзине. Приехал сюда по поручению моего духовного наставника, преподавателя семинарии. Через неделю вернусь в Армению. Я хотел бы сказать своему учителю - святому отцу Георгу, что помог сверстнику и единоверцу в Баку...
- Почему ты решил, что мне нужна твоя помощь?
- Ты пришел...
- Я пришел, чтобы увидеть, понять. Если есть храм, значит где - то должен быть тот, кому люди обращают свои молитвы в церкви, почему же его никто не видел?
- Я отвечу словами самого Спасителя: "Блажен, кто верует в Меня, не видевши Меня! Ибо написано обо Мне: "Видящие Меня не будут в Меня веровать; но не видящие Меня будут веровать и будут жить".
- Тебя учат этому в семинарии?
- Вера, как талант, дается человеку Господом. Жить с верой и правдой невозможно научить. "В уединенье темных келий, в глухих стенах монастырей, историки, от скорби сгорбясь, перед лампадою своей, без сна, ночами, запивая заплесневелый хлеб водой, записывали ход событий на свиток желтый и сухой..."
- Чьи это стихи? Я их не знаю.
- Имя автора - Аветик Исаакян.
- Не знаю.
- Я подарю тебе его книгу в следующий раз.
- В следующий раз? Когда?
- Когда ты придешь...
Я растерялся и выпалил:
- Лучше ты приходи ко мне на День рождения сегодня.
Он ответил так, словно ждал моего приглашения, будто мы были давними друзьями:
- Хорошо. Я приду. Куда мне надо прийти?
Я назвал свой адрес. Купил у старушки самую большую свечку, выбрал икону, подошел к алтарю, запалил свечу от язычка догорающей восковой палочки под изображением Григория Победоносца, поставил рядом. Перекрестился украдкой, рефлекторно обернувшись, словно испугавшись чужого взгляда. Мне вдруг показалось, что все это со мной уже было раньше. То ли во сне, то ли наяву. Но точно было. Я испугался собственных ощущений, пытался убедить себя, что это все мистика, чушь, чертовщина. "Этого не может быть, потому что так не бывает!" Я снова быстро перекрестился, попятился к выходу, а в голове моей звучали барабанной дробью и колокольным звоном пришедшие стихи: "Я привыкаю к лицемерью, как - будто два лица имею, я к лицемерью привыкаю, как - будто души примеряю..."
Едва я сделал несколько шагов по дороге от храма, как увидел однокурсника Тимура. Он шел мне навстречу, грозил мне указательным пальцем, улыбался, качал головой. Приземистый, переваливающийся с боку на бок на коротких ногах, с впалыми щеками, длинным носом с горбинкой, торчащим кадыком и бегающими темными глазками он напоминал самодовольного индюка, не знающего конкуренции в птичнике среди самок. За ним вальяжно двигались девчонки с нашего курса. Я пригляделся, Любы с ними не было. "Тимур и его команда..." - подумал я, а вслух произнес:
- Как прошел семинар по фольклору?
Девчонки расхохотались, затарахтели наперебой: "Все тебя спрашивали!", "Тебе сегодня восемнадцать исполнилось? Жених!", "Мы к тебе вечером в гости собираемся, ты готов?", "А танцы будут?", "С кем танцевать? На филфаке старыми девами остаться можно!", "Твои друзья придут, именинник? Без парней нам будет скучно!". Они говорили, не делая пауз ни на секунду, хохотали так, что случайные прохожие оборачивались.
- Приходите. Скучно не будет. А Люба придет с вами, девочки?
В ответ они взорвались истерикой смеха и заголосили насмешливо нестройным хором: "Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь..."
- Тише вы! Мне надо с человеком серьезно поговорить! Зачем нас сюда прислали? Вы что разорались, неприятностей хотите? - строго приструнил девушек староста. Они угомонились, присмирели, как провинившиеся школьницы в учительской. Тимур достал из кармана пачку болгарских сигарет "BT", протянул мне:
- Отойдем, покурим?
- Ты же знаешь, я не курю.
Он закурил. Тимур был взрослым первокурсником. Его сверстники в большинстве своем уже закончили учебу, многие обзавелись семьями и вели размеренный образ жизни с маленькими семейными радостями, хлопотами, рабочими буднями, общенародными праздничными гуляниями по "красным датам" календаря, кухонными разговорами о политике, запретными анекдотами о "вождях народа" и песнями опального барда на магнитной пленке громоздкого советского магнитофона. Мы отошли от девушек шагов на десять, встали под балконом четырехэтажной панельной "хрущевки". Из распахнутых окон верхних этажей доносился знакомый хриплый голос Владимира Высоцкого: "Удивительное рядом, но оно запрещено..."
- Старик, понимаешь, мы видели, как ты выходил из армянской церкви, что ты там потерял?
- А может я там что - то нашел?
- Что нашел? Что там можно найти? Ты же комсомолец! Я думал...
- Вы следили за мной? Зачем? Что вообще ты здесь делаешь с девчонками, Тимур? Университет далеко отсюда. Вы на занятиях были?
- Понимаешь, какое дело, старик, как бы тебе сказать?
- Говори уже, как хочешь, раз начал!
- Плохо получается, понимаешь. Мы однокурсники, а я должен сообщить о тебе такое, понимаешь. Давай так: я не буду писать о тебе в отчете, девчонкам прикажу, чтоб рот не открывали, не болтали лишнее, а ты пообещаешь, что это было в последний раз, понимаешь?
- Не понимаю. Что в последний раз? Ну, прогулял я фольклор - это что криминал? Расстреляйте меня за это, как дезертира!
- Плохо шутишь, понимаешь! А мне не до шуток! Тебя из комсомола исключить могут, из университета отчислить, ты это понимаешь?
- За что? За прогул? Я русский фольклор могу экстерном сдать, ты же знаешь, Тимур. Кто у меня реферат просил по фольклору, не ты ли случайно?
- Плевал я на фольклор, понимаешь. Я с тобой сейчас о чем говорю? О фольклоре? "У попа была собака, он ее любил..." Ты в церкви был, я тебя спрашиваю? Был или нет, понимаешь?
- А тебе что, ты же мусульманин вроде?
- Я не мусульманин, я атеист, понимаешь, как все нормальные советские люди. Я - член партии, понимаешь, уже с трехлетним сроком, стажем, понимаешь! Я в армии в партию вступил, комсоргом взвода был, потом работал пионер - вожатым в сельской школе, в город приехал по направлению на учебу, понимаешь. А ты что понимаешь в жизни? Что ты видел, что делал, что знаешь? Я с детства, с десяти лет в поле работал, понимаешь, хлопок собирал под палящим солнцем. За любую тяжелую работу брался, чтобы семье помочь, понимаешь. У меня пять братьев и три сестры. Я старший в семье, понимаешь. Не молиться надо, а работать, понимаешь, вкалывать надо. А ты в церковь ходишь, учебу прогуливаешь, а в церковь бегаешь, понимаешь! Что я должен с тобой делать, понимаешь?
Тимур Мамедов - двадцатитрехлетний активист университетской партийной и комсомольской организации, внештатный помощник грозного секретаря парткома филологического факультета и преподавателя "научного коммунизма" профессора Мусаева. Мусаев был родом из той же деревни, что студент Мамедов. И старался помочь своему земляку, как мог. Рекомендовал его в состав вузовского партийного комитета, прочил ему успешную карьеру по партийной линии. "Ваш староста Тимур Мамедов - человек зрелый не по годам, политически грамотный, мой предмет учит с похвальным усердием, вам всем надо брать пример с Тимура Мамедова. Мой предмет - наиважнейший в университетской программе! Филолог без знания основ "научного коммунизма" - потенциальный диссидент, отщепенец и пособник мирового империализма" - поучал нас на своих лекциях профессор Мусаев. Ходили слухи, что профессор любил принимать зачеты и экзамены у смазливых студенток на своей загородной даче...
- Так что мне с тобой делать, понимаешь? Сообщить о тебе профессору Мусаеву? Он специально организовал "комсомольский патруль" возле церкви, чтобы отслеживать, понимаешь, контролировать ситуацию. Религия, как наркотик, понимаешь, хуже наркотика для молодежи...
- А почему патруль именно возле армянской церкви? Почему не возле русской? Почему не рядом с мусульманской мечетью? А про синагогу забыли? Странный избирательный подход контроля. Национализмом попахивает, понимаешь, товарищ Мамедов, какая неприятность вырисовывается? Уважаемый секретарь партийного комитета нашего университета профессор Мусаев не мог дать вам такое преступное поручение - установить слежку за студентами исключительно армянской национальности! Или ты хочешь сказать, что он лично дал тебе такое задание? Ты понимаешь, что ты хочешь сказать, Тимур? Тебя ведь за такое не только из партии и университета попрут, да я представить боюсь, что с тобой за такое могут сделать, понимаешь? Понимаешь, или нет?
Тимур надул побледневшие щеки, скривил губы, нервно заморгал, открыл от удивления рот, блеснув передним золотым зубом. Подошли девчонки, закапризничали: "Мальчики, долго еще?", "Сколько вас ждать, пошли уже!", "Тимур, мы свободны, или как?", "Что нам тут делать еще?", "Тима, что тебе профессор Мусаев сказал, долго нам здесь торчать?". Девушки скромно одетые с комсомольскими значками напоминали агитбригаду времен Гражданской войны.
- Все свободны! - сказал Тимур тоном "красного командира". Резко повернулся ко мне спиной и решительно зашагал в сторону главной городской площади, туда, где на стенах правительственного здания были развешаны портреты главных коммунистов Страны Советов. Девушки потоптались, посмотрели ему вслед, переглянулись, помахали мне, притворно улыбаясь, суетливо разошлись.
А над моей головой где - то на уровне балкона на втором этаже четырехэтажного дома загремела во всю мощь запрещенная песня все того же поэта Высоцкого: "Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков!"
Вечером за празднично накрытым столом сидел я и девять девчонок с нашего курса. Пришли не все однокурсники. "Комсомольский пост" возле армянской церкви, подкарауливший меня в "засаде", поздравить меня с Днем рождения не явился. То ли Тимур запретил, то ли сами девушки решили от греха подальше проигнорировать эту вечеринку. Но пришли другие. И получилось нечто похожее на девичник, если не считать присутствие именинника. Да и вели себя девушки так, словно компания была однополая. Пили полусладкое шампанское, армянский коньяк, бесились под громкую музыку, изображая эротические танцы, курили, рассказывали анекдоты с матерными словами, скидывали с себя верхнюю одежду, танцуя полуголыми и размахивая над головами кофтами, блузками, футболками. Одна только рыжеволосая Любовь вела себя сдержано, подчеркнуто скромно, как невеста на смотринах. Она почти ничего не пила, не ела, не дымила сигаретой, не выплясывала, не произносила пошлостей. Люба сидела напротив меня за столом и листала толстую книгу "История и культура армянского народа", взятую с моей книжной полки.
- Интересно? - спросил я, стараясь перекричать музыку и ор танцевавших подвыпивших однокурсниц.
- Очень. Я нашла главу о героях войн. Несколько офицеров российской императорской армии с твоей фамилией, воевавших с турками. Однофамильцы?
- Предки.
- Так ты у нас дворянского рода? Надо же! Как к тебе надо обращаться: благородие, светлость, превосходительство, барин, что еще там было до революции?
- До революции было все!
- Ты о чем?
- Не бери в голову.
- А правда ли, что ты в армянскую церковь ходил и тебя там наш "комсомольский пост" застукал?
- Кто тебе сказал?
- Все говорят! Тимур хочет собрать комсомольское собрание. Ты смотри, они могут...
- Что они могут?
- Все могут! Исключить тебя из комсомола могут - вот что. Из университета могут отчислить, если до Мусаева дело дойдет. Ты же знаешь Мусаева, он такой, его все побаиваются в университете. Говорят, он зять самого, сам знаешь кого.
- Господа что ли?
- Не шути так, не надо так шутить. Твоя мама знает, что сегодня было? Где твоя мама, почему ее нет дома?
- Мама все приготовила для нас и ушла. Сказала, что не хочет мешать молодежи, переночует у своей сестры.
- Замечательная у тебя мама! А папа? Он не с вами живет?
- Папа умер. Он был намного старше мамы. Воевал...
- С кем воевал?
- Ему было пятнадцать лет, когда война началась. В семнадцать добровольно ушел на фронт...
- О нем тоже нужно в книге написать.
- Я напишу. Если...
Я увидел его стоящего в дверях с книгой и тортом в руках. Входную дверь я не запирал на замок, лишь прикрыл. От кого запираться? Да и без спроса соседи не вошли бы в квартиру. Не принято было входить без разрешения. Меня удивило, что он вошел без звонка в дверь, так запросто без церемоний, словно брат мой или друг.
- Если что?
- Извини, Люба! Новый гость пришел.
Я усадил его за стол рядом с собой. Девчонки все, как по команде, уселись на свои места и уставились на моего знакомого, как на героя - любовника советского кинематографа. "Как зовут гостя?", "Чем он занимается?", "Какие девушки ему нравятся?" - забросали меня вопросами девчонки, стараясь привлечь к себе внимание моего гостя. Семинарист ответил на все вопросы сам и сразу:
- Я пришел по приглашению. Я обещал прийти и пришел. Я стараюсь обещать только то, что могу исполнить. Учусь всему, чему меня могут научить мои учителя. Люди мне нравятся близкие по духу.
Я предложил тост за нового гостя. Девчонки дружно поддержали, выпили. Поочередно приглашали на танцы семинариста. Пытались с ним флиртовать. Ревновали друг - друга к нему. Ссорились, выясняя отношения между собой, как бабы в общей бане, не поделившие душевую кабину. "Я первая его пригласила!", "Нет, я первая. Ты уже танцевала с ним, хватит! ", "Тебе, что зажиматься не с кем? Лучше на велосипеде покатайся, попустит, подруга!", "Сама катайся, ты такая умная, как старая домашняя сука благородной породы!", "Не ссорьтесь, девочки, любите мальчиков!", "Мальчиков на всех не хватит. Девичий онанизм укрепляет организм!", "Девочки, а давайте изнасилуем именинника? ", "А гостя?"
До насилия дело не дошло. Большая часть компании, навеселившись вдоволь, разошлась. Несколько девушек заночевали у меня на свободных кроватях, диване. Семинарист ушел с Любовью, сказав мне на прощание:
- Бог даст, еще увидимся. Я принес тебе книгу, прочти ее, не откладывай. Она поможет тебе. Это очень мудрая книга.
Ночью мне было не до книг. Девушки не просто решили у меня остаться на ночь. Они поочередно заходили голые ко мне в спальню, укладывались в мою постель, доводили меня до неуправляемого возбуждения, оргазма, изнеможения, целовали кто - в губы, кто - в щеку, выходили, уступая место следующей. Хорошо, что остались всего три девчонки. С горящими кошачьими глазами сестры - близнецы и самая близкая их подружка с невинным личиком монастырской послушницы. Все они профессионально занимались спортивными танцами. Спортивная подготовка девушек помогла им с легкостью меня победить той ночью в каждом из трех состязаний полов. Но это был тот самый случай, когда победители и побежденный чувствовали себя вполне довольными собой и друг - другом...
Я спал и видел во сне маленького мальчика, похожего на меня в детстве. Словно с черно - белого фотоснимка, что висел над моей кроватью: малыш лет трех - четырех в матросском костюмчике с вышитым якорем на груди. На высоком столе - аквариум с крохотными золотыми рыбками. Мальчик долго смотрел на них, приподнимаясь на цыпочках, теряя равновесие, падая на пол, вставая и снова вытягиваясь в струну. Потом он нашел под столом табуретку, придвинул ее поближе к аквариуму, взобрался на нее, засучил рукава, как мог, сунул правую руку в воду, пытаясь поймать неловкими пальчиками золотую рыбку. Но рыбки ускользали от него. Он встал на носочки, чтобы глубже опустить руку в аквариум, закачался и грохнулся на пол...
Когда я проснулся, девчонок не было. На тумбочке рядом с диваном лежала записка: "Мы ушли. Не опаздывай на занятия. Сегодня две первые пары - "Атеизм", потом еще две - "Научный коммунизм". Мусаев строго следит за посещаемостью. Целуем, все было классно!"
"Черт знает что! Зачем будущим филологам - специалистам по русскому языку и литературе столько атеизма и коммунизма? Я хотел изучать классиков: Толстого, Достоевского, Чехова..."
Зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал голос мамы: "Ты не опаздываешь? Уже полвосьмого. У тебя лекция в восемь! Поешь обязательно. Не вздумай идти без завтрака! Я - на работе, буду вечером. Целую сыночек, не могу больше говорить, начальник вызывает. Пока".
Есть не хотелось. Я пошел на кухню, поставил на плиту новый чайник со свистком - подарок Любы. Быстро умылся, почистил зубы, оделся. Обошел всю свою трехкомнатную квартиру, как барин - усадьбу. Отыскал среди подарков книгу, подаренную семинаристом. Книга оказалась ценной, раритетной - дореволюционного издания. "Не обманул семинарист. Принес, как обещал, стихи..." Я прочитал название на обложке "Песни и раны". Чайник засвистел, как милиционер, заметивший пешехода - нарушителя, переходящего улицу на "красный свет" светофора. Я заварил себе растворимый кофе, отпил из чашечки пару глотков, открыл книгу на первой попавшейся странице, прочитал: "Аветик Исаакян родился в 1875 году. Учился в Эчмиадзинской Духовной семинарии..."
Похоже, семинарист не случайно подарил мне именно эту книгу. Я перелистал несколько страниц и зацепился за первую же строку попавшегося на глаза стихотворения. Прочитал его залпом от названия и до конечного многоточия:
"Мое сердце - это небо,
И любая жизнь земная
В нем свою звезду имеет,
Свой престол имеет в нем.
Мое сердце - это небо,
Мое сердце дарит щедро:
Аромат - цветам весенним,
Жизнь - безжизненной пустыне
Обездоленного сердца,
Юным девушкам - любовь.
Мое сердце - это небо..."
Стихи не отпускали долго. Я бормотал их всю дорогу в университет, на трамвайной остановке, в метро, на шумной университетской улице под безоблачным небом, похожим на чистый лист: "Мое сердце - это небо..."
В холле перед доской объявлений образовалась толпа. Я протиснулся сквозь нее и прочитал: "Внимание! В связи с подготовкой к празднованию очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции 28 октября в 16.00 в актовом зале состоится открытое совместное заседание ректората, парткома, профкома и комитета комсомола Бакинского Ордена Красного Знамени государственного университета имени Серго Орджоникидзе. Явка членов КПСС, ВЛКСМ и ВЦСПС - строго обязательна".
В аудитории я сидел рядом с Любовью. Она мне показалась в то утро не похожей на себя - романтичной, рассеянной, с отсутствующим взглядом, словно парящей мысленно в небесах. От нее пахло дорогими женскими духами, рыжие волосы, спадающие обычно до плеч, были собраны в косу, ногти, всегда накрашенные ярким лаком, удивляли естественным цветом, губы, глаза, ресницы - без малейших следов косметики. Одежда строгая - белый верх, черный низ, как было принято в советской школе. Она напоминала примерную старшеклассницу с доски почета образцового среднего учебного заведения. Люба смотрела в одну точку куда - то выше профессора Мусаева, расхаживающего перед нами в костюме с серебряным отливом и блестками, узких лакированных черных туфлях, белоснежной рубашке и галстуке цвета морской волны. Он говорил безостановочно, убежденно, вдохновенно, как артист разговорного жанра, читающий публике выученный монолог: "После победы Великой Октябрьской Социалистической Революции и массового отхода верующих от религии Советский Союз стал первой страной массового атеизма, где право атеистической пропаганды закреплено в статье 127 Конституции СССР..."
Любовь застыла с шариковой ручкой в руках перед раскрытой общей тетрадью, не записав ни слова. Казалось, она не слышала и не слушала профессора - атеиста. Я вяло имитировал процесс конспектирования, но в моей голове продолжали жить стихи из книжки:
"Мое сердце - это небо,
И любая жизнь земная
В нем свою звезду имеет,
Свой престол имеет в нем..."
Лекция профессора - коммуниста, его режущие ухо ортодоксальные месседжи, посылы и доводы, меня раздражали навязчивостью и категоричностью. Я поднял руку. Профессор продолжал говорить, не обращая на меня внимания: "Декрет от 5 февраля 1918 года об отделении церкви от государства и школы положил начало действительному осуществлению свободы совести. Освобождение от религиозных предрассудков является составной частью коммунистического воспитания народа, осуществляемого партией на всех этапах социалистического строительства. В СССР было создано уникальное добровольное общество "Союз воинствующих безбожников", создана газета "Безбожник", налажен выпуск научно - популярного журнала "Атеист", в учебных заведениях введен обязательный курс "Основы научного атеизма" и вы должны..."
- Опусти руку, не нарывайся, он все равно ничего не поймет, только занесет тебя в свой "черный список" и настучит, как дятел, - шепнула мне в ухо Любовь.
- А я думал, что ты ничего не слышишь и не видишь, - ответил я, опустив руку.
- Я все вижу, все слышу, все понимаю, все чувствую. Я такая счастливая, что дух захватывает! Я, кажется, влюбилась по - настоящему, как в кино! Думаю о нем, сегодня на рассвете расстались, а я скучаю по нему до спазмы в горле, до холода в животе, до мурашек - по телу, у тебя такое было?
- Кто он? Я понял - кто. Ты вчера с ним от меня ушла, верно?
- Я тебе так благодарна за то, что ты нас свел, познакомил.
- Я не сводил, что я сводник что ли? И не знакомил я вас, вы без меня обошлись...
- Я же не в плохом смысле сказала - свел. Я в хорошем смысле. Ты что, обиделся? Не обижайся. Мы же с тобой друзья, правда?
- А с ним? У тебя с ним было? Ну, ты понимаешь...
- Он не такой, как все. Он мне такие стихи читал! Он такой умный! Красивый, как бог!
- Ты же не веришь в бога, или уже веришь?
- Не знаю. Теперь не знаю. Раньше не верила. Его зовут...
- Иисус Христос?
- Не смешно. Глупо. Пошло.
- Прости, я не подумал.
- А ты думай! Зачем тебе голова? Не шути так больше, ладно?
- Ладно.
- У него замечательное имя - Тигран.
- Был такой армянский царь в древние века, царское имя.
- Он похож на царя. На бога и на царя!
- Девушка, встаньте! Вы встаньте и повторите, что я сейчас сказал, - профессор показал пальцем на Любовь.
Она не сразу поняла, что он обращался именно к ней. Встала, улыбнулась.
- Улыбаетесь? Это хорошо. Посмотрим, кто будет улыбаться на экзамене. Садитесь. Вы, молодой человек, тоже у меня на заметке, - Мусаев говорил это мне. - Вы уже докатились до того, что стали прихожанином армянской церкви. Мне все известно! Потрудитесь встать, когда с профессором разговариваете!
- А я молчу, я не разговариваю.
- Вон отсюда немедленно! Вашего духу чтоб на моих занятиях не было!
Я уже выходил из аудитории, когда Мусаев заорал мне в спину:
- На экзамен можете не приходить! Такие студенты нам не нужны! Идите в попы, к богу, к дьяволу, куда хотите!
Я захлопнул за собой дверь. По коридору в сторону приемной шла Амина Улдуз - ханум. Известная азербайджанская женщина, работавшая первым проректором университета, прослывшая выдающимся литературоведом - экспертом по методу соцреализма. Она не только имела ученую степень доктора наук, звание профессора, около двух десятков изданных книг прозы, публицистики, поэзии. Амина Улдуз - ханум прекрасно выглядела для своих почти сорока лет. Всячески молодилась. Глаз у нее загорался при виде молоденьких парней в ее вкусе. И она не отказывала себе в удовольствии пококетничать, пофлиртовать с мальчиками. Злые языки разносили сплетни, что у нее был свой тайный мужской гарем из числа студентов, аспирантов. Свои фавориты, как у царицы. Она и вела себя, как царица, имея огромное влияние в университете.
- Вы почему - не на занятиях, молодой человек? - спросила меня проректор, остановившись.
Она подошла ко мне. Приблизилась на расстояние вытянутых губ. Я отступил на полшага.
- Меня выгнали.
- Кто?
- Мусаев. Профессор Мусаев.
- За что? Вы наставили ему рога? - захохотала Амина, сблизилась со мной, взяла пальцами за щеки. - Такой свеженький, маленький, сладенький, а уже профессору досадил.
- Я не досаждал. Я не знаю, что произошло, за что...
- Не знаешь? - Она облизала свои губы и посмотрела на меня, как изголодавшаяся сучка во время течки. Погладила меня по голове, как бездомного щенка в подворотне. Провела рукой по моей спине, задержала ладонь на копчике. Похлопала меня ниже спины, приказала. - Иди за мной!
Амина резко открыла дверь и вошла в аудиторию. До меня донесся голос Мусаева: "Генеральный секретарь ЦК КПСС, выдающийся государственный деятель Леонид Ильич Брежнев на XXV съезде партии отмечал, что в нашей стране создано общество, где господствует научное материалистическое мировоззрение". Я вошел. Однокурсники стояли. Проректор жестом разрешила им сесть. Мусаев покраснел.
- Как это понимать, товарищ Мусаев, почему студенты изгоняются из аудитории, болтаются за дверью без дела вместо того, чтобы изучать предмет? Какой после этого может быть с них спрос на экзаменах? Какая будет успеваемость в университете?
- Но позвольте объяснить, товарищ Улдуз - ханум!
Я с трудом сдержал смех, подумал: "Улдуз - это звезда в переводе на русский язык. Товарищ звезда - обращение в духе пролетарского поэта Владимира Маяковского. Если Амина - товарищ звезда, то Мусаев - товарищ "облако в штанах", или..." Мои мысли прервал крик Амины:
- Вы мне все потом объясните в моем кабинете, товарищ Мусаев! Если студент провинился, мы его поправим, на то мы и есть, чтобы учить, воспитывать. Учить, а не выгонять с учебы! Я лично беру на контроль успеваемость этой группы первокурсников филфака и буду присутствовать на всех зачетах, экзаменах этой группы. В том числе и по общественно - политическим дисциплинам. Вам понятно, товарищ Мусаев?
- Понятно, товарищ проректор.
- Идите на свое место, а после занятий зайдите в мой кабинет, - сказала мне Амина.
Я вернулся на свое место рядом с Любовью. Проректор ушла. Аудитория отреагировала на ее уход вставанием. И через мгновение села, как по команде. Мусаев не мог скрыть своего состояния на грани нервного срыва. Он смотрел в пол, бубнил текст по программе, но его уже никто не слушал. Аудитория гудела, как неисправный холодильник. Лишь староста продолжал что - то записывать, уткнувшись в свою тетрадку. Тимур Мамедов всегда педантично, как немец, соблюдал формальный порядок. Все остальные оживленно общались громким шепотом, вертелись по сторонам, копались в своих сумках, занимались - кто чем, как на перемене.
- Амина на тебя глаз положила, накинулась на Мусаева, как волчица, - сказала мне Люба.
- Какой еще глаз? Она мне в матери годится!
- Поверь мне, как женщине. Я баб лучше знаю, сама баба.
- А я думал, ты - девушка.
- Какой же ты еще ребенок!
- Я на год старше тебя.
- Не на год, мне через три месяца тоже будет восемнадцать.
- Пусть не на год, но старше же. Старше?
- Моя мама говорит, что мальчики взрослеют медленно. Поэтому любимый мужчина должен быть старше...
- Как Тимур?
- Тимур? Мамедов? Только не он!
- Не нравится?
- Очень не нравится. Выслуживается, лезет во все, стучит на нас.
- Кому стучит?
- Ясно - кому.
- Учителям?
- И учителям.
- Еще кому?
- Ты никому больше не говори то, что я тебе сейчас скажу. Обещаешь?
- Не скажу.
- Мне Тигран сказал, что в каждом коллективе есть внештатный осведомитель КГБ. Я думаю, у нас - это Тимур Мамедов. Может еще кто - то, не знаю.
- А Тигран знает о работе КГБ?
- Тигран все знает. Я же говорила, он очень умный. Он взрослый, сильный, смелый, добрый, воспитанный и образованный. Он в этом году заканчивает учебу в Духовной семинарии...
- И что потом?
- Получит назначение, станет священником. Его будут называть отцом Тиграном. Красиво звучит - правда? А как называют жену священника - мать?
- Матушкой.
- Матушка Любовь - тоже красиво.
- Ты собираешься замуж за Тиграна?
- А что? Я пойду за него, если позовет.
- Не позовет. Он даст обет безбрачия и будет служить только своей вере. Такие, как Тигран идут до конца по избранному пути, они не могут жить без фанатизма.
- Сам ты фанатик! Ты не знаешь Тиграна! Он способен тонко чувствовать, быть нежным, любить. Мы с ним целовались всю ночь! У меня до сих пор вкус его поцелуев на губах, на шее, на груди...
- Так у вас с ним все уже было? А ты сказала, что он не такой...
- Он настоящий, не такой, как все. Я с ним тоже настоящая, естественная, такая, какая я есть...
- Я заметил. Ты пришла не накрашенная, с косой, скромно одетая. Когда переодеться успела, если до утра с Тиграном гуляла.
- Почему - гуляла. Я привела его к себе. Родители на даче, дома никого не было.
- И сегодня не будет никого?
- Тебе зачем?
- Может, я к тебе зайду в гости, как друг.
- Заходи, если без глупостей. Только не сегодня, ладно? Тигран уедет скоро, через два дня.
- Он мне говорил, что на неделю приехал.
- Не знаю. У нас с ним остались два дня до его отъезда.
- И две ночи?
- Надеюсь, что и две ночи...
Прозвенел звонок. На перемене Любу я потерял из виду и в тот день не нашел. Ее не было ни на лекциях, ни на скучном собрании в актовом зале. Я сидел в предпоследнем ряду. Смотрел на сцену с президиумом. За столом с именными табличками, бутылками с минеральной водой "Бадамлы" - знакомые лица седых и лысых мужчин и одной яркой энергичной женщины. Мне нравилось наблюдать за телодвижениями Амины. Она что - то шептала на ухо ректору, как мне Любовь на лекции Мусаева. Ректор кивал, улыбался. Амина поднялась в полный рост, отодвинула стул, обошла президиум. Прошлась по сцене, как манекенщица на показе модной одежды, остановилась перед стоявшим микрофоном, поставив стройные ноги в туфлях на шпильках и черных чулках в сеточку на ширину плеч, скрестила руки на груди, эротично вздохнула в микрофон и заговорила вкрадчивым лукавым тоном, как самодеятельная актриса в сентиментальной мелодраме: "Товарищи! Дорогие мои товарищи! Наш университет - это наш с вами общий дом. Мы - одна большая дружная и счастливая советская семья..."
Что она говорила дальше, я не помню. Я уже не разбирал ее слов, только слышал приятный голос и вспоминал прикосновение ее рук к моему лицу, разным частям тела в узком, как пенал университетском коридоре...
Откуда - то в моей голове появились стихи. Я прочитал их мысленно несколько раз, чтобы уже никогда не забыть. Это были мои строфы с ритмом и образами. Но я никому не мог бы объяснить тайну их происхождения в моем сознании. Только чувствовал свою эмоциональную связь с ними. Это чувство было всепоглощающим. Оно доводило меня до состояния близкого к отрешенности от реальности подобно языческому колдуну в ритуальном танце. Я шевелил губами, нашептывал новорожденные строки: "У младенцев старческие лица, грустные тяжелые глаза, словно наказание - родиться, будто время тянет их назад, в бесконечность пережитых судеб генных кодов тайны колдовской. Что мы знаем, в сущности, о людях? Только то, что знать дано судьбой..."
Через два часа с четвертью я стоял перед проректором в ее кабинете, как солдат перед старшим по званию. Амина сидела за своим полированным столом с кучей бумаг, тремя телефонами. Она что - то записывала в блокнот в кожаном переплете, как бы, не замечая меня. Потом долго говорила по телефону, легко переходя с русского на азербайджанский язык и наоборот: "Салам! Да, это я, узнали? Я по поводу..."
Амина в огромном мягком кресле с подушками напоминала восточную наместницу, упивающуюся своей властью и роскошью. На стенах в кабинете красовались шерстяные ковры с причудливыми арабскими узорами. На журнальном столике возле дивана с тигровым покрывалом роняли лепестки, распустившиеся увядающие в хрустальной вазе алые чайные розы. В кабинете пахло, как в весеннем саду...
Амина положила трубку и обратилась ко мне. Я не узнал ее голос - холодный, как родниковая струя.
- Зачем пришел? Говори, не молчи, у меня мало времени.
- Вы мне сказали, чтобы я пришел, не помните?
- Я ничего не забываю. Склероза, маразма у меня нет. Мне Мусаев сказал, что ты ходишь в армянскую церковь, как это понимать?
- Я один раз зашел.
- Зачем?
- Посмотреть.
- Посмотрел?
- Да.
- Интересно?
- Да, то есть, нет
- Да или нет? Я не поняла. Ты и сам ничего не понял. Верно?
- Да.
- Что - да? Ты в университет учиться пришел, так учись! А не хочешь учиться, иди в портные или сапожники и ходи себе куда хочешь - хоть в церковь, хоть в мечеть, хоть в синагогу! Считай этот разговор последним предупреждением лично от меня, понял?
Я кивнул.
- Не слышу! - сухо произнесла проректор.
- Понял.
- Иди, учись. Свободен.
Я был растерян. Чувствовал себя униженным, словно меня публично раздели и высекли розгами. Я вышел из здания, переживая происшедшее. "Как такое возможно? Один и тот же человек может быть таким разным в один и тот же день - как это? Она, словно надевает разные маски, играет роли. В коридоре - симпатичной доброй и сильной женщины, на собрании - умной респектабельной дамы, в кабинете - непроницаемой, как в черепашьем панцире..."
Домой идти не хотелось. Я нервничал так, что не мог сделать полный вдох. Спазма в груди не позволяла набрать в легкие достаточно воздуха. Я пошел к причалу. Подышать морским воздухом - вода в Каспийском озере морская, соленная, целебная. И воздух на берегу исцеляющий, умиротворяющий.
Вечерело. Я шел вдоль берега прогулочным шагом, стараясь не думать ни о чем. Иногда останавливался, смотрел на пенящиеся волны. Слушал звуки прибоя и резвившихся кричащих чаек. Они парили над поверхностью мутной воды, словно над зелено - синей грязной, помятой скатертью с чернильными пятнами. Их привлекала всплывшая на поверхность мелкая рыбешка, птицы ловко хватали клювами добычу, ссорились, налетали друг на друга, стараясь вырвать улов. Чайки - не лебеди, у чаек - кто успел, тот и съел. Это лишь грациозные в своей родной стихии - на воде и в небе благородные лебеди не дерутся за корм между собой, не предают друг - друга и хранят верность в любви. Но на Каспии лебеди не водятся. На этой воде хозяйничают птицы без признаков благородных кровей. Как торговцы на местном базаре - шумные, приставучие, хитрые...
Я уходил с приморского бульвара, когда красно - желтый солнечный шар на треть погрузился в Каспий где - то у самой черты между небом и морем. Неоновый свет фонарей освещал аллеи и силуэты влюбленных парочек на скамейках под деревьями, похожими на перевернутые кувшины. Легкий ветерок выметал на асфальте опавшие листья, поднимал их над землей, разбрасывал и снова собирал в кучу. В конце октября жара, длившаяся полгода, спадала.
В небе сверкнула молния. Громовые раскаты прозвучали, как артиллерийские залпы. Ливень обрушился на меня стеной. Так начиналась поздняя осень в южном городе...
Я проболел целую неделю. Дня на три у меня пропал голос, мне трудно было разговаривать. Моей "ахиллесовой пятой" было горло. При малейшей простуде набухали гланды. Так было с раннего детства. Я пил молоко с медом и выздоравливал, обходясь без таблеток и уколов. Врач мне нужен был лишь для того, чтобы получить больничный лист. Кто бы мне на слово поверил в вузе, что я действительно болел, а не прогуливал занятия? Особенно после инцидента на паре по "Научному атеизму" и разговора с проректором...
В воскресенье пришла меня навестить Любовь. С апельсинами. Мы ели ее апельсины на кухне и разговаривали. У нее был макияж, сравнимый с боевой раскраской воина индейского племени из романа Купера "Зверобой". Я сказал ей об этом. Она отреагировала, как женщина:
- Ой, я читала. И фильм смотрела. Обожаю Гойко Митича, какой мужчина! Глаза, фигура - красавец, атлет, с плечами, торсом, мускулатурой. Он югослав по национальности? А как он похож на вождя индейского племени? Ну, прямо, вылитый Чингачгук, хоть и югослав! Не то, что некоторые...
- "Некоторые" - это я?
- Нет, что ты! Ты хороший, хоть и не Чингачгук. Я люблю тебя, как друга, - она улыбнулась и чмокнула меня в щеку.
- Хорошо, что не как брата, - обиженно буркнул я.
- Ты не понимаешь, как здорово, что мы просто дружим. Это лучше, чем...
- Чем лучше, кому лучше?
- Всем лучше.
- Ты уверена?
- Я знаю. Ну, что ты дуешься, как маленький? Не дуйся, - она потрепала меня по голове, взъерошив чуб. Расхохоталась.
- Я не маленький, я старше тебя. Я уже совершеннолетний, а ты еще нет, тебе всего семнадцать, тебя сейчас даже в загсе не расписали бы с твоим Тиграном, - задиристо сказал я, пригладив волосы.
- Не моим. Он в Калифорнию уезжает скоро по направлению. Там будет служить своему богу. А я атеистка, нам с ним не по пути. Он мне письмо написал. Заумное. Что - то там о смысле жизни, лапша на уши, чушь собачья! Я думала, он умнее. Никакой он не царь - Тигран, не бог, такой, как все, даже хуже, чем не все. С другими все сразу ясно, чего им от меня надо, они хоть не притворяются, не корчат из себя ангелов...
- Ты же говорила...
- Мало что я болтала! Кто ж слушает женскую болтовню?
- Болтовню?
- Ладно, проехали! Слушай, забыла сказать, наши девчонки говорят, тебя Клеопатра к себе вызывала?
- Клеопатра?
- Амина. Ее весь университет Клеопатрой называет. За спиной, конечно. Кто ж ее так в лицо назовет? Она баба опасная, как фараон в юбке. Ты знаешь, что она любовница ректора?
- Ректора?
- Да, ректора, а что? Молодец баба, если спать, то с королем...
- Слухи это все, сплетни, кто тебе сказал?
- Все говорят. Дыма без огня не бывает.
- Что еще говорят?
- Говорят, что она на тебя глаз положила, хочет в койку затащить. Она молоденьких мальчиков любит, как ты...
- Глупости. Она меня вызвала, отчитала, пригрозила, выставила за дверь, как мусорное ведро. До сих пор вспоминать противно.
- Значит, правду говорят, глаз она на тебя положила, берегись теперь!
- Беречься?
- Ты тупой что ли? Не соображаешь ничего?
- Я не тупой. Сама ты...
- Вот таким ты мне нравишься, когда злишься. Не мямлишь, не дуешься, огрызаешься. Еще не кобель, но уже не щенок...
- Сама ты...
- Ну, договаривай, раз начал. Кто я? Сука?
- Я этого не говорил.
- Но подумал же. Подумал? Не ври! В глаза мне смотри! Признавайся, - она вскочила с места, подбежала ко мне, уселась ко мне на колени, обхватила руками мою шею, уставилась в глаза, усмехнулась толстыми губами с ярко красной помадой.- Говори, трус!
- Я не трус, - ответил я, резким движением привлек к себе, поцеловав в губы.
- Ты целоваться не умеешь, я тебя научу, мы же с тобой друзья, - она вцепилась в мои губы всем своим ртом, долго не отпускала, а когда отпустила, я почувствовал легкое головокружение. Я потрогал пальцами свои губы, они припухли. Люба рассмеялась, встала, вышла в туалет, потом помыла руки в ванной, поправила прическу, вернулась на кухню, сказала:
- Мне пора. У меня родители в командировку уезжают в Ленинград.
- Вместе?
- Они часто ездят вдвоем по командировкам. Работают вместе в Каспийском пароходстве. Учились вместе, теперь работают.
- Хорошо.
- Не знаю. Я бы так не хотела. Люди должны отдыхать друг от друга, чтобы не надоесть. И дома вместе, и на работе - одуреть можно!
- Твои же не одурели?
- Не одурели. У них - любовь! И я у них - Любовь! А ты был в Ленинграде? Я хотела бы там жить, там так красиво, это город - музей под небом! А белые ночи? А разводные мосты над Невой? А набережная?
- Не знаю, я больше Москву люблю. Я хотел бы уехать в Москву после университета.
- Ладно, пока, "москвич"! Не опаздывай завтра на первую пару. И помни о Клеопатре, она баба опасная!
Люба ушла. Я посмотрел расписание на завтра. Понедельник должен был начаться с лекции по истории. Я взял учебник, пробежал глазами по оглавлению, нашел нужную страницу, удобно устроился на диване и начал читать: "Источники по Клеопатре - Плутарх, Светоний, Аппиан, Дион Кассий, Иосиф Флавий создают весьма целостный и понятный образ египетской царицы. В большинстве своем древняя историография ей неблагоприятна; существует мнение, что она инспирирована победителем Клеопатры, римским императором Октавианом Августом и его окружением, стремившимися очернить царицу, представив ее опасным врагом Рима и злым гением Марка Антония. Как пример - суждение о Клеопатре римского историка четвертого века Аврелия Виктора: "Она была так развратна, что часто проституировала, и обладала такой красотой, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи". О детстве и юности Клеопатре ничего неизвестно".
Я отложил учебник. Подошел к телевизору, включил его, уселся в кресло напротив. Шел старый фильм "Сыновья Большой Медведицы" с Гойко Митичем в роли индейского героя - победителя. Я видел это фильм в кинотеатре, когда еще учился в третьем классе. Потом смотрел много раз в разные годы по телевизору. Эту историю я знал, как монах - "Отче наш". Сюжет бесхитростный, но увлекательный, рассказывающий о вечной борьбе сил добра и зла на примере событий, то ли реально происходивших когда - то, то ли придуманных в произведении Лизелотты Вельскопф - Генрих. Книгу писательницы из ГДР я не читал и не мог сравнить экранизацию с оригинальной версией. А фильм начинался с убийства одного из старых индейских вождей, отказавшегося выдать тайну хранилища золотого запаса своего племени, а заканчивается возмездием, победой молодого вождя индейцев в честном бою один на один с главным злодеем ковбойского вида по имени Фред Кларк...
"Дети и женщины любят победителей, героев. Любе нравится Гойко Митич, такие сильные, ловкие, без страха и сомнений. Я никогда не буду таким, какие ей нравятся. Я другой. А какой - другой? Все люди, как люди. Умные, глупые, добрые, злые, смелые, робкие, честные, лживые. А я какой? Я не знаю. Как узнать самого себя? В книгах и фильмах о себе самом я ничего не узнаю, в них нет ничего обо мне. Или есть? Нужно только уметь видеть, читать, замечать? Я старался и так ничего не заметил, ничего про себя не узнал, про то, какой я на самом деле. А мои стихи? Откуда они берутся в моей голове? Они живут во мне, но какой - то отдельной от меня жизнью. Иногда мне кажется, что стихи приходят ко мне по воле неведомой незримой космической силы..."
Я смотрел на экран телевизора. В фильме стреляли, скакали, дрались, смотрели на звездное небо...
А в моей голове опять неведомый языческий колдун затеял свой ритуальный танец, и зазвучали сначала ритмы, потом - рифмы, пошли стихи: "Нависла туча, подставляю руки под каплю, набухающую почкой, сейчас она в мои ладони рухнет и эта связь окажется непрочной. Осколки капли, расцарапав воздух, заставят ветер корчиться от боли, он будет дуть беспомощно на воду, в которой нет ни запаха, ни соли. Стихия стихнет, станет звездным небо, кому - то где - то повезет родиться, и в новой жизни чья - то жизнь продлится, и Бог благословит, простив нас немо..."
Ночью я долго ворочался, переворачивался с одного бока на другой, на спину, на живот, точно мне снились кошмары. Но я не спал, никак не мог заснуть. Вспоминал, проживал заново и переживал прошедший день. Думал о Любе: "Она сказала, что любит Тиграна, он уехал и любовь прошла? Она говорила, что поверила в Бога, во всяком случае, готова поверить, но прошла любовь к семинаристу и она опять стала убежденной безбожницей? Назло? Кому назло? Богу? Люба сказала, что получила письмо от Тиграна. Значит, он не забыл ее и не бросил. А она говорит, что он такой, как все и даже хуже, чем все. Почему она так говорит? Он хочет уехать в Калифорнию, где есть армянская церковь, большая армянская диаспора, паства, ну и что? Она же знала, что Тигран учится в духовной семинарии, а не в советском университете. У церковников своя жизнь, не такая, как наша. Среди них нет ни советских комсомольцев, ни американских скаутов. Тигран уже навсегда останется слугой Господа, где бы он ни жил - в СССР, или в США, или в любой другой стране мира на любом континенте, где есть Храм Божий. У него есть его вера. А что есть у нас? У Любы, у меня - что есть у каждого из нас за душой? У моего отца в мои годы была своя вера, иначе бы он не сбежал на фронт в свои семнадцать лет..."
Я встал с постели, подошел к окну. За оконным стеклом дрожала смертельно бледная луна. Ветер выл, как стая волков. Город мерцал огоньками электрического света. Я почувствовал движение языческого колдуна в моей голове и напрягся в ожидании его бешеной пляски, бросающей меня в жар, как в затяжной прыжок через костер. Я ждал знакомого мычания, похожего на песнопение акына в азиатской пустыне. Я готовился к рождению звуков, превращающихся в слова, наполненные мыслью и чувством, словно по волшебству. Но, то ли колдун спал, то ли вовсе ушел своей дорогой, а стихов не случилось...
Утром на первой паре я отчаянно боролся со своим организмом, дававшим сбои по причине бессонной ночи. Зевал, прикрываясь ладонью, закрывал осовевшие глаза, сопел. Однокурсницы поглядывали на меня насмешливо, понимающе подмигивали мне, шептались друг с другом, обменивались записками. Лекцию я пропустил мимо ушей.
Люба появилась в аудитории лишь за пять минут до начала третьей пары. Я к этому времени поборол усталость. Молодость неутомима! Любовь и вовсе меня энергетически зарядила, она сидела рядом, смотрела на себя в зеркальце, красила губы, ресницы, подводила глаза. Как птичка вычищала перышки. Спрятала косметику в сумочку. Хихикнула мне в ухо: "Ха - ха, я такая дурная, я расписание напутала, сейчас зачет по языкознанию, не секу в теме, книжку в руках не держала..."
Она посмотрела на меня, как невеста, изменившая жениху.
- Я тебе такое расскажу, ты только не злись, ладно? Обещаешь?
- Рассказывай.
- Нет, я боюсь, ты обидишься.
- Не обижусь. На тебя нельзя обижаться.
- Доктор на больных не обижается, да? Ты это хотел сказать? Я сама не знаю, что со мной происходит!
- Переходный возраст...
- Переходный возраст был, когда месячные начались лет пять назад. А сейчас другое...
- Что - другое?
- Я влюбилась. Такого со мной еще никогда не было!
- Опять?
- Говорю же тебе - не было! Представляешь, я у него нижнее белье оставила, забыла надеть, нацепила на себя платье, а под ним - ничего!
- Ты дома не ночевала?
- Ночевала. У него дома. После зачета поеду к нему...
- Он кто? Он что дома сидит и тебя дожидается? У него своих дел нет? Он не пенсионер у тебя случайно?
- Ты обещал не злиться, злишься. Я же тебе, как другу...
- С друзьями так не поступают.
- Как?
- Так!
- Ты меня ревнуешь? Не ревнуй. Я тебя тоже люблю. Только иначе, чем его, понимаешь?
- Иначе? В смысле? Не спишь со мной? С кем спишь, того и люби, а я обойдусь без такой твоей любви. Я тебе не подружка, я мужчина, черт возьми!
- Мужчина, я знаю. Подружке бы я не сказала то, что тебе говорю, как другу. Я не верю в женскую дружбу...
- А в разнополую дружбу веришь?
- Верю. А ты не веришь? Мы же с тобой друзья, правда? Ну, прости меня! Я сама не знаю, как так получилось, что я платье на голое тело надела. Видно, да? Вроде, просвечивать не должно, ткань плотная. Я с ним голову потеряла! Он такой!
- Какой? Откуда он взялся? Где ты его нашла?
Вошел доцент Даниелян, мы все дружно встали, как положено.
- Мамочка! Я боюсь! Я ничего не знаю по языкознанию, - запричитала Любовь.
- Ты главное - не молчи, отвечай на вопросы уверенно, лингвистика - не математика, в лингвистики дважды два не всегда четыре...
- Как это?
- Так. Есть разные мнения ученых по одному и тому же вопросу.
Доцент занял свое место. Мы сели. Я написал по памяти на листке тезис Белинского из учебника: "Вся беда от странного упрямства и неуместного чванства господ грамматистов. Ибо, во - первых, они хотят сочинять, выдумывать законы языка, а не открывать их, не выводить их из духа оного; во - вторых, они не хотят пользоваться трудами своих предшественников, как будто бы почитая это унизительным для своего авторского достоинства". Я протянул Любе лист и дал совет: "Прочитай, запомни, ответь этой цитатой Белинского на любой вопрос Даниеляна, все остальное он скажет сам и поставит тебе зачет". Она удивилась, но стала учить слова.
Даниелян - высокий лысый восьмидесятилетний старик сорок лет преподавал языкознание в университете. Его недоброжелатели, а их было много в университетской среде, говорили, что он, как библейский Моисей, сорок лет водит народ по пустыне...
Все знали, что Даниелян взяток не брал, не шел на компромиссы, не прислушивался к просьбам ходатаев, опекавших некоторых студентов. Он вел себя не так, как многие другие преподаватели, с которыми удавалось договориться за всю группу даже старосте Тимуру Мамедову, собиравшему деньги с однокурсников и передававшему конверты с советскими рублями экзаменаторам.
Даниелян прослыл этакой старой "белой вороной", раздражающей, но необходимой в вузе в качестве исторического экспоната для демонстрации на публичных мероприятиях с делегациями высоких гостей из партийных руководящих органов. Доцент Даниелян был старейшим ученым - коммунистом университета с полувековым партийным стажем. Почему он имел всего лишь скромную ученую степень кандидата наук? Официальная версия гласила, что ветерану партии некогда было заниматься докторской диссертацией, поскольку все свое время он отдавал обучению и воспитанию молодого поколения, занимался общественной работой по партийной линии. Отчасти это было правдой. Даже ректор с первым проректором в свое время учились у Даниеляна. Но была и причина, о которой вслух никто не решался сказать, включая самого Даниеляна. Докторами наук, как и партийными работниками, становились выдвиженцы по особой разнарядке. В самых высоких партийных инстанциях намечали кандидатов по анкетным данным, скрупулезно изучали биографию человека с помощью специальных служб КГБ, проводили через процедуру жесткого собеседования с неудобными каверзными вопросами отнюдь не научного характера, и только потом принимали решения на закрытых для посторонних, так называемых, ученых советах.
Ученый по фамилии Даниелян в Баку имел такие же шансы стать доктором наук, как какой - нибудь научный сотрудник по фамилии Абрамович в Москве. Теоретически было возможно, но практически в те годы неосуществимо.
Даниелян, скорее всего, понимал, что не проходил в доктора наук по пятой графе в обязательной анкете, где указывалась национальная принадлежность. Но объяснял самому себе несостоятельность своих амбиций ученого - языковеда кознями и невежеством коллег, не читавших его бесчисленных научных публикаций - монографий, критических статей, филологических исследований. Вот почему, когда в ответ на его вопрос о лингвистической концепции Ф. де Соссюра, Любовь выпалила скороговоркой цитату Белинского о "невежестве грамматистов", Даниелян согласно закачал головой и радостно воскликнул: "Достаточно, давайте зачетку!"
Люба получила зачет, посмотрела в мою сторону, улыбнулась, подняла вверх большой палец, поблагодарила доцента и вышла за дверь.
Я сдавал зачет последним. У Даниеляна для меня нашлось много вопросов. Сначала доцент спросил меня о характере греческого языкознания. Я ответил, что в отличие от древней Индии, где исследование языка носило эмпирический и практический характер, в древней Греции проблемы языкознания заняли видное место в рассуждениях философов. Я уточнил, что наибольший отзвук получила дискуссия об отношениях между мыслью и словом, между вещами и их именами...
- И в чем суть отношения, - ехидно спросил Даниелян.
- Гераклит Эфеский считал, что каждое имя неразрывно связано с той вещью, названием которой оно служит, что в именах раскрывается сущность вещей, что имя отражает природу обозначаемой вещи, подобно теням предметов, отражению деревьев в реке, нашему собственному отражению в зеркале...
- Вы согласны с Гераклитом, молодой человек?
- С Гераклитом спорил Демокрит, он утверждал, что вещи обозначаются словами не сообразно природе самих вещей, а согласно обычаю, по установлению людей.
- Верно, он это утверждал. Вы сами, что об этом думаете?
- Я же не Сократ, чтобы выступать арбитром в этом споре Демокрита с Гераклитом! Я читал Вашу статью в журнале "Вопросы языкознания"...
- Вот даже как! Похвально, что студенты читают научные журналы по языкознанию.
- Я читаю, мне интересно.
- Видите свое место в науке?
- Не знаю. Скорее - в публицистике. Я пишу...
- Пишите? Что пишите?
- Стихи. Иногда.
- Стихи и публицистика - это разные вещи, это бы и Демокрит с Гераклитом подтвердили бы, Сократу не пришлось бы выступать в роли арбитра. Вы согласны со мной?
- Согласен. Я хотел сказать, что в будущем, мне кажется, я смогу писать публицистику, работать в журнале или газете. А пока у меня получаются только стихи...
- Помните, о чем писал "Аристотель" в своей "Поэтике"?
- Помню. Аристотель, рассматривая человеческую речь, писал: "Во всяком словесном предложении есть следующие части..."
- Верно. Если хотите стать публицистом, нужно набираться знаний. Поэт пишет сердцем, публицист разумом. Давайте зачетку...
Он поставил мне зачет и сказал на прощание: "Вам с такой фамилией надо знать гораздо больше других, чтобы добиться признания и успеха на профессиональном поприще - будь то в науке, будь то в публицистике. Вы меня понимаете?"
Я понимал. Он намекал на пятую графу в обязательной анкете всюду в СССР. Я бы мог сказать старому доценту, что собираюсь уехать из Баку после окончания университета. Но я ничего не сказал. Только понимающе кивнул и ушел. А на следующий день занятия на филологическом факультете отменили. Студентов отпустили по домам. На стене рядом с деканатом факультета висел портрет доцента Даниеляна в траурной черной рамке...
Я шел по центральной улице города к метро. Перед глазами стоял портрет старика в траурной окантовке. Ощущения были такие, будто я потерял близкого человека. Таких чувств я давно не испытывал. Я ушел в себя, потерял бдительность на оживленном перекрестке, не обратил внимания на красный свет светофора, двинулся на мостовую и едва не угодил под колеса автомобиля. Черная "Волга" резко затормозила, слегка прикоснувшись ко мне бампером. Из машины выскочил парень в джинсовом костюме, кроссовках, подбежал ко мне, схватил меня за плечи: "С тобой все нормально?"
Задняя дверца автомобиля открылась, и я услышал знакомый женский голос: "Паша, сажай его в машину, это мой однокурсник, мой друг..."
Я сидел на заднем сидении, глядя на Любу. Паша уверенно вел машину, поглядывая в зеркальце над баранкой, словно наблюдая за нами.
- Тебе куда? - спросил Паша.
- Он поедет с нами, ответила за меня Любовь.
- С нами?
- А куда вы едете? - вяло поинтересовался я.
- В "Жемчужину", - сказал Паша, глядя на дорогу.
- Паша обещал шашлык из осетрины, обожаю шашлык из осетрины. Только обязательно с белым грузинским сухим вином, - сказала Люба тоном капризного ребенка.
У меня в кармане было два рубля с мелочью. С такими деньгами можно было смело идти в чайхану, пирожковую, студенческую столовую, но только не в элитный советский ресторан. Я был в "Жемчужине" один раз. В детстве. С отцом. Мне было тогда пять лет. Я помню, что он встретил там однополчанина. Они пили водку, вспоминали войну, поминали друзей. Я смотрел на них и не понимал, почему они, выпив стоя, не чокаясь, прослезились. Я спросил: "Водка горькая?" Они отвели: "Горькая, сынок!", "Горькая, как война!" Я сказал: "Я когда вырасту, не буду пить водку". Они смеялись до слез.
В "Жемчужине" в ожидании официанта я чувствовал себя, как живая рыба на разделочном столе повара. Люба изучала меню. Паша сказал, что ему надо позвонить и отлучился.
- Нашла все, что нужно!
- У меня с собой всего два рубля, - сказал я.
- Как же ты с такими деньгами с девушками гуляешь?
Я резко встал, хотел уйти, но Любовь вскочила, бросилась ко мне, схватила за руку, встала на цыпочки, поцеловала меня в нос, сказала, скорчив смешную рожицу:
- Я дурная, да? Ты обиделся? Не обижайся, я же люблю тебя сильно - сильно! Как, если бы ты был моим братом или сестрой! Ой, опять глупость сказала, да? Ну, что поделаешь, что я такая не очень умная, ты же меня все равно любишь такой, правда? И Паша меня любит. Ты не парься, Паша заплатит, у него есть деньги. Я все равно не дам тебе меня бросить, - она крепко меня обняла, поцеловала в губы.
- Еще не выпили, уже целуетесь? Молодцы! А где все на столе? Человек! Долго нам тут... - Паша не успел договорить, как официант вырос с полным подносом ниоткуда, словно сказочный джин, проворно выложил на столе: фарфоровое глубокое блюдо с рыбным шашлыком, черную и красную икру на тарелочках, свежую зелень, сыр, помидоры, огурцы, лаваш, белое и красное вино в глиняных кувшинах. Справившись с сервировкой, официант подобострастно спросил Пашу: "Что - то еще прикажите принести, Павел Игнатьевич?" Мужчина в униформе с тоненькими седыми усиками, залысинами, большим носом с горбинкой и ужасным кавказским акцентом смотрел на Пашу, как верный пес на хозяина. Паша жестом отпустил официанта, сказал нам, как тамада на свадьбе: "Можно начинать!"
За столом разговор не складывался. Люба сказала: "Белое вино очень вкусное, сухое, мое любимое". Паша молчал. Он ел, пил, смотрел в сторону Каспия, туда, где волны качали легкие прогулочные катера. "Паша, а мы покатаемся потом на катере? Я хочу. А давайте сходим на Девичью Башню? Паша, ты знаешь легенду... " Паша ее не слушал. Он думал о чем - то своем. "Паша, ты меня не слушаешь! Ты обиделся, что мы целовались? Это не то, что ты подумал, мы просто друзья, он хотел уйти, а я не хотела..."
Паша вытащил из кармана пачку денег, отсчитал, бросил на стол десять четвертных купюр с ленинским профилем, сказал: "Вы тут отдыхайте. Деньги на столе. Хватит вам, даже если вы до ночи будете здесь сидеть, и на такси останется. Мне надо срочно уехать, у меня дела!"
Паша ушел. А Люба игриво улыбнулась мне, нетрезво сказала:
- Ну, вот ты разбил мою личную жизнь. Теперь ты сам обязан на мне жениться, как честный комсомолец!
- Я женюсь, если хочешь.
- Женишься? Когда?
- После университета. Закончим учебу, начнем работать и поженимся. Зачем тебе этот Паша? Мутный он. На "Волге" ездит, денег у него пачка. Ему лет двадцать на вид, он, что уже академик, великий писатель, откуда у него все это?
- Он сын Пантелеева, ему не надо больше никем быть. И жениться он мог бы на любой хоть сейчас. Но это ему тоже не надо! Да и отец не позволит, наверняка сам ему невесту подыщет из своего круга.
- Кто такой Пантелеев? Я Пушкина знаю, Блока знаю, а Пантелеева не знаю.
- Кому надо, Пантелеева знают не хуже Пушкина с Блоком. Паша мне сказал, что наша Клеопатра с его отцом близко дружит.
- Амина? Проректор? Как близко дружит? Что значит - близко? Ты же говорила, что она любовница ректора.
- Маленький ты еще. Все мужики сволочи. Никому верить нельзя. Бабы это знают. Поэтому все яйца в одну корзину не собирают. Ректор у нее для карьеры, Пантелеев для денег, а пацаны вроде тебя - для души и тела, Клеопатра живет, как хочет, в кайф, плевать ей на всех. А Пантелеев - заместитель министра торговли, кандидат в члены ЦК КП Азербайджана. Это тебе не какой - то академик! Паша только что ползарплаты академика на стол швырнул и ушел, ты, что не видишь?
Она взяла деньги со стола, сложила, пересчитала, сунула в свою сумочку, висевшую на спинке стула.
- Выпьем за мой развод с Пашей, - весело предложила Люба, подняв бокал с вином.
- Тебе уже хватит.
- Зануда! Не пойду я за тебя замуж, не бойся, не буду портить тебе жизнь. Мы же друзья, - сказала она и выпила до дна.
- Ты у него тогда белье надеть забыла?
- Тебе зачем?
- Так, хочу понять, как у тебя все быстро - от любви до ненависти...
- А что такое любовь, ты знаешь? Мне кажется, что я люблю, готова на все ради своей любви, а потом оказывается, что это была и не любовь вовсе. А что это было, я и сама не знаю, не понимаю. Я чувствую себя Золушкой после бала...
- Золушку ее принц все - таки отыскал...
- А у меня нет принца, одни козлы попадаются.
- Ты и меня козлом считаешь?
- Ты не козел, ты хороший. Проводишь меня домой?
Официант принес счет. Люба заплатила, оставив щедрые чаевые. Человек в униформе, не скрывая радости, воскликнул: "Аллах вам - в помощь! Приходите еще!"
Мы погуляли по бульвару, держась за руки, как влюбленная парочка. Перешли центральную площадь с портретами коммунистических вождей, дошли пешком до проспекта имени Ленина, вошли в подъезд ее девятиэтажного дома, поднялись на лифте на пятый этаж, постояли минуту на лестничной площадке, глядя друг на друга, словно не решаясь что - то сказать. Я обнял ее и нежно коснулся губами ее щеки. Она расхохоталась, сказала: "Когда ты уже научишься целоваться, как мужчина?" Любовь показала мне, как нужно целоваться, вцепившись в мои губы всем своим ртом, втянув их в себя так, что у меня остановилось дыхание, будто меня накрыла волна, и я захлебнулся морской водой. А когда она отпустила мои губы, перед глазами у меня поплыли круги.
- Спасибо, что проводил. Увидимся завтра, - улыбаясь, сказала Люба, вытащила ключ из сумки, открыла дверь, зашла в свою квартиру, не дожидаясь пока я вызову лифт. Я вспомнил, что родители Любы уехали в командировку в Ленинград. Мне хотелось позвонить в дверь, я уже поднял руку, чтобы нажать кнопку, но рука сама нашла припухшие губы, дотронулась до них, обожгла прикосновением, словно йодом - открытую рану. Я сбежал вниз по лестнице, перескакивая ступени, а в моей голове кружил хоровод мыслей, слов в ритме то ли гимна, то ли марша. Всю дорогу до своего дома я повторял про себя: "Мне хочется убить тебя в себе, расколдовавшись. И с ветреною девочкой обнявшись, по лестнице взбежать, как по судьбе. Пять этажей, и долгий поцелуй, как лестничный пролет... Не так, не так все! Пять этажей, пронзительный звонок, и робкое, мальчишеское: "Здравствуй!"
С Любой мы увиделись не на занятиях, на похоронах Даниеляна. Любовь стояла далеко от меня, но мы заметили друг - друга. Она была в черном платье, плаще, сапожках. Черное ей было к лицу. Я пришел в своей повседневной одежде: на мне был темный костюм с расстегнутой на две верхние пуговицы белой рубашкой, длинная турецкая кожаная куртка, полуботинки. Я не придавал значения одежде, не стремился выглядеть модно, выделиться из толпы. Мама привозила мне обновки из каждой командировке. Она работала фотохудожником в творческой студии при республиканской художественной галерее. У нее были выставки по всей стране. Она хорошо зарабатывала и не скупилась на дорогие подарки мне. У меня был гардероб не хуже, чем у любого моего сверстника в СССР в те годы: импортные костюмы, свитера, джинсы, кроссовки, куртки, купленные на толчках в разных городах страны. Но я их, словно не замечал. Надевал на себя каждый день одно и то же - главное, чтобы чистое и не смятое в гармошку...
Кладбище на меня производило тягостное впечатление. У меня портилось настроение, появлялось апатия, хандра. Но на похороны своего учителя я не мог не пойти. Пришли многие его студенты. Разных поколений, социального статуса, национальностей. Около ста человек, похожих на пеструю толпу разноязыких паломников, прибывших поклониться священному месту и совершить культовый обряд. До меня доносились обрывки мужских и женских голосов. Ректор держал пафосную речь, глядя на свежевырытую могильщиками яму, на стоящий на земле деревянный гроб с желтым покойником. Он говорил: "Мы всегда будем помнить нашего учителя..." Потом те же слова произнесла Амина по прозвищу Клеопатра. Было произнесено еще несколько коротких, но громких речей на русском и азербайджанском языках разными не знакомыми мне не молодыми людьми. Рядом со мной стояли с цветами старшекурсницы, они ни на минуту не замолкали, хихикали, дергали друг друга за рукава, сплетничали. "Прикинь, Клеопатра на похороны нарядилась, все пальцы - в бриллиантовых кольцах...", "А кто это фифа в черном пальто с чернобуркой - дочка, внучка? Говорят, у деда дочь от народной артистки, в Москве живет. Это не она?", "Дед еще тот ходок был, студентками не брезговал лет пятнадцать назад. Говорят, и с Клеопатрой у него все было, когда она студенткой была или аспиранткой..."
Когда все возможные поминальные речи были сказаны, толпа выстроилась в очередь, чтобы попрощаться с покойным: кто - то проходил мимо гроба, кто - то останавливался...
Я представил себя на месте покойного в тесном гробу за мгновение до погребения. Мне стало зябко, словно я оказался в сырой яме. Но я лишь проходил перед ней мимо гроба, не решаясь остановиться, бросить последний взгляд на покойного. Я сделал над собой усилие, остановился, склонился над гробом, посмотрел на безжизненное лицо, похожее на мумию, прикоснулся к холодной руке покойного, почувствовал, что на меня уставились десятки пар глаз...
Навязчивая строка Есенина рефреном звучала в моей голове: "Лицом к лицу лица не увядать..." Мне казалось, я не шел по улице, а вышагивал ритм: "Лицом к лицу..."
Я прошел пешком тысячи метров по знакомому до закоулков и проходных дворов городу. Я поднялся на фуникулере в Нагорный парк. Бродил по парку и читал вслух свои новые стихи, как городской сумасшедший:
"Лицом к лицу лица не увидать..."
Мне, бога мать, обидно увядать,
Когда лицо мое не разглядели,
Все те, кто на него в упор глазели...
Лицом к лицу лица не показать,
Я отойду на расстоянье смерти,
И может быть, отдав души свой свет им,
Я помогу лицо мое заметить...
Лицом к лицу...
И лик...
И образа...
Лицом к лицу...
И глядя в небеса...
Я думал о переселении душ. "А что, если душа Даниеляна поселилась теперь в моем теле? И я - это уже не я. Я - это другой человек, проживший большую жизнь. Потому и стихи такие - человека, прожившего большую жизнь. Какую - большую? Я ведь ничего не знаю о жизни, которую он прожил. Не знаю того, что знал он, не испытал того, через что пришлось пройти ему в жизни. Если его душа во мне, то где моя душа? Или наши души срослись, как сиамские близнецы? Бред! Я схожу с ума? Нет, я в своем уме. В своем... Потому и не могу ничего понять..."
Я смотрел с фуникулерной площадки вниз на город. На крохотной ладони площади Нефтяников каменные строения, машины, люди казались не настоящими, крохотными, как в странном нелепом сне. Девичья башня возвышалась над ними, как Гулливер в стране лилипутов. Много лет назад бабушка привела меня к этой башне и сказала: "Смотри, малыш, в ней душа города, нашего города, похожего на старого лоцмана, хранящего память о своей первой любви...". Я спросил ее: "А что такое душа?" Она улыбнулась, погладила меня по голове и рассказала легенду: "Тысячу лет назад, когда в городе правил злой и коварный правитель случилась эта грустная история. Правитель построил эту башню, которая омывалась волнами Каспия. Он запер в ней свою красавицу дочь, чтобы не позволить ей выйти замуж за бедного рыбака. А влюбленного юношу отправил в море на старенькой лодочке в страшный шторм. Юноша не вернулся. Правитель сказал своей дочери, что ее возлюбленный утонул. Тогда девушка бросилась с башни в море. С тех пор эту башню люди называют Девичьей..."
Я вспомнил лицо бабушки. Ее большие синие, как море, глаза, впалые бледные щеки, острый подбородок. Она была похожа на романтичную аристократку времен последнего русского царя...
Я смотрел на город с самой высокой точки Нагорного парка. Вспоминал эпизоды из своего детства один за другим, словно перебирал фотографии в домашнем архиве. И вдруг почувствовал такой эмоциональный прилив радости, словно нашел то, что давно искал.
"Нет, я - это я. Моя душа - в моем теле, она моя. А душа Даниеляна должна быть на небесах..."
Небо было затянуто облаками, как в чехлах. Я едва успел скрыться от то ли дождя, то ли мокрого снега в прокуренной чайхане. Мужчины с четками, в каракулевых широких кепках, папахах - пожилые и молодые, судя по их беспечному виду, проводили в этом помещении не первый час, не думая о времени. Казалось, они жили в этой чайхане, как отшельники в мужском монастыре. Они играли в нарды, пили чай из пузатых чайников, курили вонючий табак или травку, вели тягучие разговоры на азербайджанском языке, суть которых сводилась к погоде, футбольной команде "Нефтяник", женским прелестям самых привлекательных на их взгляд певиц азербайджанской эстрады, темпераментно спорили, отстаивая свое мнение: "Зейнаб? Кто такая Зейнаб?. Худая, как селедка! Что она поет? Шовкет - это певица! Ей и петь не надо, ходит туда, сюда по сцене, у меня все поднимается, клянусь аллахом!"
Фоном в чайхане звучала заунывная музыка, под которую, то ли стонал, то ли закликал, как мола в час намаза, неизвестный мне ашуг - исполнитель народных азербайджанских песен. Свободных столиков было несколько. Я расположился поближе к выходу. Через минуту официант принес мне на подносе маленький чайник, миниатюрный стаканчик из фальшивого хрусталя с резным ковровым узором, ломтики ароматного лимона на тарелочке, кусочки колотого сахара в блюдце. Я протянул официанту рубль, он взял, кивнул в знак благодарности и присел за соседним столиком. Сдачу в подобных местах в Баку просить было не принято. Мужчина, просящий сдачу, вызвал бы в чайхане недоумение вплоть до скандала. Нарушение любых негласных правил на Кавказе консервативными аборигенами воспринимаются, как провокация и угроза укоренившимся устоям, национальным особенностям, сложившимся традициям. "Представляю, какой был бы здесь переполох, если бы я пришел сюда с Любовью", - подумалось мне. Я представил себе, как она одним только своим внешним видом разбудила бы этих сонных мух!
Дверь открылась, и в чайхану вошел Тимур Мамедов. В руках у него был мокрый черный зонт. Он обошел всех присутствующих, поздоровавшись с каждым неторопливым рукопожатием в знак уважения. Потом присел за мой столик и недовольно спросил:
- Ты что здесь делаешь в девять часов вечера?
- Чай пью. Хочешь чаю? Я все равно столько не выпью...
- Зачем заказал чайник, если не выпьешь?
- Принесли, я не просил.
- Зачем пришел? Ты что шпионишь за мной?
- За тобой? Это ты за мной шпионил возле армянской церкви. А я и не знал, что ты сюда придешь.
- Чайхана - не церковь. Здесь, между прочим, уважаемые люди собираются.
- Плохо, что женщин нет. Мрачно как - то без них, погода еще такая...
- Приличные женщины дома сидят, чайхана - не место для приличной женщины.
- Почему?
- Ты не поймешь.
- А ты объясни.
- Не буду я ничего тебе объяснять. Я сюда не для этого пришел.
- А для чего ты пришел, если не секрет?
- Я здесь подрабатываю ночным сторожем. Утром прямо отсюда пойду на занятия. Сегодня моя смена. Я не каждую ночь работаю, ничего, терпимо. А что делать? На стипендию я не проживу, помочь мне некому, сам семье помогаю, деньги посылаю матери, по мере возможности, конечно. Ты не понимаешь, ты в Баку родился, а я приезжий из дальнего горного района. Хорошо, что один уважаемый человек порекомендовал меня на эту работу, он мой земляк, давно в Баку живет...
- А я не хочу жить в Баку. Обязательно уеду отсюда, получу диплом и уеду.
- Ну - ну! В Ереван? Правильно. Каждый должен рвать яблоки в своем саду...
- Я не собираюсь рвать яблоки, как ты говоришь. Может я наоборот - буду создавать...
- Создавать тоже надо у себя, на своей земле...
- А чья здесь земля, если я в этом городе родился? Твоя? Но ведь ты сам сказал, что недавно приехал в Баку, что ты - человек в этом городе чужой, приезжий. Как тебя понять?
- Придет время, сам все поймешь...
- Что пойму?
- Все поймешь. Кто - свой, кто - чужой, и что - чье...
- Звучит, как угроза...
- Хочешь, дам тебе бесплатный дружеский первый и последний совет?
- А мы с тобой друзья? Я думал...
- Мы с тобой учимся на одном курсе, так получилось, хоть я и намного старше тебя. У нас слишком разные стартовые возможности, понимаешь? Но я на своей земле...
- Какой совет ты мне хотел дать?
- Я передумал. Советы никому еще не помогли. Человек до всего должен дойти сам, своим умом. Чтобы понять, где его место, что ему нужно в жизни, кто ему нужен, понимаешь?
- Ты уже это понял?
Он не ответил. То ли не захотел ответить, то ли не успел. Его позвал высокий толстый краснощекий мужчина лет сорока с массивным золотым перстнем на мизинце, возмущенно заоравший: "Мамедов, долго тебя ждать? У меня к тебе дело есть! Идем, поговорим с глазу на глаз". Тимур скрылся из виду в подсобке. Я встал и пошел прочь из чайханы, унося с собой неприятный осадок от этой встречи с однокурсником, как предчувствие пугающих неизвестностью крутых перемен. Это было уже знакомое мне чувство. Нечто подобное я ощущал, вспоминая свой сон: мальчик, стоящий на табуретке, безуспешно пытается поймать в руки золотую рыбку в аквариуме...
2.
Я и представить себе не мог, что напечатанные типографским шрифтом имя и фамилия на обложке тоненькой книжки могут довести человека до неописуемого восторга, эйфории, неузнаваемо в зеркале глупого выражения лица с прилипшей к нему улыбкой слабоумного.
Мой первый сборник стихов "Дневник моих чувств" вышел пятитысячным тиражом в двухмиллионном городе, стоил пятак, как газированная вода с сиропом в уличном автомате, продавался в киосках "Союзпечать", как трехкопеечная газета, и всего лишь в одном книжном магазине с красноречивым названием "Дом студента". Но я чувствовал себя так, словно нашел клад с несметными сокровищами подобно графу Монте - Кристу.
Марсельский моряк Эдмон Дантес, сбежавший из заточения в "Замке Иф", мечтал отомстить своим врагам. И эта цель придавала ему сил. Заставляла быть хладнокровным, расчетливым, скрытным, непреклонным даже при встрече со своей любимой - каталонкой Мерседес...
Но реальная жизнь в СССР была не похожа на фантазии в приключенческом романе великого французского выдумщика Александра Дюма.
Для того, чтобы освободиться от оков, нужно сначала понять, что значит быть свободным. Этого я тогда не понимал. Я был слишком молод, чтобы стать мудрым. И у меня не было такого мудрого друга, как старый аббат Фариа...
Я скупил два десятка своих книжек, бегая с раннего утра по газетным киоскам. И потом весь день раздавал их с автографами всем желающим в Университете. Я, наверное, выглядел очень смешно со стороны, когда подписывал книжку профессору Амине Улдуз - ханум, издавшую к тому времени несколько томов своих сочинений в разных жанрах, не считая научных трудов. Мне было двадцать три года. Я всего месяц назад получил университетский диплом с отличием. И мне казалось, что вот теперь начинается настоящая свободная жизнь, о которой я мечтал...
- Мне сказали, что ты собираешься уехать в Москву. Это правда? - спросила первый проректор.
- Я бы хотел. Не знаю еще. Мне предложили работу здесь в газете "Моряк Каспия". Вторую книгу обещали издать через год.
- Есть уже за что держаться?
- Вот именно. Жаль терять такие возможности. А Москва от меня никуда не денется. В Москву я всегда успею уехать, верно?
- Какие твои годы! У тебя - вся жизнь впереди. Это мы стареем...
- Вы не старая. Вы очень даже...
- Да? Как Клеопатра? Я знаю, как вы все меня называете. У тебя уши покраснели. Смешно. Тебе рано ехать в Москву. Когда перестанешь краснеть, тогда поезжай. А сейчас не надо, съедят тебя там, поверь мне на слово, я знаю жизнь не только по книжкам.
- Кто съест?
- Найдутся - кто.
- А в Баку не съедят?
- В "Моряке Каспия"? Не знаю. Но думаю, что крупные акулы на мелководье не водятся. А если кто тебя покусает, так это тебе только на пользу пойдет. Опыта наберешься, зубы научишься показывать, тогда и в Москву ехать не страшно будет.
- А мне и сейчас не страшно. Просто жаль упускать шанс, я ведь хотел в газете работать. Подумаю еще.
- Успеха тебе, поэт! Книжку твою я прочитаю. Может быть, рецензию напишу, если понравится.
Раздав почти два десятка экземпляров своего сборника поэтических опусов с автографами на разных кафедрах, потешив вдоволь свое тщеславие, придержав одну книжку для Любы, я ушел.
Люба устроилась на работу в библиотеку Каспийского пароходства. Родители похлопотали. "Чтобы была в поле зрения, переживаем мы очень, не везет девочке нашей, уже два брака неудачных в ее - то годы! " - сетовала на судьбу мама Любы. Отец спокойнее относился к тому, что у Любы не складывалась семейная жизнь. "Ничего страшного! Она еще молодая, встретит того, кого надо. Опыт у нашей Любаши уже есть, должна понимать..." Что именно должна понимать его дочь, он не уточнял. Ко мне родители Любы относились так, словно я был им, если не сыном, то уж во всяком случае, и не чужим человеком. Я запросто заходил к ним в любое время, играл с отцом в шахматы, выслушивал разговоры матери о дочери: "Она у нас хорошая, добрая, красивая, но почему такая невезучая? Вот если бы ты на ней женился, я была бы спокойна. Люба говорит, что ты маленький для нее, а какой же ты маленький? И ростом выше, и умный - круглый отличник, и возраст для нашей Любаши подходящий. Ты женился бы на Любе?" Люба слушала, улыбалась, подмигивала мне, говорила: "Мама, не переживай, он тоже на мне женится, когда подрастет. Может быть когда - нибудь..."
Когда я пришел в библиотеку, Любы уже там не было. Девушка, похожая на цыганку, посмотрела на меня так, словно прочитала в моих глазах тайну будущего: "Вы к Любе пришли? Она ушла уже. Отпросилась и ушла. За ней молодой человек приехал на красивой белой машине. Может, я вам могу помочь?" Я протянул ей свою книжку, сказал: "Передайте Любе от меня". Девушка прочитала название, открыла первую страничку с моей дарственной надписью и автографом. "С Любовью..." - было написано моей рукой. Девушка многозначительно улыбнулась, вздохнула, будто хотела сказать: "И что в этой Любе такого особенного, не понимаю я этих мужиков!"
В первый раз Люба вышла замуж еще на третьем курсе. Я помню, что узнал об этом на лекции Клеопатры. Клеопатра, то есть Амина Улдуз - ханум вела урок по зарубежной литературе. Она сидела за столом и монотонно читала из учебника: "Главное внимание при изучении английской литературы 17 века следует обратить на творчество Д. Мильтона (1608 - 1674), который начал писать еще в двадцатые годы, стал выдающимся революционным публицистом во времена гражданской войны и республики и, наконец, создал свои самые крупные художественные произведения - поэмы "Потерянный рай"..."
Клеопатра оторвала глаза от книги, почесала грудь, потянулась, как в постели, зевнула во весь рот, облизала два пальца, перелистала страницы, нашла нужный абзац, продолжила громкое чтение, не обращая никакого внимания на окружающих, словно нас и не было в аудитории: "Центральная тема поэмы "Потерянный рай" - это тема развития мира и человечества. В ней отразилось ощущение Мильтоном переломного характера своей эпохи. Вместе с тем, в произведении сказалось определенное расхождение между..."
- А я замуж вышла, - хихикнула мне в ухо Любовь.
- В каком смысле?
- Не в том, в каком ты подумал. Противный! Ну - тебя, я обиделась. Ты что меня считаешь такой, да? Гулящей? Легкомысленной? А я не такая! Я любви искала настоящей, как в кино. Другой мне не надо. Искала и нашла. Я расписалась с ним. Я так счастлива! Ты рад за меня? Скажи, что ты рад!
- Кто он? Родители твои знают?
- Он футболист. Знаешь, как он играет! Я видела, я на матче была...
- Как фамилия футболиста? Пеле?
- Издеваешься? Пеле старый уже, зачем мне Пеле? Он лучше, чем Пеле. Его скоро в основной состав команды "Нефтяник" возьмут...
- А сейчас он в запасе сидит? И сколько лет запасному?
- Он взрослый. Ему уже тридцать исполнилось. Он из Грузии приехал. Из города Кутаиси.
- Мама знает?
Голос читающей Клеопатры меня начал раздражать: "Мильтон хотел призвать к религиозно - нравственному самоусовершенствованию, а читателей привлекла..."
Звонок перебил Клеопатру. И нам оставалось только потом самостоятельно дочитать учебник, чтобы узнать, к чему призывал автор "Потерянного рая" и что из этого вышло...
Любовь развелась через три месяца. На расспросы знакомых она отшучивалась: "Оказалось, футбол - не мое!"
На четвертом курсе мы с Любовью редко общались. Она встретила, как она мне сказала "мужчину своей мечты". Ему было за сорок. Скрипач в оркестре театра музыкальной комедии. Никогда не был женат. Жил в двухкомнатной квартире со своей еврейской мамой.
Люба часто опаздывала на занятия, иногда и вовсе не посещала их, еле сдала сессию с "хвостами". Ее папа бегал в наш деканат, как на работу, решал вопросы с преподавателями, подчищал "хвосты" своей дочери. "Хорошо, что люди в деканате нормальные, понимающие. Помогли. Я в долгу не остался, ясное дело. Ваш староста Тимур Мамедов, хороший парень, очень за Любу переживал, сам пошел, договорился с преподавателем по научному атеизму, коммунизму. Я только ему денег дал и зачетку Любы..." - доверительно рассказывал мне отец Любы за чашкой чая и очередной партией в шахматы. Играть он любил. Старался выиграть, искал хорошие ходы, боролся азартно. Но это было похоже на страсть графомана, считающего себя поэтом...
На пятом курсе Любовь опять стала свободной. Ее семейная жизнь со скрипачом и его мамой лопнула, как подточенная завистниками гения струна на скрипке Паганини...
И снова в ответ на вопросы однокурсников Любовь шутила: "Оказалось, скрипка - не мое!"
Я вышел из библиотеки, направился в редакцию газеты "Моряк Каспия" в сторону старой пристани. Мне казалось, прохожие узнавали меня, оборачивались, улыбались. Я нес себя гордо, как павлин в ботаническом саду. "Я - поэт! Известный. Меня читают, знают. Мою книгу продают в киосках, как "Правду". А Любовь... Что ей еще надо? Кого ищет? Кто ей нужен? И кто этот новый "молодой человек на красивой белой машине"? У меня скоро тоже будет машина. Все будет!"
Пристань была заброшенной. На поржавевшем металлическом корпусе с прилипшим мхом лодке каркала взъерошенная черная ворона. Рядом на берегу валялся вымазанный мазутом якорь с тросом. Над бесхозной грудой металлолома, дырявых рыбацких сетей, утлых перевернутых деревянных лодок, грязных весел кружили орущие чайки. Нещадно палило солнце. Небо, море казались нарисованными. Деревья стояли, как часовые у мавзолея - не шевелясь. Я достал из кармана джинсовых брюк платок, протер вспотевший лоб, шею под взмокшим воротником цветной хлопковой рубашки с короткими рукавами, посмотрел на свои золотые часы - стрелки показывали полдень. Я вошел в двухэтажное здание, похожее на школу. На втором этажа располагался кабинет редактора. В приемной сидели люди на стульях, как пациенты в больничной очереди на приеме к доктору. Из редакторского кабинета со смехом выбежала девушка с кучей бумажных листов. Следом за ней вышли человек десять разного возраста, пола. Последней - пожилая дама в очках с тонкими губами, накрашенными фиолетовой помадой, с красной папкой в руках.
"Алиса Михайловна, куда делось письмо ветерана? Вы его унесли вместе с папкой, верните мне письмо!" - донесся крик из открытого редакторского кабинета. Женщина с папкой остановилась, обратилась к молоденькой секретарше, печатавшей на пишущей машинке: "Зиночка, это шеф меня зовет, или мне показалось?" Зина кивнула, продолжая сосредоточенно стучать по клавиатуре, длинными тонкими пальцами, как у пианистки. "Алиса Михайловна, вернитесь, слышите?"
Алиса Михайловна раскрыла папку: "Ах, это ж надо! Прихватила письмо". Она вернулась в кабинет своего шефа, закрыв за собой дверь. Вышла не раньше, чем через час. Она выглядела чем - то чрезвычайно озабоченной, встревоженной, беспокойной, как штурман корабля, получивший известие о надвигающемся шторме.
Я просидел в приемной до вечера. Когда никого кроме меня и секретарши в приемной не осталось, главный редактор сам вышел из своего кабинета.
"Зиночка, я еду в ДК офицеров на собрание. Сегодня уже не вернусь, если будут спрашивать". "Вас товарищ дожидается уже давно" - Зиночка показала на меня. Я встал, назвал свою фамилию, сказал, заметно волнуясь: "Вы меня на работу пригласили, помните? Вы к нам в Университет приходили..." Бородатый мужчина с внешностью отдаленно напоминающей Хемингуэя наморщил лоб, погладил заросшую щеку, точно пытаясь вспомнить.
"Я читал свои стихи на литературном вечере. Вспомнили? Вы еще сказали, что надо опубликовать меня в газете, мои стихи. У меня книжка вышла недавно "Дневник моих чувств" называется. Читали?" "Сергей Сергеевич, я читала", - обрадовалась Зиночка, вытащила из ящика стола книжку в синей обложке и протянула ее главному. Он долго ее листал, вертел в руках, потом вернул Зиночке со словами: "Любопытно. Есть интересные строчки..." Зина посмотрела на меня, как девушки смотрят на фотографии любимых артистов. "Подпишите с автографом, пожалуйста", - попросила она. Сергей Сергеевич задумчиво спросил: "Вы хотите стать журналистом или писателем - это ведь разные профессии, не так ли? Про стихи и говорить не стоит - это вообще не профессия, это настроение, состояние души, оно может с возрастом пройти, как у многих проходит, он ушел в себя, после продолжительной паузы, звучно откашлялся, продолжил, - Я могу предложить должность корреспондента в отделе писем. С месячным испытательным сроком, а там видно будет. Документы принесите и оформляйтесь в отделе кадров, Зина расскажет, поможет, а мне надо ехать, я уже опаздываю..."
Мне повезло. Так редко везет начинающему репортеру. Первая же моя публикация получила всеобщее одобрение на редакционной летучке. Строгая скупая на похвалу заведующая отделом писем и парторг на общественных началах Алиса Михайловна сказала, что мои вопросы в интервью приятно удивили ее зрелостью не по годам, деликатностью, интеллектом молодого человека. А Сергей Сергеевич подытожил: "Если у меня и были сомнения в журналистском будущем нашего новобранца, то они рассеялись, как утренний туман над морем. Я даже готов подписать приказ и выдать премию нашему молодому сотруднику за интервью с замечательной советской поэтессой..."
Отчасти своим успехом я был обязан герою публикации, точнее - героине. В Баку приехала знаменитая советская поэтесса Римма Казакова по приглашению Каспийского пароходства на творческую встречу с моряками. Она пользовалась популярностью у любителей поэзии. Довольно вместительный актовый зал судоремонтного завода имени Парижской коммуны был переполнен публикой. Люди даже стояли в проходах между рядами, два часа слушали стихи в авторском исполнении, затаив дыхание. А после выступления поэтессы мне удалось взять у нее интервью для газеты. Она выглядела уставшей - уже прожившая большую жизнь мудрая женщина, пережившая войну, знавшая лично легендарных поэтов - фронтовиков: Константина Симонова, Ярослава Смелякова, Сергея Смирнова. Она посвятила им свое стихотворение еще при их жизни "Пока вы живы". Но их уже давно не было в живых, а она еще жила...
Поэтесса приняла меня в кабинете директора завода, где организаторы встречи угощали гостью чаем, шоколадными конфетами, дефицитным тортом "Сказка", фруктами. Она подарила мне свой увесистый сборник стихов в твердом переплете с автографом. Я принес ей свою тоненькую книжку. Она раскрыла ее сразу же, пробежала глазами по первому попавшемуся стихотворению, вздохнула, грустно сказав, словно себе самой: "Поэты - неравнодушные люди. Они работают с огнем, огонь обжигает сердца и подчас невозможно погасить язычок пламени; поэзия - это всегда немножечко больно. Поэзия - это всегда любовь..."
А Любовь где - то пропадала с неизвестным мне молодым человеком, приезжавшим к ней на красивой белой машине...
С Любовью мы встретились лишь зимой. В феврале. В малом зале кинотеатра "Россия". На вечере азербайджанской поэзии в рамках традиционных в те годы "Днях национальных культур советских народов".
Меня отправили в командировку готовить репортажи для газеты "Моряк Каспия". И я каждый день диктовал из гостиничного номера по телефону свежую информацию - голые факты, чтобы сэкономить время и казенные деньги. Большой материал с комментариями я планировал написать и опубликовать сразу же по возвращению в Баку. Так решила редколлегия. "Оперативную информацию будем печатать лаконично, но оперативно, как ТАСС. А там видно будет", - сказал на планерке Сергей Сергеевич. Я уже научился его понимать. Человеком он был осторожным, не торопился принимать решения, если их можно было отложить. Подписывал к печати только те материалы, которые, на его опытный взгляд, не могли вызвать вопросы у "особого отдела" - специального подразделения, так называемых, главных литературных работников, осуществлявших официальную цензуру во всех советских издательствах. Из его слов я сделал вывод, что мои впечатления, комментарии Сергей Сергеевич публиковать не собирался, ему нужны были только факты, а уж как их преподнести читателям он без меня разберется, на то и поставлен партией руководить, пропагандировать, агитировать, в малых дозах информировать, о чем нужно и по согласованию с цензурой. "Ты там аккуратно на мероприятиях, глаза не мозоль ответственным товарищам, в столицу едешь - сам должен понимать..." Это означало, что мне надо было присутствовать, записывать, но вести себя незаметно, как если бы я был секретным агентом под прикрытием. Сергей Сергеевич опасался, что мое служебное рвение, творческий порыв, активность по сбору информации может кому - то не понравиться и в его годами заработанной репутации благонадежного, управляемого, скромного главного редактора кто - то усомниться. "Все будет хорошо", - пообещал я Сергею Сергеевичу и отправился с дорожной сумкой в аэропорт...
Я стоял на сцене и рассказывал о творчестве молодого азербайджанского поэта. Он сам меня попросил об этом: "Окажи любезность, представь меня москвичам, я плохо говорю по - русски..."
Я не сразу узнал Любовь, глядя на молодую женщину с букетом цветов в первом ряду. Она коротко постриглась под мальчишку, перекрасилась в брюнетку. На ее безымянном пальце горел бриллиант в два карата, в ушах светились бриллиантовые серьги. Люба улыбалась мне. А когда я закончил представление, встала, подошла к сцене, протянула мне букет. Я спрыгнул в партер, взял цветы, сказал ей тихо: "За что мне цветы? Я передам их..." Она перебила меня: "Мне надо было найти повод и подойти, жду тебя у выхода..." Она села на свое место. А минут через пять, когда мой знакомый азербайджанский стихотворец кое - как с нечеловеческими муками на лице прочитал по бумажке свое стихотворение в неведомо чьем русском переводе, Любы в зале уже не было. Я не заметил, когда она вышла. Зал откровенно заскучал. Люди ерзали на своих местах, громко разговаривали между собой. Неожиданно для меня поэт, представленный мной, объявил с чудовищным акцентом: "Мой друг тоже поэт, да. Русский начинающий. Пусть он тоже читает, да. Просим! Давайте, хлопайте, пусть идет сюда, читает". Он показал на меня. Люди захлопали, как на партсобрании по примеру председательствующего. У меня не осталось выбора. Мысленно я уже был там, где ждала Любовь. Я поднялся на сцену, вручил букет азербайджанцу, поаплодировал ему, как поэту. Публика вяло, но поддержала меня. Я встал перед микрофоном, посмотрел в глубину почти заполненного зала, набрал в грудь воздуха и на одном дыхании прочитал свои новые, не прошедшие цензуру, стихи. Я прочитал их так, словно прыгнул с высокой скалы в море. Я, будто пел стихи:
"Мело за окнами, мело...
И липким снегом,
Прикрыв оконное стекло,
Исчезло небо.
Качался в спальной слабый свет,
И падал, падал.
Усталость - прочь, и мыслей нет,
И платье - на пол.
Теней сплетенье на стене,
Душ - разобщенность...
Безжалостный рассвет в окне,
Опустошенность".
Я прочитал, поклонился, сбежал со сцены по лестнице и устремился к выходу. За дверью я услышал, как очнулся, оцепеневший от моих не тронутых цензурой стихов, советский зал. Он вдруг взорвался разноголосицей, хлопками, свистом. До меня донеслось: "Безобразие, кто ему позволил!", "А что такого? Что крамольного? Он же еще молодой!"
Я вспомнил Сергея Сергеевича и свое обещание ему: "Все будет хорошо". Подумалось: "Будет, как будет..." А через полчаса я и вовсе забыл о том, что произошло в "России". Я сидел в уютном кафе с Любовью. Мы пили кофе, коньяк, ели пирожные с кремом, разговаривали, как близкие люди, потерявшие друг друга, но снова нашедшие. Потом мы гуляли по заснеженным московским улицам. Она держала меня под руку. И мне казалось, что прохожие обращают на нас внимание, улыбаются, как счастливой молодой паре...
- Ты рад, что мы встретились?
- Я не ожидал тебя здесь увидеть.
- Рад или не рад?
- Ты же не ко мне приехала? К кому? С кем?
- Какая разница? Я же сейчас с тобой.
- Есть разница. Ты не понимаешь? Ты вся блестишь, как новогодняя елка. Кто тебя так украсил дорогими игрушками? Твой молодой человек на красивой белой машине?
- Какой молодой человек? Ах, да, был и сплыл, и машина у него обыкновенная, ничего особенного, и сам он среднестатистический, ничего особенного...
- А сейчас у тебя кто - то особенный? Кто?
- Зачем тебе знать? Он не хочет, чтобы я рассказывала о нем. У него работа ответственная, должность высокая, семья...
- Он женат?
- Давно, у него дочь - студентка...
- Ты что с ума сошла?
- Знаешь, ты еще маленький, не понимаешь...
- Я не маленький, это ты...
- Договаривай, раз начал. Кто я? Гулящая? Я не гулящая. Просто мне не везет в любви. Я - Любовь без любви! Правда - смешно?
- Не смешно.
- Ну, не злись. Когда ты злишься, мне хочется тебя погладить по голове, поцеловать, как малыша.
- Целуй, - сказал я, встал перед ней, обнял.
- Я сама, отпусти меня, - она поцеловала меня в небритую щеку, погладила ладонью по щетине, шутливым тоном произнесла, - Колючий, как ежик. Я прочитала твою книжку. Спасибо, что передал мне ее...
- Я хотел сам подарить, но тебя на работе не оказалось.
- Я знаю, мне передали, что ты приходил в библиотеку. Кстати, я уволилась.
- Уволилась?
- Да, а что удивительного? Зарплата, как алименты педагога, работа нервная с книголюбами. Я теперь референтом работаю у большого начальника.
- Ты с ним сюда приехала?
- С ним, а что? Он взрослый, умный, сильный. Мне хорошо с ним, спокойно, он меня не обижает и другим не позволяет обижать. Что еще женщине надо?
- Я не знаю, я не женщина.
- Ты ребенок еще, правда, совсем ребенок. Странно...
- Что странно?
- Ты в своих стихах старше, чем в жизни. Я думала об этом, когда читала твою книжку. "Опускается вечер, поднимается ветер, и усталая осень засыпает на ветках. Проплывают по стенам наши серые тени, и сегодня не те мы..." Взрослые стихи совсем еще не взрослого человека - вот, что странно. Если бы я верила в бога, я сказала бы, что тебе их посылает бог...
Я вспомнил, что недавно переполошил зал не санкционированным чтением не разрешенных цензурой стихов. И у меня сорвалось с языка: "Бог даст, все будет хорошо!"
"Что написано пером зарубили тупым топором. Сильнее народной мудрости может оказаться тупой топор в облике невежественного ортодокса, наделенного властью", - думал я, получив письмо на официальном бланке из книжного издательства.
В письме сообщалось, что мой новый сборник стихов "Сердце, как небо" не получил одобрение главного рецензента и по этой причине не будет издан. К уведомлению в письме прилагалась рецензия. Я читал ее, сидя дома на кухне и чувствовал, как горит от злости лицо. Неизвестный мне рецензент по фамилии Мамедов писал: "Книга сомнительна по своему содержанию с идеологической точки зрения. Она пронизана чуждым советскому читателю религиозным духом, сентиментальной пошлостью, космополитизмом, гражданской инфантильностью. Название книги выглядит подозрительно расплывчато, не конкретно. Что значит - "Сердце, как небо". Хочется спросить автора: какое небо? То, что мы видим в своей стране, своем городе, или чужое с чужими антиматериалистическими представлениями о мироздании? И как понимать автора, когда он пишет: "Две нити рельс, полупустой трамвай, летящий до конечной остановки, последний рейс, и мчится, как в огонь, трамвай навстречу звездам без страховки. Отчаянно спешит по кольцевой. И переулок, словно свист - в два пальца. И я в неудержимости такой порою слышу отголоски счастья..." На мой взгляд, при всей своей образности, стихи вредоносные для наших читателей, особенно для молодежи. Они заражены бациллой буржуазной лирики без малейшего намека на патриотизм и ответственную достойную советского поэта правильную гражданскую позицию. Еще один вопрос, который напрашивается после прочтения этого сборника. Почему в книге практически не встречается упоминание нашего города? Только в одном стихотворение оно есть, да и то в ироничной, оскорбительной форме. А ведь речь идет о славной столице Азербайджанской ССР, древнем городе Баку с богатыми коммунистическими традициями! Автор издевательски пишет: "Передали сегодня по - радио, будто выпадет снег. Может просто решили порадовать в душном городе всех..." Кому у нас душно, пусть уезжает на все четыре стороны! Нам нужны патриоты, преданные партии и народу, а не сомневающиеся космополиты с религиозными предрассудками, склонными к инакомыслию и опасным идеологическим заблуждениям. Советую автору сделать верные выводы и подготовить новую книгу на основе традиций социалистического реализма и на примере лучших советских поэтов - патриотов. Автор еще очень молод и это дает ему шанс осознать свои ошибки, подумать и найти свое достойное место в литературных рядах нашей Краснознаменной республики.
Желаю успеха,
Рецензент - начальник отдела Т. М. Мамедов"
Год начинался для меня не очень удачно. После командировки в Москву меня вдруг вызвали в районное отделение КГБ. Перепуганный Сергей Сергеевич передал мне, как мог, телефонный разговор с чекистом. "Я же тебя предупреждал! Что ты натворил в Москве? Он сказал, что ты публично читал запрещенные стихи. Пастернака? Ахматову? Чьи стихи? Ты с ума сошел?" Я его успокоил, сказал, что произошло недоразумение, что я пойду, все объясню, и все будет хорошо. "Ничего страшного не произошло, Сергей Сергеевич. Пастернака и Ахматову я в Москве не читал. Я молодого азербайджанского поэта представил по его просьбе". "И все?" - недоверчиво спросил главный редактор. "И стихотворение свое прочитал по просьбе лауреата премии ВЛКСМ!" Сергей Сергеевич успокоился, проворчал: "Что же они тогда? Ну, сходи, разберись, раз вызывают".
Я сходил. Мрачный человек низкого роста в белом свитере с красными, словно воспаленными глазами навыкат, долго объяснял мне, что публичное чтение не прошедших цензуру стихов запрещено. "Вы еще молодой человек, зачем начинать жизнь с безответственных поступков и неприятностей? Так можно скатиться в пропасть, пойти по наклонной, карьеру себе испортить. Вы этого ведь не хотите, а?", "Не хочу", "А что же тогда, а? Стихи читаете пошлые, ветераны возмущаются! В зале женщины были, дети, а что они услышали, а? Ваши пошлости? Вы же не какой - то Есенин, ты же, я вижу, нормальный парень, комсомолец, наверно. Комсомолец, а?", "Комсомолец", "Хочешь, чтобы тебя из комсомола выгнали, из газеты тоже, а?, "Не хочу", "Ладно. Первый раз прощаем. Но в первый и последний раз, понял, а?", "Понял. Спасибо. Я могу идти?", "Иди, больше не ошибайся, а!"
Я вернулся в редакцию. Сказал Сергею Сергеевичу, что инцидент исчерпан, что претензий ко мне у КГБ нет. Он, как - то хитро прищурившись, посмотрел мне в глаза, сказал: "У меня гора - с плеч! Иди, работай. И чтоб я о тебе ничего такого больше не слышал, не доставляй мне хлопот, у меня без твоих фокусов головной боли хватает!"
Было это на третий день после моего возвращения из Москвы. А теперь, через неделю - новый неприятный сюрприз. Я перечитал письмо еще раз. "Не Тимур ли написал этот пасквиль? Он тоже - Т.М.Мамедов. Да что это со мной? В Баку с такими инициалами и фамилией наверняка тысячи людей можно найти. А что, если это он - мой бывший однокурсник? Я знаю, что он всегда ко мне плохо относился. То ли он мне завидовал, то ли я его чем - то раздражал. Я понял это еще на первом курсе, когда он выследил меня возле армянской церкви и настучал Мусаеву. И потом в чайхане он разговаривал со мной так, будто я ему должен..."
Телефонный звонок отвлек меня. Я взял трубку. Услышал голос Любы, он дрожал, всхлипывал, казался испуганным.
- Мне так плохо. Мне никогда еще не было так плохо. Ты можешь ко мне приехать?
- Что случилось?
- Приезжай я тебе все расскажу. Не по телефону.
- Ты одна.
- Да. Родители в командировке. Я тебя жду.
- Я тоже один, мама уехала в Ереван на свою выставку. Что у тебя случилось? Ты можешь мне сказать?
- Приезжай.
- Хорошо, через час приеду.
Люба встретила меня босая, в банном халате, с перемотанным полотенцем на голове, прятавшим ее мокрые черные волосы. Зеленые глаза были заплаканными, покрасневшими.
- Ты плакала?
- Алик погиб...
- Какой Алик?
- Мой Алик. Я тебе говорила в Москве...
- Его Алик зовут? Твоего начальника?
- Алекпер. Я называла его Аликом. Алекпер Таги - заде, его все знают в Баку...
- Тот самый? Он погиб? Когда? Я ничего не слышал, кто тебе сказал?
- Мы с ним приехали три дня назад из Москвы, он сразу же в Сумгаит уехал по делам на своей машине. И...
- Что?
- Сказали, что водитель не справился с управлением на трассе. Машина налетела на трактор...
Она заплакала, уткнувшись мне в грудь, как в подушку на диване. Я обнял ее, погладил по голове, как ребенка: "Не плач, не надо. Это несчастный случай. Это может быть с каждым. Надо жить дальше..."
- Они убили его, я знаю, - она посмотрела на меня, как потерявшийся в огромном городе малыш.
- Кто они? Глупости! Зачем его кому - то надо было убивать?
Она выбежала в ванную. Умылась. Сняла с головы полотенце. Вернулась в комнату. Села на диван в турецкой позе, прибрав под себя ноги. Я сидел рядом с ней, смотрел на нее. Она была такая теплая, домашняя, тихая, естественная. Без макияжа, кокетства, лукавства, напускного цинизма и притворной распущенности. Я увидел ее настоящей. Такой, какой мало кто ее знает. Я смотрел на нее, слушал, я чувствовал, что ей надо было выговориться, рассказать кому - то все, что она переживала тогда. Она говорила медленно, растягивая слова, словно вспоминая подробности, боясь упустить в своем рассказе что - то важное: "Мы познакомились с Аликом в библиотеке. Он был в управлении у генерального директора пароходства. Директор решил ему показать ведомственную библиотеку, выслуживался перед членом республиканского ЦК партии. Да и, как председатель республиканского комитета работников культуры, Алик был полезен директору пароходства, многие вопросы мог решить. Он вообще был человеком влиятельным. Я потом это поняла, когда стала с ним близко общаться, работать у него секретарем - референтом... К нему на дачу часто приезжали люди из ЦК, Совета министров, несколько раз приезжал даже заместитель министра из Москвы. Алик представлял им меня, как своего помощника. Но все знали, что нас связывало с ним, что мы были близкими людьми с Аликом. До поездки в Москву мы с ним были на его даче. Он сказал мне, что скоро в Баку многое изменится. Я спросила: что изменится? Он загадочно улыбнулся и ответил мне: все изменится! А в Москве Алик встречался с человеком, которого я видела на нашей даче, на Алика даче. Этот человек работает в Москве помощником секретаря ЦК, у них были общие дела с Аликом, я не знаю какие. После одной из встреч с этим человеком, Алик вернулся навеселе. Мы жили с ним в разных номерах, но ночевать он приходил ко мне. В ту ночь он был неугомонным. Мне очень хотелось спать, а он говорил, говорил, говорил... Я помню его слова: "Мы еще им покажем, кто в доме хозяин! Я - коренной бакинец, сын академика, внук великого дирижера, а мной командуют в моем родном городе эти деревенские выскочки, эти недоучки, спустившиеся с гор! Ничего, скоро все изменится. Их клан без него, как стадо овец без пастуха... А его скоро не будет в Баку..." Я не задавала ему вопросов. Алик не любил, когда женщина задает вопросы. Я все сама поняла, я поняла о ком он говорил, кого не будет... Поняла и мне стало страшно. За Алика страшно, за себя. Они убили его, убили! Они не овцы, они волки в овечьей шкуре..."
Мы проговорили с Любовью до рассвета. Под утро она заснула на диване. Свернувшись калачиком. Я принес из спальни одеяло, укрыл ее. Прошел на кухню, поставил чайник, нашел в шкафу баночку кофе. На глаза попалась пачка болгарских сигарет "BT". "Такие сигареты курит Тимур Мамедов. Курил возле армянской церкви. Так он зарубил мою книгу или не он? О чем я думаю? Какая разница - кто зарубил? И что это за беда такая - зарубили книгу? Человек погиб, человека убили, Любовь потеряна, она не знает, как ей дальше жить, а я - о своей зарубленной книге горюю! Кто я после этого?"
Сюжет о похоронах Алекпера Таги - заде показали по республиканскому телевидению. В программе "Местное время". Я смотрел новости вместе с бригадиром нефтяников в общежитии Каспийского пароходства. Он вернулся с вахты уставший, успел только принять душ, переодеться. Его бригада работала на буровой в открытом море. Работа тяжелая, опасная, но почета и зарплаты буровикам хватает. В Баку они ходят в героях, как шахтеры в Донецке, как хлопкоробы в Ташкенте...
Бригадир угощал меня горячим чаем в алюминиевых кружках. Я приехал к нему, чтобы напроситься в гости на буровую. Но бригадир сказал, как отрезал: "Здесь поговорим. Давай свои вопросы, я отвечу. Я уже опытный. У меня часто твои коллеги интервью берут. Как моя бригада стала победительницей социалистического соревнования на "Нефтяных камнях", так меня и на телевидение стали часто приглашать. Только мы - люди рабочие, нам работать надо, нефть стране давать. А нефть - это что? Нефть - это наше все! Дороже золота!"
Я задавал бригадиру свои вопросы, он отвечал, уставившись в телевизионный экран.
- Смотри, члена ЦК хоронят. Говорят, водитель его выпил лишнего, не справился с управлением. По телевизору такого не скажут, ишаку понятно!
Колонна людей тянулась траурной лентой на экране. Мне показалось, что в кадре мелькнула плачущая женщина в черном, похожая на Любовь...
Бригадир был рябым, смуглым, с пятнами на коже, словно выгоревшей на солнце. На несколько лет старше меня. Приехал на работу в Баку по направлению райкома комсомола из сельского района, как передовик хлопководческого совхоза, собиравший рекордные урожаи "белого золота". Направили его на "Нефтяные камни" добывать в морских глубинах залежи "черного золота". Туда, где на продуваемых шквалистыми ветрами металлических платформах, рискуя в любую минуту быть слизанными вытянутым языком поднявшейся над перилами огромной волны, работали люди в непромокаемых спецовках, пропахших и вымазанных мазутом. И "комсомольскую путевку" на этот железный рукотворный островок из дальних сел с красным, как раскаленная сковородка солнцем, над белыми хлопковыми полями, мой знакомый бригадир бригады нефтедобытчиков считал поощрением за былые трудовые заслуги.
- Даже ишак знает, чтобы жить, надо хорошо работать. А человек - не ишак. Человек должен быть ответственным. Как можно работать водителем, возить такого большого человека и садиться нетрезвым за руль? О покойниках плохо не говорят, но водитель товарища Таги - заде был безответственным человеком. Я так думаю.
- А кто сказал, что водитель был пьяным?
- Все говорят. Ишаку понятно, что трезвый водитель на трактор на "Волге" не налетел бы. А говорят, он в стоящий трактор врезался на скорости 100 километров в час.
- А почему трактор на трассе стоял? Откуда он там взялся? Где был тракторист?
Бригадир задумался, почесал затылок, поправил медаль "За трудовое отличие" на лацкане пиджака, вжал шею в стоячий воротник оранжевой рубашки, отпил глоток остывшего чая, обескуражено произнес:
- Я не думал об этом. Таги - заде хорошим был человеком, пусть земля ему будет пухом! Он приезжал к нам на буровую с московским товарищем, как же фамилия товарища из Москвы, не помню...
- Товарищ из Москвы?
- Да, он помощник большого человека в ЦК! Хотел посмотреть, как мы трудимся, в каких условиях. Сказал, мы - настоящие герои...
- Еще что он сказал?
- Сказал, что местная власть должна лучше заботиться о нас, больше уделять нам внимания...
- А еще?
- Сказал, что скоро произойдут перемены к лучшему, что ЦК КПСС по указанию генерального секретаря намерено взять курс на обновление руководящих партийных кадров, что и в Баку придут новые молодые руководители, которые смогут сделать нефтедобычу в открытом море и безопаснее, и легче благодаря внедрению новым методов, новых технологий...
- А товарищ Таги - заде что говорил?
- Я не помню.
- Но он говорил или только слушал?
- Говорил, но я не помню что именно. Кажется, говорил, что - то про семейственность, землячество, взяточничество в республике. Да - точно. Он еще сказал, что пора с этим раз и навсегда покончить. Так и сказал. Я еще подумал: "Как он ничего не боится? Настоящий коммунист - этот товарищ Таги - заде..."
На "Нефтяные камни" я все же попал. Год спустя. Вместе с гостями из Союза писателей Украины. Меня вызвал в свой кабинет Сергей Сергеевич, коротко сформулировал задание: "Поедешь в гостиницу "Каспий". Там тебя ждут товарищи из Украины. Они, можно сказать, наши коллеги - журналисты, писатели. Четыре женщины и трое мужчин. Надо с каждым из них сделать интервью. Да, это не все. Их наши товарищи из Каспийского пароходства отправят на экскурсию на "Нефтяные камни". И ты отправляйся с ними, подготовишь репортаж. Вопросы есть?" Я отреагировал, как солдат: "Есть. Разрешите идти?"
Я думал, нас отправят на катере. А мы полетели на вертолете. Трясло в небе, как в море. Вертолет гудел, как морское судно. В кабине было тесно, как в матросской каюте. Я сидел между пышной улыбчивой голубоглазой блондинкой и сухощавым хмурым, как с похмелья, бородатым мужиком. Бородачу я придумал кличку - "Старовер". Разумеется, об этом никто не знал кроме меня. Старовер мне сразу не понравился. От него несло перегаром, а я еще был убежденным трезвенником. Блондинка была вдвое старше меня, а я еще при виде женщин старше тридцати не чувствовал себя мужчиной. Так и летел с двумя не заинтересовавшими меня попутчиками до посадки на незнакомом мне острове. Остальные украинские гости остались в гостинице, от экскурсии категорически отказались.
Старовер, почувствовав твердую почву под ногами, всосал в себя струю морского воздуха с запахом нефти и выдохнул: "Хорошо - то как здесь! Воздух пьянит и водку пить незачем!"
А водку пить все - таки пришлось. После экскурсии. За обедом в компании сопровождающих лиц из профкома пароходства, парткома республиканской писательской организации и группы товарищей нефтяников: парторга, профорга, комсорга - те, что были свободны от работы, те, без которых не сорвался бы установленный государственный план по добыче нефти. Я морщился, давился, кряхтел, но пил горькую, стараясь не выделяться за общим столом. Слушал, молчал, улыбался, понимающе кивал, старался на всех произвести хорошее впечатление скромного молодого человека. Опыт московской командировки давал о себе знать...
Старовер после третьего тоста повеселел, даже начал улыбаться, обнажая пожелтевшие зубы. Он восхищенно восклицал: "Не так я себе здесь все представлял. Я думал здесь только нефтяные вышки, а тут целый городок на эстакадах с каменными домами! Удивительно!" Блондинка кивала головой, смеялась так, что тряслась ее необъятная грудь, приговаривала: "Фантастика! Город - на сваях! Фантастика!"
Подвыпивший секретарь парткома нефтяников начал с нескрываемой гордостью, словно сам создавал "Нефтяные камни", рассказывать: "Девятиэтажные дома здесь построили при Хрущеве. До этого были лишь одноэтажные. А еще раньше ночевать приходилось в каютах, поднятых со дна морского затонувших кораблей..."
"Фантастика!" - удивлялась толстушка. "Хрущев был не глупее нас, знал, что делал, хоть его и того, списали, как старый пароход..." - решительно заявил Старовер. Водка может сделать человека смелым, дерзким, бескомпромиссным, но только не умным и здравомыслящим...
Комсорг попытался увести разговор от небезопасного, как здешние каспийские глубины с рифами, подводными и надводными черными камнями, непредсказуемого русла: "Я изучал историю "Нефтяных камней". Это уникальное морское месторождение, здесь ежесуточно добывается до 2000 тонн нефти! А поселок начал создаваться относительно недавно в 1958 году. Сейчас какой у нас год? Прошло всего четверть века, целый город вырос! При Брежневе деревья были высажены, парк создан. Теперь товарищ Горбачев говорит о перестройке, ускорении, научно - техническом прогрессе. Прогресс нам на "Нефтяных камнях" необходим, особенно технический! Тяжелый опасный здесь труд, нужны новые технологии. Разработки есть у инженеров, надо их внедрять активнее..."
"Поглядим что за птица такая - перестройка товарища Горбачева..." - скептически произнес Старовер, партийный, комсомольский и профсоюзный работники многозначительно переглянулись, парторг подмигнул им: дескать, выпил человек лишнего, не обращайте внимания, гость все же, хоть и пьяный, законы гостеприимства на Кавказе, как Коран для мусульманина...
Мы возвращались с экскурсии не по воздуху, а по воде. На танкере "Михаил Каверочкин". Я стоял на палубе, держась за поручни. Корабль, груженный взрывоопасным "черным золотом", двигался медленно, покачивался на волнах, как глубокий старик, забывший дома свою деревянную трость и вынужденный идти по улице без опоры. Мы удалялись от острова. Вскоре он превратился в маленькую точку, а потом и вовсе исчез из виду. Я любовался закатом на море. Оранжевое солнце апельсином катилось с неба. Волны смешивались с облаками на горизонте. Ветер швырял мне в лицо холодные брызги. "Хорошо идем! Сколько до берега - на корабле?" - услышал я голос за спиной. Я обернулся. Старовер, качаясь на палубе, чиркнул спичкой, пытаясь прикурить, но помешал ветер.
- Вы зря это делаете. Хотите взорвать танкер?
Старовер испуганно спросил:
- Как взорвать? Одной спичкой? Мы плывем на бочке с порохом?
- Считайте, что так. В трюмах нефть - под завязку!
- Они катер не могли найти для нас? Нам что адреналина не хватает?
- Партком сказал, что ему поручено дать вам полное представление о работе морских нефтяников.
- Вот уж верно говорят: "Пошлешь дурака богу молиться, он и лоб себе расшибет"!
Старовер сделал пару шагов и схватился за поручни, выронив сигарету и коробку спичек за борт, сплюнул с досады, проворчал что - то, слов я не расслышал. Я посмотрел на бородатого попутчика и поймал себя на мысли, что запомнил его имени: "Не Эрнест Хемингуэй - это точно, хоть и с бородой, как наш Сергей Сергеевич. Он, кажется, тоже редактор газеты, если я правильно понял..." Старовер, словно прочитав мои мысли, протянул мне визитку.
- Будешь в Харькове, заходи в гости!
Я прочитал на визитке: "Петр Петрович Савельев, главный редактор".
- Через минут пятнадцать причалим, Петр Петрович. Вы у нас в первый раз?
- А ты в Баку родился? Ты на местного не очень похож. И акцента у тебя нет. Здесь даже у русских акцент я слышу, а у тебя такая речь, будто ты сам из русского города приехал.
- Баку всегда был русскоязычным городом. На моей памяти...
- Сколько тебе лет? Ты еще молодой человек, а Баку - старый город, у вас с ним разная память, не мог этот тюркский город всегда быть русскоязычным, никак не мог. Это за годы советской власти он стал русскоязычным, но русский язык здесь другой, не чистый, не настоящий. Он русскому человеку режет ухо, в нем много непонятных тюркских слов, я слышал их, но не запомнил. У вас здесь все так разговаривают - на русском и азербайджанском языке одновременно. А ты - другое дело...
- Я не азербайджанец, я армянин с русским образованием, но я родился в Баку...
- Азербайджанский армянин русского разлива? Тяжелый случай! Не обижайся, я пошутил. Я вот тоже русский хохол! А Харьков - вроде русскоязычный город, но русский язык с украинскими словами перемешан, суржик - он и есть суржик, а не русский язык!
- Суржик? Не понял.
- Суржик - это, как тебе объяснить, чтоб ты понял? Ты ерша пил?
- Ерша?
- Пиво, смешанное с водкой? Вижу, что не пил. И не пей. После ерша человек ничего понять не может. С суржиком так же - ничего непонятно, когда два языка смешаны... Ты случайно не знаешь, кто такой Михаил Каверочкин? На борту написано, я прочитал.
- Знаю. Герой социалистического труда, это звание он получил за то, что 24 августа 1949 года его бригада приступила к бурению первой скважины, давшей 7 ноября нефть. Скважина имела глубину 1000 метров, ее суточный дебит составлял 100 тонн нефти. Это был мировой триумф в те времена...
- Откуда ты все это знаешь?
- Я писал уже о морских нефтяниках в нашей газете, готовился, изучал материалы в архивах, общался с рабочими, бригадирами, инженерами...
- Молодец. Профессионально к делу относишься. Я бы тебя в свою газету взял в Харькове. А что? Приезжай, нам такие молодые кадры нужны...
Через минут двадцать мы уже спускались по трапу на пристани неподалеку от редакции "Моряк Каспия". Я держал за руку блондинку, помогая ей сойти на берег. Ту самую улыбчивую толстушку, совершившую с нами это путешествие на островок нефтяников, где нет постоянного населения, а есть только вахтенные рабочие, построившие в море свой городок с домами, дорогами, живыми зелеными елями среди черных камней...
Оказавшись на берегу, блондинка дала мне свою визитку, попрощалась со мной и увела под руку Савельева: "Петр Петрович хотел погулять по бульвару, я составлю ему компанию. Вам, молодой человек, успехов! Будете в Киеве, звоните..."
Я прочитал на визитке: "Алла Мороз, публицист. Киев".
Дома я всю ночь писал репортаж для газеты. Пил кофе, выходил на балкон подышать воздухом, чтобы взбодриться, побороть организм, требовавший сна и наотрез отказывавшийся продолжать творческий процесс. Я решил не уступать усталости, мучившей меня сонливостью и частой зевотой. Принял контрастный душ в ванной. И перед рассветом, как мне казалось, одержал безоговорочную победу. Когда утренний свет заполнил собой комнату, я выключил настольную лампу и перечитал написанный на бумажных листах текст: "Вышки в море похожи на восклицательные знаки. О морских нефтяниках без восклицательных знаков рассказать невозможно..."
Я остался доволен собой. Но мне нужно было найти подходящее названия для репортажа. В голову приходили газетные штампы: "Остров "железных" людей", "Каспий покоряется смелым"...
Я посмотрел на часы. Нужно было собираться на работу. Я сунул исписанные листы в папку. Умылся. Переоделся. И вышел из дому с белой картонной папкой в руках, в ней был мой репортаж без названия...
Весь день на работе я мучительно боролся со сном. На утренней планерке сонно обводил глазами присутствующих, пытаясь сосредоточиться на обсуждении ближайшего выпуска газеты. Алиса Михайловна несколько раз бросила на меня взгляд, я заметил ее ироничную ухмылку. Мне показалось, я понял, что она обо мне подумала: "Гуляет по ночам, а потом спит на работе - вот она современная молодежь!" Я услышал свое имя, но с трудом сообразил, что Сергей Сергеевич задал мне вопрос и ждал ответа. Когда пауза затянулась, не дождавшись от меня ответа, Сергей Сергеевич громко сказал: "Ну, пусть молодежь пока подумает. Алиса Михайловна, пожалуйста..."
Алиса Михайловна встала и заговорила, как эхо нового генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева на его публичных выступлениях: "Перестройка, гласность требуют от нас новых подходов в освещении острейших социально - экономических проблем. Мы должны больше внимания уделять политучебе и экономическому ликбезу, чаще встречаться с людьми на местах, так сказать, быть ближе к трудящимся, собирать объективную информацию в трудовых коллективах, первичных партийных, профсоюзных и комсомольских ячейках..."
Алиса Михайловна демонстрировала свое ораторское искусство целый школьный урок - 45 минут, я отследил время по настенным часам, висевшим напротив меня.
Сергей Сергеевич потрогал бороду, закурил, задумчиво спросил: "Вы, Алиса Михайловна, что предлагаете конкретно? Вам не нравится план следующего номера? Я готов выслушать конкретные замечания, предложения..."
Алиса Михайловна вздохнула и произнесла с артистичной выразительностью: "Инициатива наказуема? Почему спрос именно с меня, Сергей Сергеевич? Я душой болею за газету, стараюсь поделиться своим опытом с молодыми сотрудниками, переживаю, призываю активнее перестраиваться, как учит нас..."
Сергей Сергеевич устало подвел черту на летучке: "Спасибо, Алиса Михайловна, мы все поняли, будем активнее перестраиваться. Все свободны. Прошу сдать материалы в номер, кого это касается..." Он многозначительно посмотрел на меня, я кивнул в ответ, вышел из кабинета. Через час на редакторском столе уже лежал мой набранный Зиночкой за шоколадную плитку "Московский батон" репортаж с найденным мной неожиданным для себя самого заголовком "Золотое дно". Но цензуре название не понравилось и неизвестный мне цензор, по словам Сергея Сергеевича, собственноручно красными чернилами зачеркнул мой заголовок, написал сверху: "Название заменить!" И рядом свой вариант, не подлежащий обсуждению: "Ориентир морских нефтяников - перестройка!"
До отмены официальной цензуры советскому человеку надо было еще дожить...
3.
Я давно не виделся с Любовью. Через пару месяцев после гибели в автокатастрофе ее начальника и друга, она уехала из Баку. Встретила какого - то командировочного снабженца танкового завода из Харькова и уехала с ним. Сказала, что выходит за него замуж. Позвонила мне в редакцию и в своей игривой манере избалованного ребенка весело сказала: "Привет, ты ведь не занят для меня? Почему мне сказала противная тетка скрипучим голосом, что ты занят?" Я растеряно ответил: "Я был на планерке с утра. Говори, я тебя слушаю. Меня редактор вызывает..." Она засмеялась: "Ладно, так и быть, отпускаю тебя! Будешь в Харькове, найди меня. Я уезжаю. Навсегда. Мои родители дадут тебе потом мой адрес и телефон..." Я засуетился, услышав за спиной голос Зоечки: "Я приемную бросила, пришла тебя поторопить, шеф нервничает, тебя ждет в кабинете!" Я не успел произнести ни слова, услышав в телефонной трубке отбойные гудки...
Прошло уже три года. Я закрутился в бесконечном редакционном водовороте с текучкой мелких будничных служебных обязанностей. Летучки, планерки, задания, командировки...
Я словно стоял за конвейером, гнал вал прозаических текстов, откликаясь на информационные поводы нового беспокойного времени. Писал много и уже не слишком заботился о свежести слова, главное, чтобы начальство устраивало, читатели меня не волновали. Читателей я не знал, да и не они мне зарплату платили, чтобы думать о них...
С такими мыслями я ходил на работу, переставшей меня радовать, как когда - то, но продолжавшей приносить мне какой - никакой стабильный доход. А к весне 1988 года горбачевская перестройка раскачала страну так, что даже нефтяникам и хлопкоробам платили не регулярно. В городе на центральной площади часто митинговали толпы рабочих, с плакатами, транспарантами, лозунгами, окольцованные милицейскими отрядами с резиновыми дубинками. Эти митинги были не похожими на праздничные демонстрации и репетиции парадов в годы моей студенческой юности. Они напоминали акции протеста революционно настроенного пролетариата накануне революции из черно - белых советских фильмов о Ленине. На одном из таких митингов кто - то бросил с трибуны клич идти на штурм Дома правительства. Толпа ринулась к охраняемому входу в здание руководителей республики и напоролась на мощную стену спецназа в масках, с выставленными перед собой металлическими щитами. Стена пошла на толпу, размахивая дубинками. Через четверть часа кричащая, испуганная толпа была рассеяна. Люди разбегались в разные стороны. Кто - то стонал от боли, получив ссадины, ушибы от ударов милицейскими дубинками по разным частям тела, кому - то досталось по голове и его уносили на носилках санитары в ангельски белоснежных халатах подоспевшей "Скорой помощи". Кого - то увозил в наручниках автомобиль с решетками и сиреной. На земле валялся портрет узнаваемого человека с огромным, как изображение самой мощной социалистической державы на политической карте, родимым пятном на лбу. Люди бежали по портрету, оставляя на нем грязные следы своих ног...
На одном из митингов я стоял в двух шагах от трибуны. Записывал в блокнот имена и фамилии ораторов, цитаты из их выступлений, призывы на плакатах. Мне это нужно было для очередного репортажа. На сей раз все проходило более организованно, будто по режиссерскому сценарию. Власть никто не ругал. На плакатах были написаны вполне лояльные лозунги: "Горбачев - архитектор перестройки!", "Азербайджан - правофланговый перестройки!"...
Если бы не было в феврале кровопролития в Сумгаите, слухов о сотнях погибших там армян, разговоров в городе о вооруженных стычках между армянами и азербайджанцами на границе двух союзных республик, притока беженцев из приграничных сел и откровенных провокаторах, рассказывающих небылицы о погромах и убийствах армянскими боевиками мирных азербайджанцев...
Если бы ни зеленые ленты на головах крепких на вид парней с зелеными флагами, я бы не обратил внимания ни на плакат: "Перестройка - не перекройка!". Но я уже с февраля был, как часовой на границе с неприятелем - чувствителен к малейшим проявлениям националистических всплесков на берегу Каспия...
Предчувствие меня не обмануло. На трибуну поочередно выходили представители азербайджанской интеллигенции: ученые, писатели, педагоги... Они эмоционально на своем родном языке ругали "армянских сепаратистов", призывали к единению азербайджанской нации в борьбе против общего врага...
Общим врагом ораторы называли армян!
Я заметил на трибуне знакомые лица. В первых рядах стояли: Амина Улдуз - ханум, товарищ Мусаев и некоторые другие мои бывшие учителя. А Тимур Мамедов спрятался за спинами старших товарищей. Но я заметил его и помахал ему рукой. Тимур сделал вид, что не видит меня, хотя смотрел в мою сторону.
Я вспомнил рецензию, остановившую выход моей второй книги, слова рецензента: "Кому у нас душно, пусть уезжает на все четыре стороны..." Я злорадно отметил про себя, что мой тайный враг в книжном издательстве Т.М. Мамедов - человек малообразованный и безграмотный, но злобный. "Как можно уехать на все четыре стороны? Уехать можно только в одном конкретном направлении. Как Любовь. Как там она, в Харькове? Старовер, Савельев Петр Петрович из Харькова. Так у меня там уже есть знакомые, хоть я и никогда не был в Харькове..."
Площадь шипела, как логовище ядовитых змей. Ораторы на трибуне состязались в демонстрации ненависти к армянам, посягнувшим на карабахскую вотчину. Товарищ Мусаев орал во всю глотку, с фанатизмом в глазах цитировал мусульманского пророка Мухаммеда: "Воистину чистая вера может служить только Аллаху!"
Я смотрел на него и вспоминал, как он выгнал меня со своей лекции по "научному атеизму, как стыдил меня за то, что я был уличен "комсомольским патрулем" во главе с Тимуром Мамедовым в посещении армянского храма. Коммунист Мусаев охрип и потерял голос. "Бог его покарал за лицемерие и подлость! Мусаев, как Иуда с партбилетом в кармане... Откуда их столько взялось - предателей? Они же сидели на партсобраниях, аплодировали, поддерживали политику партии, выступали, агитировали, пропагандировали... Оказывается они все на этой трибуне никакие не коммунисты, не атеисты, а исламисты и националисты... А если вернется все на круги своя? Если в Кремле найдется твердая рука и возьмет за горло главного предателя? Что скажут они тогда с этой трибуны людям? Опять наденут маски интернационалистов и атеистов?" - я задавал себе много вопросов и не мог ответить ни на один из них, как плохой студент, не готовый к экзамену.
С площади я пошел к родителям Любы. Я заходил к ним каждую неделю. Они мне передавали приветы от Любы, рассказывали о ней, угощали ужином. Мы вместе смотрели новости по телевизору, обсуждали. Иногда отец моей однокурсницы играл со мной в шахматы. Азартно, но неумело, как и в прежние годы.
В этот вечер нам было не до шахмат. Едва ли не с порога мой партнер по мудрой индейской игре строго спросил: "Ты читал "Правду"?". Я пошутил: "А разве правду сейчас пишут?" Мы расположились за столом в гостиной. Хозяйка принесла нам чай с конфетами и ореховым вареньем. "Доченька звонила недавно, за тебя волнуется. Она слышала, что здесь люди против армян настроены, боится она за тебя, переживает сильно, сказала, чтобы ты в Харьков на какое - то время уехал, она тебя с удовольствием примет у себя. И правда, поезжай пока все не успокоится..." Я ничего не ответил. Мама уже две недели была в командировке. "Приедет мама, надо что - то решать. Это добром здесь не кончится..." - думал я.
Хозяин включил телевизор. Центральный канал. Диктор читал официальное сообщение: "...на совещании в ЦК КПСС были заслушаны сообщения первых секретарей ЦК КП Азербайджана и Армении товарищей Багирова и Демирчяна об обстановке, складывающейся в этих республиках в связи с событиями в Нагорном Карабахе. На совещании решено признать наличие некоторых проблем экономического и культурного плана, породивших карабахское движение, и выразить готовность к разработке программ по их разрешению в рамках прежней автономии. Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Горбачев на совещании заявил, что главное сейчас заключается в последовательном проведении ленинских принципов национальной политики, укреплении дружбы азербайджанского и армянского народов..."
Я вспомнил, что мусаватисты убили в Баку родителей моего деда, и он рос сиротой... Да и я не один такой в Баку, кому есть, что вспомнить о геноциде армян не по книжкам, у кого в семье хранят память о замученных, истребленных предках в уже далеких двадцатых годах двадцатого столетия. "Все это уже было! Было не так давно! Почему же армяне опять поверили, что они в этом городе свои, что они, мы все в безопасности? Это же так наивно, так глупо... Но разве мы могли знать? После всего, что произошло в стране за десятилетия - невероятно! И что нам всем теперь делать?" Я снова вспомнил фразу из рецензии на свой стихотворный сборник: "Кому у нас душно, пусть уезжают..."
Я поймал себя на мысли, что отец Любы сильно сдал. Осунулся. Посидел. Походка его потяжелела, он передвигался по квартире, шаркая домашними тапочками. Садился в кресло, откидывался на спинку, похрапывал с закрытыми глазами перед включенным экраном телевизора. Просыпался, что - то говорил невпопад и смотрел на меня туманным взглядом в ожидании ответа. Когда Горбачев начал вещать по телевизору, размахивая руками и призывая советский народ активнее перестраиваться, хозяин квартиры в очередной раз проснулся и сказал мне:
- Ты бы мог стать хорошим шахматистом, гроссмейстером, чемпионом, как Гарри Каспаров, зря ты пошел в журналисты. У нас вся страна не своим делом занимается...
- Я в шахматах самоучка, никогда не занимался серьезно...
- А надо было заниматься. Если бы у меня была возможность в детстве, я бы занимался. Но тогда было другое время. Разруха в послевоенные годы...
- А сейчас?
Он ничего не ответил. Помрачнел. Встал. Вышел из комнаты. Через минуту пришла мама Любы с полной вазой очищенных от скорлупы орехов. Поставила вазу на стол, присела возле меня, прошептала:
- Он пока не в курсе, Люба опять развелась.
- Давно?
- Недавно. Тихо. Я не хочу, чтобы он слышал. Нервничать будет, переживать. Ему нельзя нервничать. У него сердце...
- Сердце?
- Плохо ему было вчера. Врача я вызвала. Врач назначил уколы, таблетки выписал, сказал, нужен покой, режим и все такое. А какой у него может быть покой? Работа нервная, дочка никак себе пару не найдет. Нам уже внуков видеть хочется, а она...
Расстроилась, махнула рукой, закрыла лицо руками, заплакала. Успокоилась, вытерла слезы подолом фартука с вышитыми ромашками, спросила:
- Ну, что ты решил? Поедешь к Любе?
- А она не думает возвращаться, раз уж...
- В Баку? Ты думаешь, русским здесь сладко будет? Мы уж как - то проживем. А она молодая, не надо ей сюда...
- Русских они не тронут, побояться трогать.
- Кто знает? Береженного Бог бережет! Пусть в Харькове живет, муж ей квартиру оставил. Машину, дачу забрал, а квартиру ей оставил. С паршивой овцы - хоть клок шерсти. Он к другой женщине ушел. Люба говорит, он за границу уехать хочет, а любовница его в Израиль на ПМЖ собирается, она еврейка...
- Он тоже еврей?
- Он хохол чистокровный. Бог ему судья!
- Люба в Бога не верит...
- Я тоже не верила в молодости, а теперь верю и боюсь.
- Боитесь?
- Человек должен верить и бояться. Без веры и страха люди перестают быть людьми, посмотри, что вокруг творится!
- Перестройка...
- Да, уж! Не пойму я, что перестраивают, зачем, кому это нужно? Строили, строили коммунизм, не построили, а сейчас что будут строить? Нельзя не достроив, перестраивать - это любой строитель скажет. Можно только разрушить до основания и начать строить заново...Неужели они там у себя в Кремле не понимают?
- Кто не понимает? Все они там понимают! Продали страну американцам, это же ясно! - сказал вернувшийся в комнату хозяин.
- Тише ты, соседи услышат, - испуганно замахала руками хозяйка.
- Пусть слышат! Честному человеку бояться нечего! Я - честный человек! Я в партии - тридцать лет, я грамоты и медали имею, как ветеран труда, рационализатор... А они кто такие? Не умеют руководить, пусть не берутся! Ничего, партия разберется, кто есть кто! Предатели свое получат, их судить будут!
- Кто судить будет? Не кричи, тебе волноваться нельзя, тебе врач сказал...
- Я сам знаю, что мне можно, а что нельзя. Ты думаешь, я ничего не знаю, а я все знаю!
- Что знаешь?
- Люба наша со своим снабженцем развелась, бросил он ее, за границу с любовницей хочет сбежать, предатель!
- Откуда ты...
- Сорока на хвосте принесла! Откуда? Оттуда! - показал на телефон.
- Ты подслушивал?
- А ты хотела, чтобы я, как чурбан, слушал твои небылицы про счастливую семейную жизнь дочери с этим снабженцем? Он мне сразу не понравился. Что это за профессия такая для здорового мужика - снабженец? Мужик головой должен работать, руками, а не ловчить, хитрить, выпрашивать...
- Снабженцы тоже на производстве нужны, он с поставщиками договаривался...
- О чем он договаривался? Он уже с любовницей договорился Родину предать! Предатель! Это даже хорошо, что Люба с ним больше не живет. Моя дочь не должна жить с проходимцем и предателем. Ей достойный честный человек нужен, умный, трудолюбивый, порядочный, который не предаст.
Он посмотрел на меня и сказал, как рекомендовал:
- Вот если бы Люба за тебя замуж вышла, я был бы спокоен.
- Я ей всегда это говорю. Какой парень замечательный, кого тебе еще надо, дочка, зачем тебе чужие мужики, а он же тебе, как родной. Она все шутит: "Он мне родной, мамочка, а кто же спит с родными?"
Домой я пришел около полуночи. Попытался дозвониться до Любы. Но междугородняя линия была занята. Я заказал разговор по телефону. Телефонистка говорила на азербайджанском языке. Я сказал ей по - русски, что мне нужно срочно поговорить с Харьковом пять минут. В ответ услышал: "Всем нужно срочно. Ждите свою очередь".
Разговор дали через час. Сонный женский голос мне ответил "Алло! Я слушаю, говорите..." Мужской бархатный баритон в трубке спрашивал: "Люба, кто это тебе по ночам звонит? Ты мне изменяешь?" Я хотел положить трубку, но желание поговорить с Любовью оказалось сильнее ревности и обиды.
- Это я.
- Ты? Привет, как ты там, я слышала...
- Я сегодня был у твоих родителей, все нормально, привет тебе от них...
- Спасибо. Папа уже знает, что я...
- Развелась? Знает. Сказал, что правильно сделала, у тебя замечательный папа, он всегда на твоей стороне.
- Ты тоже замечательный у меня. Я тебя очень люблю...
В трубке кто - то проворчал тоном сердитого самца: "Кого это ты любишь изменщица?"
- Люба, я тебе не помешал? Ты не одна...
- Угомонись ты, это мой друг из Баку, мы с ним учились вместе в Университете! - сказала Любовь кому - то и продолжила разговор со мной, - Я беспокоюсь за тебя. Приезжай ко мне, поживешь у меня, потом может здесь и останешься. Харьков - город большой, хоть и не столица. Работу ты и в Харькове найдешь.
- Ты же не одна...
- Это сегодня. Ты мне не помешаешь, я только рада буду, приезжай! Обещаешь приехать?
- Постараюсь приехать в гости. Чуть позже. С делами разберусь и постараюсь приехать. Мама в командировке. Дождусь ее и тогда...
- Маме привет от меня большой. Она тоже может приехать. Квартира у меня трехкомнатная, всем места хватит. Я так рада слышать твой голос!
- Я тоже...
Разговор прервался. Телефонистка раздраженно прокричала в трубку: "Все, пять минут прошло, конец!" И отключила связь.
За ночь я просыпался несколько раз. Вставал, включал свет, смотрел на часы, выключал, снова ложился, долго ворочался, засыпал...
Под утро сон налетел глубокий. Мне приснился голый Горбачев среди обугленных деревьев, словно в сгоревшем лесу. Он был старым, обрюзгшим, с пятном на морщинистом лбу, рассеянным взглядом, трясущимися руками, прикрывавшими невидимое мужское достоинство. Старик смеялся беззубым ртом и по лицу его катились слезы...
- Вставай, уже одиннадцатый час! Чем ты ночью занимался?
Я открыл глаза.
- Мама? Ты когда приехала?
Она поцеловала меня в щечку, как маленького. Я понял, что вижу ее наяву, а не во сне. Вскочил. Быстро оделся. Умылся.
- Я на работу опоздал!
- Какая работа? В городе такое творится! Толпы разъяренных людей ходят с зелеными флагами, кричат...
- Что кричат?
- Уезжать отсюда надо. Не ходи на работу. Позвони, скажи, что ты увольняешься. Тебя поймут. У тебя начальник русский. Он поймет
- Я не могу так.
- Как? Ты совсем ничего не понимаешь? В городе оставаться опасно. В Сумгаите в феврале начиналось все с митингов и демонстрацией, а закончилось погромами и убийствами. Мне люди рассказывали...
- В Баку такого не будет, не может быть! Власть не позволит им...
- Какая власть? Местная власть с ними заодно, а Москва далеко! Ты что еще ничего не понял? Это политика, какая - то грязная политическая игра, а люди, как пешки на шахматной доске. Пешками можно пожертвовать, если нужно игрокам...
- Ты увлеклась шахматами?
- Мне не до шуток! Я была в Ереване. Там тоже митинги, демонстрации...
- Тоже опасно?
- Нам там ничего не угрожает, там мы свои, а здесь чужие...
- Я там никогда не был, а здесь родился и живу всю жизнь. Как я могу быть там своим, если здесь я чужой?
- Ты армянин. Глупый армянин, но армянин.
- Спасибо, что ты считаешь меня глупым.
- Не обижайся. На мать нельзя обижаться, грех это...
- Ты тоже веришь в Бога?
- Тоже?
- Мама Любы, моей однокурсницы, сказала, что не верила, а теперь верит...
- Я тоже теперь верю. Раньше верила в светлое будущее, как учили, а теперь только в Бога верить и осталось... Как Люба? Она в Харькове со своим третьим мужем живет? Она уже свободна. Развелась.
- Опять? Что за напасть такая? Хорошая она девочка, добрая, почему ей так не везет?
- У нее все нормально, мама. В Харькове - трехкомнатная квартира, хорошая работа. Она нас с тобой приглашает пожить у нее...
- Пожить? Что я приживалка? Мы с тобой в своем доме будем жить. На своей исторической родине...
- Это где? Я читал в учебнике истории, что мои предки по отцовской линии жили в российской столице, были обрусевшими армянскими аристократами, служили в армии, а один из них даже командовал полком в эпоху Петра Великого и геройски погиб в неравном бою с турками...
- А по материнской линии у тебя все предки жили на своей исторической родине. И мы с тобой там будем жить. Я уже все решила. Квартиру мы обменяем, есть в Ереване один желающий курд. У этого курда азербайджанские корни, да и вообще мне кажется, он в Ереване рассказывает, что он курд...
- Ты решила, делай, как решила...
- Вот и хорошо. Я и работу себе хорошую нашла. И ты там найдешь. Помогут. Там у нас много родственников, друзей...
Я смотрел нам нее - еще молодую энергичную красивую женщину и мне было приятно видеть, что она выглядит лет на пятнадцать моложе своих лет...
Телефонный звонок отвлек меня от моих мыслей. Я взял трубку. Звонила Зиночка:
- Здравствуй! Ты заболел? Все спрашивают тебя. Что мне отвечать?
- Я не приду сегодня. Плохо себя чувствую. Мама из командировки приехала...
- Сказать, что ты заболел?
- Соедини меня лучше с шефом, я сам с ним поговорю.
- Хорошо, подожди минуту, он по другому телефону с кем - то разговаривает. Подождешь или перезвонишь?
- Подожду.
Через три минуты я услышал голос главного редактора:
- Что случилось? Ты заболел или хочешь взять отгулы? У тебя их много накопилось, можешь не выходить на работу пару недель, я разрешаю, а там видно будет...
Я понял, что ситуация в городе обострилась. По телевизору правду не говорили, да и в газетах печатали лишь утвержденную цензурой информацию.
- У меня еще отпуск за три года...
- Да, я знаю, что ты работал без отпуска, без выходных. Ты прав, можешь отдыхать столько, сколько тебе потребуется, и где захочешь, ты меня понимаешь?
Я знал, что телефоны в редакции прослушивались.
- Я понял. Спасибо, Сергей Сергеевич. Я уже завтра хочу уехать на отдых.
- Счастливой дороги. Звони, если что. Не пропадай, мало ли что...
- Я понял, Сергей Сергеевич. Буду звонить еженедельно, обещаю!
Когда я положил трубку, мама сказала:
- Вот и хорошо. Теперь я спокойна. Будем собираться в дорогу. Завтра же улетим самолетом в Ереван. Потом тебе сюда возвращаться незачем. Я сама все вопросы решу за нас обоих.
- Я не маленький, чтоб ты за меня все вопросы решала. Я вернусь еще...
- Я не говорю, что ты маленький. Но тебе здесь больше делать нечего, ты сам скоро поймешь...
Я не стал спорить. Это было бесполезно. Маму всегда трудно было в чем - то переубедить, если она уже что - то решила. И потом она часто оказывалась права. Я в этом убеждался много раз.
- Я хотел бы зайти в церковь, поставить свечи...
- Зайдем в Ереване. Или поедем в Эчмиадзин, где главный армянский храм, где службу ведет сам Католикос, где учатся семинаристы в Духовной академии...
- Я хочу и здесь, и там. Не волнуйся за меня, мама, со мной ничего не случится. Не станут же демонстранты нападать на меня рядом с церковью или врываться в храм...
Мама посмотрела на меня, покачала головой, удивленно произнесла:
- Ты веришь, что этих людей может остановить храм?
Я вспомнил физиономию орущего на митинге коммуниста и атеиста Мусаева, и понял, что мама опять была права...
4.
Самолет набирал высоту. Описал в воздухе полумесяц и оставил за хвостом взлетную полосу, аэропорт, просыпающийся ранним утром город под подушками облаков. Я смотрел в круг иллюминатора. Каспий казался большой лужей с бумажными корабликами. Я был взволнован, как выпускник на последнем школьном звонке. Словно в ожидании начала новой неведомой мне пока взрослой жизни за пределами школьного двора. В салоне лайнера пассажиров оказалось больше, чем посадочных мест. Люди стояли, держась за спинки кресел. Летели, как ехали в переполненном трамвае. Они спешили в новую безопасную жизнь из ставшего для них враждебным угрожающим их жизни родного города. Но до новой жизни надо было еще долететь. Испытать страх, почувствовав холод в животе, ком в горле, сухость во рту, слабость в руках и ногах, когда забитый до отказа людьми и скарбом маленький, как ласточка в небе, "ЯК - 40" падал в воздушные ямы. Он дрожал, рычал всеми своими тремя турбореактивными двигателями, пытаясь выдавить из себя все свои силы, как пловец, спасающий тонущего человека вдали от берега...
Люди нервничали, вздыхали, стояли и сидели с напряженными лицами. Но не паниковали. Стюардесса с улыбкой на губах выходила из кабины пилотов и это многих успокаивало.
- Не люблю летать на маленьких самолетах, в них всегда трясет, как на телеге, - сказала мама.
Я удивленно посмотрел на нее. "Когда это она успела на телеге покататься?"
- В детстве, я помню, родители отправили меня к бабушке в деревню. Бабушка всю жизнь прожила в армянской деревне неподалеку от Аштарака. Там - то я вдоволь накаталась на телегах по бездорожью. Телеги тянули за собой ишаки. А они непредсказуемы, плохо управляемы, с дурным нравом. То побегут, то остановятся и стоят, как вкопанные изваяния в грязный песок. Ничего с ними поделать не могут хозяева, ни кнутом, ни пряником...
Я хотел спросить: "Зачем ишаку пряники?" Но промолчал. Двое мужчин громко общались между собой в салоне. Они стояли рядом с нашими пассажирскими креслами. Один из них был в очках с толстыми линзами, увеличивавшими его карие глаза, похожие на два грецких ореха. Он говорил, как лектор в студенческой аудитории: "Я был в командировке на авиазаводе в Саратове. Знаю, как там эти машины собирают. Я - инженер, заместитель директора конструкторского бюро. На авиамоторном заводе..." Его собеседник - краснощекий толстяк лет сорока пяти недоверчиво спросил: "Это где такой завод у нас?" "Вы что не бакинец? В Баку все наш завод знают! К нам на завод даже товарищи из ЦК КПСС в гости приезжали..." "Ну и где теперь эти товарищи? Вам они помогли лично, как ценному работнику, как заместителю директора крупного завода? Вы что от хорошей жизни здесь стоите? Я простой сапожник, обо мне власть могла забыть, могла не позаботиться. Вы же не сапожник, шутка ли сказать - большой человек, заместитель директора целого завода!" "Уже - бывший, я уволился, у нас такое началось на заводе! Митинги! Директор ничего сделать не мог. Теперь у нас, то есть - у них командует на предприятии какой - то комитет. Кто эти люди? Они на заводе никогда не работали..." "Народный фронт?" "Вот именно. Откуда знаете?" "Так ведь они сейчас везде в городе командуют. А власть им это позволяет. Как такое может быть?"
Самолет провалился в очередную воздушную яму, но ничего страшного не произошло. Мы все - сидевшие и стоявшие пассажиры отделались легким испугом. Только сумки, чемоданы едва не полетели со своих мест. В этом самолете нет багажного отсека. Багаж сдается при регистрации на борт. Перевозится в вестибюле.
Сапожник перекрестился: "Господи, спаси и сохрани!" Инженер поправил очки на длинном носу: "Долетим, я эти машины знаю, они надежные. Армянские пилоты тоже в принципе надежные, грамотные, свое дело знают. Нарушили инструкцию, взяли на борт больше людей, перегрузили самолет, но это же, как на войне: спасать надо своих, без риска не обойтись..." "Сильно перегрузили? Выдержит самолет? Вы же конструктор, должны знать..." "Вы преувеличиваете, называете меня - то заместителем директора завода, то авиаконструктором, я был всего лишь скромным заместителем директора конструкторского бюро..." "Какая разница? Вы можете прямо сказать - выдержит машина или нет?" "Хорошо, я расскажу о самолете. Только наберитесь терпения и не перебивайте. Вообще - то авиаторы называют "ЯК - 40" очень смешно - "Окурок". "Что смешного? Грустно, что на "окурках" в конце двадцатого века летаем!" "Не горячитесь. "Окурок" - это всего лишь смешное прозвище. Дело в том, что у этого самолета короткий фюзеляж и дымный выхлоп двигателей. Его еще иначе называют. Тоже очень смешно - "Истребитель керосина". Правда - смешно?" "Что смешного, конструктор? Мне не до смеха. Я думаю, долетит эта керосинка или нет? Господи, помоги, не дай сгинуть в небе, сгореть заживо..." "Не паникуйте! Смотрите на стюардессу, улыбается девушка..." "У нее работа такая - улыбаться..." "Не паникуйте, будьте мужчиной! Возьмите себя в руки и перестаньте молиться, я - коммунист, черт возьми!" Толстяк расхохотался так заразительно, что вскоре все пассажиры подхватили его смех. Около пятидесяти напуганных мужчин, женщин, стариков, детей хохотало в болтающемся перегруженном воздушном суденышке и от этого мне стало не по себе...
А очкарик, объявивший себя коммунистом, вдруг истерично закричал: "Долетит "окурок", должен долететь!"
Посадка получилась мягкой. В салоне зааплодировали экипажу. Краснощекий толстяк снова перекрестился: "Господи, благодарю!" Коммунист брезгливо скривил губы, поправил очки, закачал головой: "Надо же? Конец 20 века! Космонавты, спутники, научно - технический прогресс, а некоторые товарищи верят в религиозные сказки!" Сапожник обиделся: "Это коммунисты нам всем сказки рассказывают про светлое будущее! Наслушались! Сказочники страну развалили! Посмотрите на себя, товарищ бывший конструктор, куда бежите, от кого? Какие коммунисты, где они - коммунисты, где обещанный коммунизм? Бог есть, он и помогает нам, и карает безбожников за тяжкие грехи. А как иначе? Простить всем и все?" Инженер - атеист ухмыльнулся: "Теперь каждый сапожник у нас философ? Что ж, пусть будет так. Но раз уж философ проповедует христианские принципы, надо быть последовательным, христианские духовные ценности основаны на всепрощении и терпимости. Толстого читали в школе, я надеюсь..."
Я спускался по короткому трапу с двумя огромными чемоданами вслед за набожным сапожником и неверующим инженером, а в голове моей жила Любовь, я видел мысленно ее лицо, прикасался к ней. "Любовь живет без веры. Странно. Может ли существовать любовь без веры, а вера без любви? Что я знаю о любви и вере? Что Любовь знает о любви и вере? Страсть и любовь имеют сходство, как море и небо... Но море - это море, а небо - это... "Мое сердце - это небо..." В нем есть Бог?"
- Смотри под ноги, осторожно, не споткнись, что ты молчишь, о чем ты думаешь, мы на своей земле, ты не рад?
Я слышал голос мамы за спиной, но я не знал, что ей ответить. И я ответил стихами из подаренной мне когда - то книжки: "Мое сердце - это небо, и любая жизнь земная, в нем свою звезду имеет, свой престол имеет в нем..."
- Молодец! Ты читаешь армянских поэтов! Я знаю эти стихи Саакяна. Скоро ты будешь знать их на родном языке, - сказала мама.
Я хотел спросить: "А разве родной язык не тот, на котором говоришь с рождения? Какой другой язык может быть роднее? " Но я опять промолчал...
Я прожил в Армении уже три с половиной месяца, но все еще не чувствовал себя своим. Возможно, мои гены по отцовской линии оказались сильнее... Но армянский язык не хотел становиться для меня родным, давался мне с большим трудом, я думал по - русски и это создавало барьер в общении с местными армянами. Они считали меня каким - то не настоящим армянином, поселившимся в их городе, относились ко мне доброжелательно, но снисходительно: мол, что с него взять, он не знает азбуки Маштоца...
У меня была своя жилищная площадь в Ереване, маме удался равноценный квартирный обмен с ереванским то ли курдом, то ли азербайджанцем. Привычная обстановка в трехкомнатной квартире, мебель тоже была благополучно доставлена в контейнере благодаря хлопотам моей мамы. С работой мне помогли друзья и родственники мамы, устроили в русскоязычное информационное агентство "Факты".
Я их не подвел. Повезло с первой публикацией. Мой материал о международной научной конференции в Ереване была растиражирована практически во всех армянских и некоторых всесоюзных изданиях со ссылкой на агентство "Факты". Я получил благодарность от руководства и премию в размере месячного оклада - 145 советских рублей! Тема была актуальная, да и с героем повезло. Я написал о сенсационном докладе на конференции молодого ученого, вундеркинда Аркадия Шульмана. Шульман был чуть старше меня, но уже доктором наук. Тема его научных исследований - способность живых организмов предвещать подземные бури. Мы встретились с ним на конференции. Я подошел к нему, представился, сказал: "Я хочу написать о докладе, мне нужен комментарий, я ничего не понимаю в естественных науках..." Он поправил очки на переносице, ответил: "Я расскажу - в чем суть. Это просто, как таблица Менделеева..." В химии я не очень хорошо разбирался, таблицу Менделеева в голове не держал, помнил лишь, что великий химик был в родственных связях с великим поэтом... Но мне нужно было говорить с Шульманом не о поэзии. Я нервничал. Я всегда волновался, когда чувствовал, что не готов к разговору на ту или иную тему. Но Шульман оказался фанатично увлеченным, одержимым наукой молодым человеком. Ему не нужны были мои наводящие и уточняющие вопросы. Он сам их себе задавал за меня и сам же на них отвечал. Мне оставалось лишь успевать записывать за ним в свой блокнот. Получилась лекция, как в Университете. В моем блокноте остался конспект. Потом я его переработал в свою заметку с комментариями Шульмана. Я перечитывал записи в блокноте и вспоминал, как Аркадий Шульман с придыханием от эмоций рассказывал мне: "Еще совсем недавно многие ученые не принимали всерьез сообщения натуралистов о способности животных предчувствовать землетрясения или вулканические извержения. "Живые сейсмографы" долго ждали своего часа признания. Что произошло? Почему на них, наконец, обратили внимание - спросите вы меня. Я отвечу. Во второй половине двадцатого века родилась новая наука, получившая название "бионика"! Что это такое? Откуда такое название?" Аркадий следил за моей реакцией, жестикулировал. Я однажды еще в Баку брал интервью у гениального шахматиста Гарри Каспарова. Аркадий был чем - то похож на Гарри. Глаза - безумные, манера общения - доминирующая, энергетика - безудержная... Я подумал: "Все гении чем - то похожи друг на друга..." Аркадий воскликнул, как футболист, забивший гол в чужие ворота: "Название "бионика" - это от древне - греческого слова bion. Вы знакомы с древне - греческим языком?" Я ответил, что это слово в переводе с древне - греческого языка означает элемент жизни, ячейка жизни". Шульман отреагировал так, словно в СССР древне - греческий язык был вторым государственным, и все население обязано было знать этот язык: "Ваш перевод употребляется в другом контексте, коллега. Он правильный, но в данном случае точнее было бы перевести, как элемент биологической системы. Формально "датой рождения" бионики принято считать 13 сентября 1960 года - день открытия форума в американском городе Дейтоне, это штат Огайо в США, чтоб было понятно, где этот город... Так вот именно там состоялся первый симпозиум на тему "Живые прототипы искусственных систем - ключ к новой технике". Но фактически корни бионики, как науки, уходят в древность..." Аркадий наморщил лоб, поправил сползающие на носу очки, почесал затылок и, словно совершив важное открытие, радостно произнес: "Вы же должны быть знакомы с Демокритом, коллега! Вспомните, что он писал, что он хотел до нас донести!" Я бы, возможно, попытался напрячься и что - то вспомнить из Демокрита. Но я заподозрил, что до Аркадия Шульмана этот древне - греческий философ донес то, что скрыл от меня. И я не ошибся. Шульман торжествующим тоном победителя заявил: "Демокрит писал, что люди с древних времен в своей изобретательной деятельности подражали природе. Он сообщал, что от животных мы путем подражания научились важнейшим делам, а именно: мы ученики паука, подражая ему в ткацком и портняжном ремеслах, мы ученики ласточек - в построении жилищ, певчих птиц - в пении и музыке... Природа нас сама учит всему! Вы спросите - причем тут бионика? Еще в тридцатые годы нашего столетия группа японских ученых , исследовав поведение зубаток, особенно чувствительную к электрическим токам, обнаружила явную корреляцию между изменениями записей земных токов, активностью зубаток и землетрясениями..." Потом Аркадий говорил поведении морских котиков, акуловых рыб, рассказывал об исследованиях на подмосковной биостанции института эволюционной морфологии. Но я его уже плохо понимал...
После публикации моего материала "Предвестники подземных бурь" мама слышала комплименты со всех сторон. Меня хвалили все ее знакомые: и родственники, и сослуживцы, и друзья. А ее близкая подруга и однокурсница по Ереванскому художественному училищу, ставшая директором Государственной картинной галереи, сказала: "Этот мальчик далеко пойдет. Я не отказалась бы от такого жениха для моей дочки..." Моя мама была довольна и отнеслась к словам подруги с интересом. То ли как к предложению, то ли как к плану действий. Я помню, как она сказала мне: "Надо тебя познакомить с дочерью моей подруги, она очень хорошая, умная девочка, тебе такая нужна..." Я хотел возразить, сказать, что сам разберусь, какая мне нужна... Но я промолчал.
Мама, как и прежде, часто уезжала в командировки. Я оставался один в пустой квартире. Мне некуда было идти, никто не приходил ко мне. Этот город был для меня чужим. Никому я в нем был не нужен, никто не был нужен мне. Я часто думал об этом. От этих мыслей мне становилось грустно. Я заказывал по телефону междугородний разговор с Любовью. Наслаждался долгим общением с ней, представляя ее сидящей на диване рядом со мной. Такой, какой она была однажды, когда погиб в автокатастрофе ее Алик, какой я ее запомнил - кроткой, домашней, беззащитной, настоящей...
Всю последнюю неделю я звонил ей по вечерам, после полуночи, глубокой ночью, на рассвете. Но трубку никто не поднимал. Я упрямо заказывал разговор через каждые два - три часа. Телефонистка устало повторяла: "Харьков не отвечает. Есть другой номер?"
Другого номера у меня не было. Я тревожился за нее: "Что могло с ней случиться? Может она уехала в отпуск? Или - в командировку? А что если..."
В голову лезли разные предположения. "А вдруг она попала в больницу? Приступ аппендицита, что еще? Я даже представить не могу..."
Я решил лететь в Харьков. На два дня. Купил билеты. Дождался субботы и улетел. Харьков встретил меня проливным дождем. Зонтика у меня с собой не было. Я прихватил из дома лишь кожаный портфель с самыми необходимыми на пару дней вещами: зубной щеткой, электробритвой, документами, деньгами... Зонт в этот список почему - то не вошел.
Я взял такси в аэропорту, назвал адрес водителю и он за полчаса доставил меня по адресу. Таксист попался угрюмый, неразговорчивый. Но видно было, что дело он свое знает хорошо. Машину вел уверенно, умудряясь на плохих харьковских дорогах с ямами, кочками, колдобинами, рытвинами не терять ни скорости, ни плавности движения без резких рывков и торможений.
Я вошел в пятиэтажный кирпичный дом. Таксист сказал, что все здания в этом переулке в центральной части города были построены пленными немцами после освобождения Харькова от оккупации в годы Второй мировой войны. "Нашим бы лишь бы побольше украсть, нашим бы у немцев бы поучиться, как нужно строить..." - проворчал он. Я подумал: "А войну мы у них все - таки выиграли!" Но промолчал.
Я долго звонил в дверь. Никто не открывал. Через минут пять из соседней квартиры на лестничную площадку вышла молодая женщина в коротеньком подпоясанном халатике и открытых тапочках, как вьетнамки. Она выглядела, как курортница на пляже. Посмотрела на меня оценивающим взглядом, улыбнулась, спросила: "Вы тоже к ней?"
- Здравствуйте! Вы знаете, где Любовь?
- А кто ее знает?
- Я звонил...
- Ах, извините. Вы спросили про любовь, я не поняла, я женщина одинокая, разведенная, как моя соседка Люба...
- Вы знаете, где она? С ней все в порядке?
- А что с ней сделается? У нее от мужиков отбоя нет. Везет же бабе! Она уже неделю дома не ночует. Уехала с каким - то... Взяла дорожную сумку на колесиках и покатила...
- Куда уехала?
- Не знаю, не спрашивала. Не мое это дело. Зачем спрашивать? Подумает еще, что я ей завидую. А я ей не завидую. Мне просто зло берет, что одним - все, другим - дырка от бублика. Вы Любе кем будете? Может, ко мне зайдете? Посидим, поговорим за чашечкой кофе, у меня и коньячок имеется, меня Викой зовут, Викторией, но можно просто Викой...
- Спасибо. В другой раз. Я тороплюсь.
Я уже спускался по лестнице с пятого этажа, когда услышал голос Вики:
- Вы придете еще? Что Любе передать, кто приходил?
- Скажите, однокурсник приезжал...
Я бесцельно бродил по харьковским улицам, не зная, куда себя деть. В этом городе я тоже был никому не нужен. Мимо меня проходили люди, они спешили по своим делам. А мне некуда было торопиться. Самолет мой полетит только завтра. Туда, где меня никто не ждет. Отсюда, где я не нашел, кого искал.
Я зашел в кафе перекусить. В парке. Рядом с памятником Шевченко. Ел сосиски с горчицей, пил пиво. За соседним столиком что - то шумно отмечала студенческая компания - девчонок было больше, чем парней. Они весело произносили тосты, чокались, пили шампанское... "Ленка, ты за Пашу не выпила..." "Не гони, я выпила, не до дна же..." "А слабо до дна за Пашу?" "Слабо. Женщина должна пить не до потери пульса, а до потери сопротивления. Поняла, Танька?" "Ну, ты даешь! Сама такая умная, или научил кто? Колись, не отстану, все равно расколешься, ну, говори - кто он?" "Девчонки, я не понял, вы с нами или против нас, вы пить будете?"
Я вспомнил свой День рождения на первом курсе... "Тигран тогда увел Любовь. Или она ушла с семинаристом. А я остался... Где она сейчас, Любовь? С кем? Тигран в Калифорнии, он, наверное, принял сан, надел рясу, дал обет безбрачия и дослужился до архимандрита. Вспоминает ли он Любовь? Любит ли он кого - то, любил ли? Или ему хватает веры, чтобы не думать о любви? А я, мог бы ли я жить так одной только верой, служением высоким целям, словно не ходить по грешной земле, а летать по небу, как святой дух? Мог бы ли я забыть Любовь? "Мое сердце - это небо..." Какое небо? Небо бывает таким разным..."
Ночь я провел в харьковском аэропорту. Это была не лучшая ночь в моей жизни. Я не сомкнул глаз. Сидел в зале ожидания. Бродил на площади перед старым обветшалым зданием аэровокзала. Кругом была грязь, на уличных скамейках лежали или выпивали неопрятные люди, похожие на бомжей, бродяг, алкоголиков. Милиционеры игнорировали их, делая вид, что замечают. У меня они несколько раз поочередно проверяли документы. Когда на рассвете ко мне подошел золотозубый усатый сержант похожий на базарного торговца гранатами или зеленью и с неисправимым кошмарным кавказским акцентом потребовал предъявить документы, я спокойно спросил его: "Вы кто?" Он открыл от удивления рот, как шкатулку с драгоценностями. Я сказал ему: "Мои документы видела уже вся харьковская милиция. Ваши документы кто видел? Предъявите документы, чтобы я знал, на кого писать жалобу за превышение служебных полномочий..."
Он не успел решить, как отреагировать на мои слова. К нему подошел лейтенант славянской внешности, взял под руку, увел за собой: "Это журналист иногородний, он нам удостоверение показал, зачем тебе этот геморрой?" Я теперь знал, как в Харькове милиционеры называют журналистов...
Дома меня встретила мама. Она была взволнована. Говорила быстро, резко.
- Где ты был? Я вчера приехала из Одессы. Джинсовый костюм там тебе купила на толчке. Какой ты хотел. А тебя нет. И записку не оставил. Что я должна была думать. Обзвонила родственников. Никто не знает. Говорят: "Он к нам не приходит, мы ему не чужие, а он ведет себя, как чужой". Обижаются на тебя. Ты бы зашел к ним, у тебя здесь хоть и двоюродные братья, но все - таки братья.
- Зайду.
- Ты только обещаешь. Времени у тебя нет? А что ты делаешь?
- Работаю.
- Все работают. И что? Ты же не круглосуточно занят на работе. Я время на все нахожу. А ты вечно занят. Чем, если не секрет?
- Я думаю.
- Думаешь? О чем ты думаешь? Тебе не думать надо, а жизнь свою устраивать. Жениться тебе пора, я внуков хочу видеть. У моей подруги дочка...
- Мама!
- Нет, ты послушай...
- Я устал, можно я отдохну?
- Ты не сказал, где ты был? Почему ты дома не ночевал?
- Мама, я уже взрослый человек, я не маленький мальчик...
- Взрослый? Тогда веди себя, как взрослый, как мужчина, а не... А не сам знаешь кто!
Она заплакала. Я подошел, обнял ее.
- Ну, прости, мама! Я торопился, в аэропорт опаздывал, потому и записку не оставил. Я не знал, что ты приедешь раньше меня.
- В аэропорт? Ты что хочешь сказать, что ты ночь провел в аэропорту?
- Ты не поверишь, но это правда. Ночь я провел в аэропорту. В Харькове...
- Ты не взрослый, ты глупый, я думала, ты умнее...
Она обиженно оттолкнула меня, отошла, заходила по комнате.
- Как ты не понимаешь, что она тебе не пара? Люба хорошая девушка, но она не для тебя. Она другая. Вы с ней очень разные. И она знает, что вы с ней не подходите друг другу...
- Мама, я не хочу об этом говорить.
- Почему? Я же твоя мать! С кем тебе об этом говорить, если не со мной? Кто тебе даст правильный совет? Кто тебя знает так, как я знаю? Сынок, забудь ее, тебе нужна другая девушка, не такая, как Люба...
- Какая такая?
- Люба для тебя слишком взрослая, хоть вы с ней ровесники. У нее могли быть уже большие дети. Она три раза уже выходила замуж и разводилась, у нее своя жизнь и пусть она живет, как знает, как хочет...
- Я сам решу, ладно?
- Что ты решишь? Ты столько лет ее знаешь, ты до сих пор ничего не решил, она не хочет тебя, ты ей не нужен, это ты можешь понять?
- Это я уже понял, мама.
- Слава Богу! Ради этого стоило бросить все и лететь в Харьков. Я даже рада, что ты был у нее, честно - рада. Только записку все равно надо было написать, на всякий случай...
- В следующий раз напишу, обещаю.
- В следующий раз? Ты же сказал, что все понял...
- Если куда - то уеду. Или ты думаешь, что я только в Харьков могу...
- Я так не думаю. Можешь, конечно, можешь ехать, куда захочешь. Ты и в Армении нигде толком не был, а у нас здесь такие красивые места! Ты должен обязательно их увидеть. Хочешь, поедем вместе на озеро Севан, ты ведь любишь море?
- Я море люблю, а не озеро...
- Севан, как море. Не хуже любого моря! Поедем, сам увидишь. И мазутом вода не пахнет, как... Не хочу вспоминать!
- Поедем на твой Севан, если хочешь. Можем хоть на следующей неделе поехать.
- Отлично. На выходные.
Неделя прошла незаметно, словно ее и не было. Поездку на Севан пришлось отложить. У мамы нашлись неотложные дела по работе, она уехала в Тбилиси на несколько дней. А я в субботу склонялся по городу, как беспечный турист, рассматривающий достопримечательности древнего города. Кормил голубей мякишем на центральной площади Ленина. "Есть ли город в СССР, где главная площадь или улица не носит имя Ленина? Что сделал Ленин для Армении, чтобы главная площадь была названа в память о нем? Армяне - один из древнейших христианских народов, сумевший сохранить свою национальную идентичность, свою веру. А, может быть, вера сохранила армян, переживших геноцид, оказавшихся на грани выживания в начале двадцатого века..." - размышлял я, шагая под палящими лучами летнего безжалостного солнца. Я шел прямо по проспекту, не выбирая маршрута. Просто шел, надеясь, что дорога сама куда - то приведет. Дорога привела меня к храму. Не к церкви. Но к храму, где царит монастырский дух Эчмиадзина. Матенадаран - уникальное книгохранилище. Здесь собрано 17 тысяч древних рукописей и более 100 тысяч старинных архивных документов. Я хотел войти, но храм был закрыт для посетителей. Охранник объяснил мне, что в здании идут реставрационные работы. "Приходите через неделю, может даже раньше закончат. Как Бог даст, на все воля Господа!"
На меня смотрел великан - создатель армянской письменности Месроп Маштоц, он был таким, каким его видел скульптор в своем воображении - с тяжелыми, словно от бесконечных слез и горя, армянскими глазами...
Я побрел в сторону центра, туда, где стоял другой храм. Храм искусства. К одному из самых изысканных архитектурных сооружений двадцатого столетия в столице Армении - театру оперы и балета. Он был построен в 1939 году - в год рождения моей мамы. Архитектор Александр Туманян оставил о себе долгую память этим творением, стилизовав традиционный национальный орнамент в духе средневековой неповторимой армянской цивилизации. На площади перед зданием театра я долго смотрел на скульптуры композитора Александра Спендиарова и поэта Ованеса Туманяна. Я задумался: "Что я знаю о них? А ведь они жили недавно. Они ушли из жизни меньше, чем за полвека до моего рождения. Композитор жил в Крыму, написал знаменитые "Крымские этюды". Был учеником Римского - Корсакова. Общался с Чеховым, Шаляпиным. Написал музыкальную балладу на текст поэмы Горького "Рыбак и фея". Неплохо для выпускника не армянского университета. Ованес Туманян? О нем я знаю больше. Литература - моя профессия! Профессия? А я чем занимаюсь в "Фактах"? Чем угодно, но не своей профессией. Стоп! Сейчас - не об этом. Сеанс психоаналитики не входил в мои планы сегодня. Как там у Туманяна, дай Бог мне памяти..." Я напрягся и прочитал наизусть русский перевод стихотворения великого армянского поэта перед его изваянием:
"То чувство выжжено дотла,
Которым ты пренебрегла,
Оно со вздохом улетело,
Теперь то место опустело.
Уж не взывай, не плачь, мой друг,
От слез твоих проснутся вдруг
Печальные воспоминанья,
Но поздно воскрешать желанья".
Я представлял Любовь. Думал о ней. Не хотел думать, но это было сильнее меня. Мысли, угнетавшие мою душу, преследовали меня. Я бежал от них, они догоняли меня. Так пчелы мстят тому, кто разворошил улей.
Где укрыться беглецу, если не под куполом с крестом? Я нашел прибежище перед алтарем стариной церкви Святого Геворка. Зажег свечу и долго смотрел на пламя, мерцающее на кончике истекающей каплями восковой палочки. Я ждал, что огонь разбудит колдуна - язычника и этот незримый шаман затеет безумные пляски в моей голове, как в юности. Но колдун давно меня не беспокоил, словно ушел вместе с юностью, оставив мне родившиеся когда - то стихи - то ли мои, то ли подаренные мне колдуном...
Ко мне подошел священник. Перекрестил меня. Сказал мне что - то, я не понял этих армянских слов, я их никогда не слышал. Священник заговорил со мной по - русски.
- Ты беженец, не местный?
Я не считал себя беженцем, не хотел считать. Мне казалось унизительным называть себя так. Я хотел ответить, что я не беженец, что я сам давно хотел уехать из Баку, а не бежал от страха... Но я ответил:
- Да. Я из Баку.
- Бог не оставит тебя! - сказал священник, перекрестил и скрылся за алтарем.
Ночью позвонила Любовь. Я почувствовал, что это она до того, как услышал голос. Снял трубку, сказал:
- Я искал тебя!
- Я знаю, мне соседка передала, что ты приезжал. Она от тебя без ума. Так подробно тебя описала, как сфотографировала.
- Ты где пропадала?
- "Без него, без него, без него пропадаю я" - запела Любовь песню своей тезки - звезды русского шансона.
- Ты снова вышла замуж, выходишь?
- Он на мне не женится. Он женат, у него сын...
- Кто? У кого? О ком ты говоришь?
- Ты помнишь семинариста? Тиграна помнишь? Он тебе книгу подарил на День рождения...
Я вспомнил: "Мое сердце - это небо..."
- Он же в Калифорнии. Ты говорила, я помню...
- Он давно вернулся в Ереван. Тигран не стал священником, хоть и закончил семинарию...
- Кем же он стал?
- Он приезжал в Харьков.
- Ты была с ним?
- Да. У него приятель в Харькове. Мы были на даче его приятеля...
- Какого приятеля? Как он тебя нашел?
- Я работаю пресс - секретарем у приятеля Тиграна, так и нашел... Ты еще приедешь в Харьков? Приезжай, я очень по тебе соскучилась, правда! Только позвони заранее, чтоб я тебя встретила, ждала. Считай, что в Харькове у тебя есть своя комната в моей квартире. Я тебе и ключи запасные дам, от бывшего мужа остались...
- Я уже приезжал...
- Не злись на меня, ладно? Нет, можешь злиться, но обижаться не смей! Я очень тебя люблю, очень! Я никого так не люблю, как тебя...
- И Тиграна?
- Это другое. Ты не понимаешь? Я же женщина...
- А я кто?
- Ты мой любимый и самый лучший друг, самый родной, разве ты не знаешь?
- Я тебя тоже все еще люблю, но не приеду. Теперь ты ко мне приезжай!
- Хорошо. Приеду. Обещаю. Возьму отпуск и приеду. Через пару недель, я тебе позвоню!
Любовь прилетела в конце августа. В Ереване стояла жара. Температура плюс 30 градусов. Под ногами едва ли не плавился асфальт. А дома было прохладно, приятно, кондиционеры советского производства громоздкие, но надежные в работе...
Я встретил ее в аэропорту "Звартноц". Она шла мне навстречу в коротких шортах, натянутых на бедрах ниже пояса, облегающей майке выше пупка, сквозь которую просматривались ее упругие груди с торчащими, как вызов сосками. Любовь шла гордо, с высоко поднятой головой, уверенно ступая вьетнамками с обнаженными красивыми пальцами ног, демонстрируя изящную походку, дизайнерский педикюр с замысловатым узором. Длинные ногти на руках обращали на себя внимание не мене авангардным маникюром. Она была перекрашена в шатенку. Подстрижена, причесана, как модель с глянцевой обложки журнала. Я смотрел на нее, стараясь привыкнуть к ее новому образу. Мужчины не сводили с нее глаз. Это тешило мою гордыню: " Они шеи сворачивают, провожают ее взглядами, а она прилетела ко мне! Ей никто не нужен кроме меня..." Любовь подбежала ко мне, бросилась на шею, зацеловала, так, что мы оказались в центре всеобщего внимания. Казалось, движение потока пассажиров на аэровокзале приостановлено. Прохожие останавливались, наблюдая за нами...
Люба приехала с одной вместительной спортивной сумкой. Сказала, что взяла лишь необходимые вещи на неделю. "У меня отпуск недельный, да и то с трудом шефа уговорила отпустить. Сентябрь на носу, ответственная пора..."
- Ты что в школе работаешь?
- Можно и так сказать. В школе жизни...
- Есть такая школа?
- Есть, конечно. И не одна...
- Ты загадочно говоришь, я не понимаю. Ты можешь сказать так, чтоб я понял?
- Тебе это будет не интересно. К литературе моя работа отношения не имеет.
- А к чему имеет? Секрет?
- Ничего криминального, если ты об этом. Я работаю в крупной торговой организации пресс - секретарем. Провожу пресс - конференции, готовлю презентации... Реклама - двигатель торговли. Я тот самый двигатель и есть на отдельно взятом торговом предприятии. У Тиграна с моим шефом общие дела, интересы. Мой шеф армянин по национальности, он в Харькове возглавляет армянскую общину на общественных началах, человек очень влиятельный, авторитетный в городе, его у нас все знают. И в Армении его многие знают. Тигран мне сказал: "Твой начальник, Любаша, он - настоящий армянин, патриот, таких бы патриотов было бы больше среди армян в диаспорах, мы бы горы свернули..."
- Надеюсь, ты ко мне приехала?
- А к кому еще, ты же меня приглашал, или не ты?
- Я ждал тебя. Но ты...
- Я приехала, как обещала. Если ты думаешь, что я к Тиграну приехала, то не думай. Он меня не приглашал. И вообще...
- Что вообще?
- Я же говорила, у него семья - жена, сын, я ему не нужна.
- Ты мне нужна, тебе этого мало?
- Если я тебе нужна, вези меня к себе. Так и будем в аэропорту торчать?
Мы прожили вместе три дня. Как молодожены. Одни. Я взял отгулы. Мама отдыхала в санатории в Джермуке. Мы редко выходили из дома. Только по вечерам, когда спадала жара. Ненадолго. Поужинать в кафе, прогуляться на площади Ленина, полюбоваться радугой подсвеченных фонтанов...
Мы нежились в постели до полудня, любили друг друга до изнеможения, до опухших губ, до следов страсти на наших мокрых телах с запахом и вкусом моря. Настоящего моря - безбрежного, с приливами и отливами, вбирающими в себя силу рек и отдающими всю свою мощь океану...
Время моего праздного безделья истекло, когда я втянулся в эту неторопливую, переполнявшую меня радостью, как влюбленного подростка, жизнь. Утром я открыл глаза, прищурился, словно в них попал заблудившийся в случайном месте солнечный зайчик. Рядом спала Любовь, распластав себя на моей широкой, как арена, кровати. Она улыбалась во сне, посапывала, как ребенок. Я приподнялся на локте и долго смотрел на ее лицо, тело с притягивающей, как магнит, черной родинкой. Будто ягода смородины, родимое пятнышко лежало на ее впалом животе. Мне захотелось слизать ягоду. Но я любовался ею, затаив дыхание, боясь ее разбудить...
Я ушел на работу. А когда вернулся, в квартире уже никого не было. На столе я нашел записку: "Я уехала с Тиграном на Севан. Прости, что не дождалась тебя. Не волнуйся за меня. И не вздумай на меня обижаться! Все было замечательно. Ты мой самый лучший друг, самый родной. Приезжай ко мне в Харьков. Теперь ты должен ко мне приехать. Я буду ждать тебя. Твоя Любовь".
На столе лежала забытая Любовью пачка сигарет и зажигалка. Я курил на балконе, искусав желтый фильтр. Кашлял, давился табачным дымом, но докурил до конца, тлеющий окурок обжег мне палец. Над моей головой болтались на бельевой веревки женские трусики. Меня, словно укололи в сердце. Припомнилось, как на первом курсе она шепнула мне в ухо на паре по языкознанию: "Представляешь, я у него нижнее белье забыла..." Запросто сказала, как близкой подружке, словно не видела во мне мужчину. "Тиграну она такое не посмела бы сказать. Про забытые у меня трусики не скажет, он же для нее - настоящий мужчина, а я кто?"
Я сорвал с веревки женские трусы, выбросил с балкона, они долетели до дерева, зацепились за ветку и повисли белым флагом над моей улицей. Я казался себе жалким, как сдавшийся в плен безвольный плохой солдат...
Осенью Ереван напоминал прифронтовой город. Всюду стояли блок - посты. Танки - на окраинах армянской столицы, военные патрули - в центре. В городе был введен комендантский час. Правительство объявило чрезвычайное положение, создало военную комендатуру, передало особые полномочия военному коменданту, как во время войны. Митинги, уличные шествия, собрание были строго запрещены приказом коменданта. По городу ходили слухи, что начались облавы и аресты лидеров политической организации - комитета "Карабах". Ужесточена цензура в армянских средствах массовой информации. В агентстве "Факты" все решал не директор и не главный редактор, а некий молчун с офицерской выправкой в штатском. Я ходил на работу, как в разведку, не зная, что меня ждет. Однажды в октябре меня вызвал директор и сказал: "Сегодня утром мне позвонили и сообщили, что разбился вертолет с известными людьми на борту. Факты проверены военными, согласованы с комендантом города. Нужно подготовить официальное сообщение для публикации. Вы меня поняли? Вопросы есть?"
Вопросов у меня к директору не было. Через час информацию, подготовленную мной, передали по радио. Вечером в информационной программе армянского телевидения. А затем и в программе "Время" на ЦТ. Сообщалось, что "...вертолет, выполнявший рейс Ереван - Степанакерт, потерпел крушение. Экипаж и пассажиры погибли. На борту находились активисты движения за отделение Нагорного Карабаха от Азербайджана. Причины авиакатастрофы изучаются специально созданной правительственной комиссией".
Ночью мне позвонила Любовь. Она, задыхаясь от слез, простонала: "Тигран погиб!"
Я хотел ее утешить, успокоить, но нужные слова не находились. Вместо них в голову лезли банальности: "Не надо плакать, успокойся, я прошу тебя. Все мы смертны. У каждого своя судьба..." Каким же пустым, холодным, черствым я должен был ей казаться в те минуты, когда косноязычно пытался выразить ей сочувствие! Но ей было не до меня, она не слушала моих слов, только рыдала в трубку. Я услышал ее дрожащий голос: "У меня будет ребенок. Я не знаю, чей он - твой или Тиграна. Я три раза была замужем, хотела ребенка, но ничего не получалось. А приехала на неделю в Армению и вот. Я честно не знаю, не хочу обманывать. Ты слышишь меня? Приезжай, ты мне нужен здесь, я не смогу одна..."
Я прилетел в Харьков 7 декабря. В отпуск. Любовь встретила меня у себя дома. Она плохо выглядела. Отеки под глазами. Потрескавшиеся губы. Сгорбленная. В ночной длиной белой рубашке с торчащим выпуклым животом. Босиком. Набухшие синие вены, как толстые нити под кожей. Ногти на пальцах рук и ног с облезлым лаком. Я хотел подбодрить ее как - то, сунул ей с порога смешную зеленоглазую рыжую куклу: "Смотри, какой ты была, ее зовут Любовь, она будет напоминать тебе тебя в прошлом". "Я хочу думать о будущем, а прошлое пусть остается в прошлом..."
Вечером пришла соседка Вика. Они с Любовью пили чай на кухне, разговаривали о чем - то. Я слышал только голос Вики. Она хохотала, как в цирке. Громко советовала подруге: "Выходи за него, раз уж так получилось. А чего? Мать, даже не думай носом крутить! Мне б такого мужика, чтоб от него залететь, я б его бегом в загс затащила! От него, не от него - потом разберетесь! Не делай глупости, мать, слушай умную женщину. А не хочешь его, я у тебя мужика заберу, будешь потом локти кусать..."
Вика заглянула в комнату. Игриво попрощалась со мной, кокетливо хлопая глазками: "Не скучной вам ночи, молодые! Если что, заходите в любое время, я всегда вам буду рада, пока, пока..." Ушла, захлопнув за собой дверь.
Я смотрел телевизор, устроившись на диване. Любовь присела рядом со мной. Молчала, уткнулась в экран с отсутствующим видом. По телевизору показывали какой - то фильм про войну.
- Ты надолго приехал? - вдруг спросила она.
- А ты как хочешь?
- Навсегда.
- Ты этого точно хочешь?
- Хочу.
- Уверена?
- Хочу.
Я обнял ее, поцеловал, сказал:
- Будет так, как ты хочешь.
Экстренный выпуск новостей прервал наш диалог. Диктор поставленным голосом читал официальное сообщение: "Товарищи! Передаем официальное сообщение ТАСС. Сегодня 7 декабря 1988 года в 11 часов 41 минуту по московскому времени в Армении произошло землетрясение силой в эпицентре до 7 градусов по шкале Рихтера. В результате подземных толчков разрушены города и населенные пункты на севере страны. Почти полностью снесены дома и административные здания в городах: Спитак, Ленинакан, Степанаван, Кировакан. По предварительным данным, тысячи человек погибли, сотни ранены. На месте стихийного бедствия ведутся спасательные работы оказавшихся под завалами людей. Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев прервал свой официальный визит в США и принял решение вернуться в Москву..."
Мы смотрели оперативно снятые кадры репортеров центрального телевидения., Любовь прослезилась: "Теперь ты должен туда вернуться?"
Я ничего ей не ответил. Я думал о том, что Бог посылает на землю испытания за грехи наши, но почему он наказывает и невинных младенцев, малых детей? В чем их вина? А если Божья кара настигает и не виновных, тогда в чем правда? Любовь, словно услышала мои мысли:
- Бога нет! Если бы он был, разве бы он допустил бы это? Разве бы он не уберег Тиграна? Ведь Тигран верил в него, служил ему, как мог...
- Тигран отрекся от сана, поменял рясу на костюм, он носил крест и готов был взяться за оружие...
- Тигран был настоящим мужчиной! Он готов был воевать за свою землю, защищать свой дом, своих близких! Ты готов драться, воевать, умереть за это?
- Я не знаю.
- Ты не знаешь. А он знал! И ты судишь о нем... Не смей о нем плохо говорить, слышишь, не смей, я запрещаю тебе говорить о нем...
Она вскочила, схватила со стола цветочную вазу, разбила ее о пол. Осколки разлетелись. Она хотела выбежать из комнаты, наступила на стекло голой ступней, поранилась, подвернула ногу, упала, ударилась головой, потеряла сознание...
Я подскочил к ней, поднял на руки, положил на диван. Выбежал на лестничную площадку, позвонил в дверь Вике. Она открыла не сразу. Вышла босиком в небрежно наброшенном халате на мокрое тело с растрепанными влажными волосами.
- Что случилось? Я принимала ванну...
- Идем скорее! Нет, вызови "Скорую" срочно, она без сознания, скорее!
Ночью мы с Викой возвращались из больницы пешком. Было морозно. Под ногами лежал обледеневший снег. Она держала меня под руку. Вика шла, осторожно ступая по гололеду, в длинных модных сапожках на высоких каблуках. В короткой дубленке. В вязаной белой шапочке. Она вздыхала, глядя на меня, молчала, словно боялась сболтнуть лишнее. Я шел, как человек, сбившийся с пути. Останавливался, оглядывался, осматривался по сторонам, пытаясь найти знакомые ориентиры. Было темно. Уличные фонари тусклым светом разрезали путь. Я обморозил пальцы. Они были красными, горели, точно ошпаренные кипятком. Автомобили ползли по заснеженной мостовой с ослепляющими фарами. Редки прохожие, как тени мелькали мимо нас.
Я не знаю, как это произошло. Не помню подробностей. Все было, как во сне. Утром меня разбудила Вика в своей постели. Открыв глаза, я удивленно посмотрел на нее. Мне хотелось встать и бежать. Но я не сдвинулся с места. Она улыбалась, гладила меня по голове, целовала, делала все, что хотела...
Потом мы лежали, смотрели в потолок, молчали, она держала меня за руку. Я не знаю, о чем думала она. Но у меня в голове была кладбищенская тишина.
- Ты думаешь о ней? - спросила Вика.
- Она хотела назвать ребенка Александром, как своего отца.
- Врач сказал, у нее была девочка.
- Все равно. Тогда - Александрой.
- Ты думаешь, это была твоя дочь?
- Я не знаю. И она не знает.
- Это была не твоя дочь. Она залетела от того парня из Еревана, который погиб, разбился в вертолете, она с ним была всю неделю, когда ты приезжал в Харьков, помнишь? Ты ей не нужен, ты не понимаешь?
- Вот и мама мне так говорит.
- Правильно говорит твоя мама. Ты никогда ей не был нужен. А теперь, когда она потеряла ребенка...
- Что теперь?
- Теперь она будет винить тебя. Я знаю ее...
- Знаешь? Лучше, чем я?
- Лучше. Я женщина, а ты мужчина. Мужчины плохо понимают женщин. Хочешь кофе? Я принесу, не вставай.
Она принесла кофе, сигареты, пепельницу. Я хотел сказать, что не курю, что курил всего один раз и мне не понравилось. Но промолчал и закурил...
С Викой мы прожили весь мой оставшийся отпуск. Любовь выписалась из больницы. Она часто вечерами заходила к нам. Они с Викой пили чай на кухне, сплетничали. "Как у вас с ним? Ты его не обижай, подруга, а то я его у тебя обратно заберу. Он мне, как родной, хоть мы с ним и разные. Поняла, я не шучу, будешь его обижать, заберу..." - громко говорила Любовь. Потом заходила в комнату, демонстративно садилась мне на колени, целовала в губы и уходила.
А я думал: "Вика права, мужчины не понимают женщин, просто не способны понять, и в этом нет ничьей вины. Бог создал нас такими разными. Любовь не верит в Бога. Говорит, что не верит. Вика говорит, что верит. Ходит в православную церковь, ставит свечи, крестится. Но Вика не поднимает глаз, смотрит исподлобья, как насторожившаяся волчица. Разве человек с Богом в душе может не поднимать глаз, не смотреть на бездонное небо, где все тайны мирозданья скрыты от нас за бесконечным занавесом миров, планет, веков? Любовь часто поднимает глаза к небу... "
Я смотрел на Вику, а видел Любовь. Я прикасался к Вике, обнимал ее, ласкал, слышал ее голос и запах, но внутри себя чувствовал пустоту. А когда я уже стоял в харьковском аэропорту в ожидании своего рейса на Ереван, мне стало жаль Вику, и стыдно за себя, словно я приручил привязавшегося ко мне щенка, а потом бросил в холодном зимнем городе. Я вспомнил, как она спросила, глядя на меня исподлобья: "Ты вернешься?" Что я ей мог обещать, если внутри меня было холодно, мрачно, беспросветно, как в пустом темном доме с глухими стенами?
Самолет набрал высоту. Я откинулся на спинке кресла и закрыл глаза. Я хотел заснуть и проснуться на земле. Сон не приходил. В моей голове снова танцевал колдун, но он, похоже, смеялся надо мной, заставляя меня повторять чужие давно прочитанные слова: "Мое сердце - это небо..."

5.
Всю зиму и весну 1989 года я провел в командировках по разрушенным землетрясением армянским городам и селам. А лето я прожил в тесном вагончике на центральной площади Ленинакана неподалеку от полуразрушенной гостиницы. Пыль, грязь, духота, грохот. Город - сплошная стройплощадка, где днем и ночью ревут моторы строительной техники. Экскаваторы, подъемные краны, бетономешалки, грузовики...
Связь с моим информационным агентством зыбкая, как песок - то она есть по единственно доступному мне телефону в горкоме партии, то ее нет. Здание аварийное. Каркас устоял, но крыша и стены - в глубоких трещинах, коммуникации повреждены. Я собирал информацию, мотаясь с утра до ночи по разным строительным объектам. Если удавалось дозвониться до редакции, диктовал в трубку добытые факты - предельно лаконично и быстро. А каждое утро приходил на автобусную остановку с пакетом своих информационных сообщений и событийных репортажей, передавал водителям, которых встречал кто - то из сотрудников агентства. Часто приезжали мои коллеги из разных городов Союза. Я охотно делился с ними информацией, помогал им найти нужных людей для интервью, показывал им город, как абориген. У меня складывались хорошие отношения и с местными жителями, и с приезжими строителями.
В августе в Ленинакан приехала многочисленная группа строителей из Харькова. А с ними - харьковские журналисты. Они остановились в сборных коттеджах, вагончиках, каркасных палатках на территории строительного городка рядом с центральным штабом по ликвидации последствий землетрясения. Я пришел туда, прошагав по грязи ни один километр. Меня встретили приветливо. Пригласили на полевую кухню под брезентовым навесом. Усадили на табуретку за самодельный грубо сколоченный деревянный стол, напоили чаем, угостили сигаретой. Я общался с бригадой ремонтников. Они должны были наладить водоснабжение, восстановить водопровод во втором по величине армянском городе. "У нас в Харькове вода подается бесперебойно. В других городах - по графикам. А у нас - бесперебойно..." - хвастался пожилой прораб. "Саныч, кончай брехать! Когда это у нас было - бесперебойно? Трубы старые, при Сталине в последний раз трубы меняли! То и дело дыры латаем, как прорвет, так и латаем..." - спорил молодой бригадир. "А как ты хотел? Чтобы не латать? У тебя бригада комсомольская, ты и должен дыры латать. Мы свое в комсомоле залатали..."
- Может, чего покрепче выпьем, славяне? Мы же не турки, чтобы за приезд водочки не выпить!
Я узнал его по голосу за моей спиной. Это был Савельев. Голос у него был редкий, узнаваемый. Как у Высоцкого...
Он подошел к столу, поставил запечатанную литровую бутылку импортной русской водки с этикеткой "SMIRNOVKA". Савельев нашел табуретку под столом. Присел рядом со мной, потрепал меня по плечу, радостно захрипел:
- Где бы мы еще с тобой встретились! Помнишь, как мы на танкере с нефтью, как на бочке с порохом плыли? Ты надолго приехал или как?
- Я уехал из Баку. Вы же знаете, Петр Петрович, война...
- Какая война?
- За Карабах...
- Комсомол стаканы принесет, выпьем по первой, я анекдот про вашу войну расскажу.
Бригадир принес три граненых стакана. Савельев поднял брови, посмотрел на бутылку, на бригадира.
- Нас же четверо, ты три стакана принес...
- Я днем не пью, мне работать еще надо.
- А что здесь пить? Мы же символически, за приезд. Литр на четверых - детская норма...
Бригадир открыл бутылку, наполнил три стакана. Ушел. Вернулся через несколько минут с кружкой и тарелкой соленых огурцов. Налил себе полкружки, понюхал, спросил:
- За что пьем?
- Другое дело, комсомол! Теперь видно, что ты наш человек, нормальный русский парень. За приезд, славяне!
Все залпом выпили, взяли по огурцу, занюхали, заели. Бригадир съел свой огурец целиком. Савельев ухмыльнулся:
- Комсомол, мы же выпить хотели, а не поесть. Не делай культа из закуски. Так тебе огурцов не хватит...
- А мы еще будем пить? Мне уже хватит. Мне еще работать надо.
Савельев махнул рукой: дескать, комсомол, что с него взять!
- Петр Петрович, какой анекдот про войну? Вы хотели рассказать анекдот, - сказал я повеселевшим голосом. Водочка растеклась по жилам, разгорячила кровь, подняла тонус.
- Анекдот? Какой анекдот? Да, анекдот про черно..., про Карабах. Мне его в Москве рассказали недавно, я в Москву на совещание редакторов региональных изданий ездил, Горбачев выступал, Лигачев, кто еще из новых вождей? А старых вождей и не осталось! Хотя Лигачев давно в Кремле сидит, я его помню... Анекдот мне редактор из Нижнего Новгорода рассказал. Мы с ним подружились, он тоже в Москве учился, как я. Только я раньше, он моложе меня лет семь. Комсомол, наливай! Между первой и второй долгих пауз не делают, здесь тебе не МХАТ, твою мать!
Бригадир с разливом справился ловко. И себе не забыл плеснуть в кружку.
- Говори, прораб, твой черед тост говорить, - поднял стакан Савельев.
- Я за то, чтобы мы помогли пострадавшим от землетрясения, чтобы вода у них была, крыша над головой поскорее...
- Поможем, сделаем, - сказал бригадир, чокнулся с прорабом и выпил, взял огурец, понюхал и вернул на место, положил в общую тарелку.
- Молодец, комсомол, быстро учишься у старших товарищей, - засмеялся Савельев, выпил, вдохнул и выдохнул воздух, даже не взглянув на тарелку с закуской.
- Так я не рассказал анекдот. На Красной площади митингуют, орут, дерутся черно..., ну, вы поняли. Кричат одни на азербайджанском, другие на армянском языках...
- Они что уже до Красной площади добрались? - спросил прораб.
- Ты чем слушал, Саныч? Это же анекдот, тебе русским языком сказано, - отреагировал раскрасневшийся бригадир.
Савельев продолжил:
- Подходит еврей к русскому спецназовцу спрашивает: "Простите, а что они кричат, почему дерутся, нельзя ли немного тише, здесь же Ильич в мавзолее отдыхает, они не понимают, человек революцию сделал, устал, что им надо на Красной площади?" Спецназовец отвечает: "Они наш Карабах не могут поделить..." Еврей удивился: "Зачем им Карабах? Если уж требовать, то лучше Сочи!"
Все расхохотались. Кроме меня. Мне не было смешно. Было даже обидно. Я хотел объяснить Савельеву, что Карабах - это армянская земля, что за эту землю отдал жизнь мой далекий предок - полковник армии Петра 1, защитивший карабахских армян от турецких янычар, что у армян и русских неразрывные исторические братские узы... Но Савельев сам налил всем по полной, и воскликнул, как призыв: "За то, чтобы не было войны!" Мы выпили, закусили солеными огурцами. А когда Савельев налил еще, прораба и бригадира за столом уже не было.
- Где комсомол, ты не видел? - спросил меня Савельев.
- И Саныча нет, прораба, а я хотел с ним интервью сделать...
- Лучше со мной сделай интервью, я тебе на любой вопрос лучше Саныча отвечу.
- А что? Вы же вместе из Харькова приехали, я могу и с редактором харьковской газеты интервью сделать, как коллега с коллегой.
Я чувствовал перемену в своем состоянии, понимал, что в моем организме происходит химическая реакция под воздействием спирта, но я не отдавал себе отчета в том, что теряю самоуправляемость и самоконтроль. Я испытывал потребность в комфортном для меня русскоязычном общении. И мне было уже не очень важно с кем, и на какую тему общаться. Главное, чтобы на родном русском языке.
Бригадир пришел через час. С бутылкой "Столичной", пахнущей керосином. Вскоре появился и прораб с двумя пачками "Авроры", с "Пшеничной" и палкой колбасы твердого копчения.
Пили много, долго, съели всю закуску - соленые огурцы с колбасой. Савельев хвалил импортную водку из опустошенной литровой бутылки, критиковал отечественного производителя, философски размышлял о пользе русского национального напитка и о том, почему он не доверяет трезвенникам.
- С тобой бы я в разведку пошел, - сказал он мне.
- А со мной? Я же твой земляк, Петрович, ты забыл? Я хоть и простой прораб, но в армии танкистом был...
- Я с вами - в разведку, мужики! Куда партия, туда и комсомол! Я тоже в армии служил в этом, как его, забыл, как называется... О! Вспомнил, в охране. Мы охраняли...
- Что охраняли? - спросил я.
- Все охраняли, что надо, то и охраняли - государственная тайна! Не могу сказать, не обижайся, а тебе зачем, ты же не шпион...
- Комсомол, если ты будешь моего коллегу шпионом называть, мы тебе больше не нальем! - пригрозил Савельев.
- Не нальете? Ну и не надо. Я сам налью.
Бригадир налил себе, выпил, подставил руки под лицо, уронив голову на стол, засопел и захрапел.
- Пусть поспит комсомол. Молодой еще...- понимающе заметил прораб.
- Он тоже молодой, - показал на меня рукой Савельев, как учитель на примерного ученика.
- Он журналист!
- Это ты точно подметил, Саныч! Давай за нас, за журналистов!
Потом Савельев уже говорил сам с собой, не обращая внимания ни на меня, ни на прораба. Мы слушали длинную лекцию Савельева об истории "величайшего изобретения - русской водки". Петр Петрович говорил: "Менделеев со всей его таблицей не был бы великим химиком, если бы ни "нахимичил" оптимальный состав водки, не додумался бы до крепости в 40 градусов - не больше и не меньше. Ровно сорок градусов. Горбачев с Лигачевым сделали большую политическую ошибку, я считаю. Этого им народ уже не простит! Они на святое руку подняли, водку хотели запретить, потом, правда, вовремя одумались, поняли - нельзя так с народом! Это же все равно, что в душу русского человека плюнуть, кто такое простит? Никто не простит, не стерпит. Обиду затаит и отомстит..."
Я проснулся на спальном мешке, лежавшим на полу в деревянном вагончике. Вытянул руки. Пальцы дрожали, как у старика. Я с трудом поднялся на ноги. Вышел. Ноги не слушались, шли по земле, как по бревну над пропастью...
Я остановился, осматриваясь, как сапер на минном поле. В ста шагах от меня стояло двухэтажное здание из красного туфа - единственное уцелевшее поблизости сооружение выше одного этажа. Я пошел на красный цвет. Перед входом чуть не столкнулся с Савельевым. Он был гладковыбритым, надушенным мужским одеколоном, в чистой цветной рубашке с короткими рукавами, черных вельветовых джинсах, начищенных кремом туфлях. Савельев выглядел свежим, бодрым, веселым. Я смотрел на него, открыв рот, будто увидел чудо света - утонувшую Атлантиду или Ноев ковчег. Я открыл рот, хотел ему что - то сказать, но язык, словно прилип и засох во рту.
Савельев протянул мне руку, я посмотрел на нее, не закрывая рта. Он рассмеялся.
- Ты живой? Пойдем, я тебя вылечу.
Мы сидели за тем же столом, на том же месте. Я выпил полстакана водки, полбанки рассола и почувствовал облегчение. Потом мы уехали с Савельевым в Ереван. Я пригласил его в гости, пообещал показать столицу Армении и проводить в аэропорт.
"Согласен. Материал я собрал для своей газеты. Могу и Ереван посмотреть перед отъездом. Ты где в Ереване живешь? Я тебя не стесню?" "Не стесните, Петр Петрович. У нас с мамой на двоих три комнаты. Но она редко бывает дома. Ездит в командировки, она известный фотохудожник..."
Рейсовые автобусы отправлялись с городского автовокзала в армянскую столицу в течение дня через каждые три часа. Мы выехали до обеда и к ужину были в Ереване. По дороге я рассказывал Савельеву все, что знал об Армении. Он слушал внимательно, не перебивал, не задавал вопросов, как любознательный турист опытного экскурсовода.
"Армения - маленькая, но древняя. Она отмечена на картах крупнейших историков и географов древности наряду с Сирией и Персией. После распада империи Александра Македонского возникли армянские царства: Великая Армения, Малая Армения и Софена. При Тигране втором Великая Армения превратилась в крупное государство, простиравшееся от Палестины до Каспийского моря. Тигран был разбит римлянами и лишился всех завоеваний... Армения - первая страна, принявшая христианство в качестве государственной религии, современные исследователи относят это событие к периоду между 314 и 325 годами..." - рассказывал я.
- А ты верующий? - спросил меня Савельев.
- У каждого человека должна быть вера. Без веры и страха нельзя, человек перестает быть человеком без веры и страха...
- Страха? Ты думаешь, страх помогает сохранить человечность? Откуда тогда берутся доносчики, предатели? Страх ведь был всегда. И сейчас люди боятся, они привыкли бояться...
- Страх был, но не было веры.
- Ты думаешь, не было? А вера в коммунизм, в светлое будущее, в рай на земле? Это ведь тоже была религия. Другая, но религия. И вождь, как бог на земле...
- Петр Петрович, Каспий тоже вроде бы море, но не настоящее, озерное без связи с океаном... Так и религия, придуманная безбожниками... Она похожа на Каспийское не настоящее море - утонуть можно, доплыть до океана нельзя...
- Мы с тобой доплыли только до не настоящего острова, помнишь? - расхохотался Савельев.
- Долетели на вертолете, забыли? Плыли мы в обратном направлении на танкере.
- Да, ты прав, помню. Ты уехал из Баку, когда началась вся эта история вокруг Карабаха?
- История - точное слово. Она продолжается и чем закончится, не знает никто. Но крови еще прольется немало, я думаю.
- Почему ты так думаешь?
- За землю всегда приходится платить кровью...
- Хрущев подарил Украине Крым, и никакой крови не было.
Я показал ему очертание горы за автобусным окном. Оно просматривалось сквозь дымчатую пелену облаков:
- Мы проезжаем высокую скалу, что вдали за полем, видите?
- Вижу.
- Это гора Арарат. Она в Турции.
- Я знаю. Это армянская гора.
- Да, она была армянской. И Карабах был армянским. Ленин подарил Карабах Азербайджану... Одни вожди собирают свои земли, другие раздают чужие... Одни строят государство, другие разрушают... Одни служат своему народу верой и правдой, другие его предают...
Савельев посмотрел на меня так, будто мы с ним договорились о заговоре:
- Много предателей, никому верить нельзя. У нас в Харькове секретари обкома партии в церковь, как на работу стали ходить. Стоят перед иконами, свечи зажигают, проповеди слушают, а сами перекреститься, как следует, не умеют. Смотреть противно! Страха, говоришь, в людях нет? Страха хватает, веры не осталось - вот в чем наша беда...
Мы приехали на ереванский автовокзал. Я хотел взять такси. Но Савельев остановил меня. Сказал: "У нас всего по одной сумке, на общественном транспорте доберемся. Метро мне покажешь? Я хочу с харьковским метрополитеном сравнить..."
Я не стал ему объяснять, что до моего дома на метро не доедешь, что ближайшая станция от моей улицы с аллеей яблоней - "Площадь Республики", а от нее надо пройти пешком примерно три троллейбусные остановки. Проще сразу - на троллейбусе и потом полквартала пройти пешком между яблоневыми деревьями, как часовыми. Одно ветвистое дерево стоит под моими окнами, я вспомнил, как швырнул с балкона белые трусики, повисшие на ветке, словно на флагштоке в тот день, когда ушла Любовь... "Где она сейчас? С кем? Как живет? Она могла родить мне дочь... Мне? Да, мне и себе, нашу дочь. Тиграна больше нет..."
- Что ты решил? Как мы едем, на метро? - спросил Савельев, достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, - закуривай, покурим и поедем.
Мы стояли, курили его сигареты и каждый думал о своем. О чем думал Савельев? Я не знаю. По его лицу было видно, что он был чем - то обеспокоен. Но он молчал, а я не спрашивал. Я мысленно был в Харькове. Я вспоминал Любовь...
Мы доехали на троллейбусе до метро. Спустились вниз по лестнице, сели в вагон, проехали до станции "Давид Сасунский", вышли.
- Сейчас посмотрите эту станцию, и поедем обратно на "Площадь Республики".
- Зачем? - удивился Петр Петрович.
- К моему дому ближе от той станции. Вы хотели посмотреть метро, я решил показать мою любимую станцию.
- Красивая. Сколько в Ереване станций?
- Пока всего десять, но еще две строятся.
- Мало для республиканской столицы. У нас в Харькове больше. Приедешь к нам, сам увидишь. И город у нас больше. Харьков тоже был столицей, первой столицей Украины...
- Я знаю, я был в Харькове, мне все рассказали и показали...
- Был? А почему мне не позвонил? Я же тебе свою визитку дал, помнишь? Там...
- Помню. На танкере. Я к девушке приезжал...
- Какой девушке? У тебя в Харькове есть девушка?
- Любовь...
- Любовь? Девушки у нас - красавицы! Женись, оставайся, я тебя на работу возьму в свою газету. Ты парень толковый, я тебя знаю. Харьков - город сложный, бывшая казацкая вольница при Екатерине второй, к нам со всей Российской империи съезжались люди отчаянные, дерзкие... Века прошли, традиции остались... Но ты не бойся, сильных людей, волевых, знающих, чего хотят - таких Харьков уважает. Да и я тебе помогу, а я - не последний человек в Харькове, в горкоме партии заведующим отделом работал до того, как стал редактором...
- Почему из горкома ушли?
- Не мое это, не умею перед начальством прогибаться, противно мне...
Вспомнилось, как Любовь сказала после своего первого развода: "Оказалось, что футбол - это не мое..." Я не сдержал улыбку. Савельев понял по - своему, отреагировал:
- Ты зря улыбаешься. Думаешь, если я стал главным редактором партийной газеты, то обязательно прогибался перед начальством, облизывал, интриговал, как некоторые? Ошибки у меня были, не скрою, а у кого их не было? Ленин и тот ошибался! Но я подлостей никому не делал, другие мне делали, а я не делал! Я людям старался помогать, тебе помогу, если надо будет, ты мне не веришь?
- Верю. Вы зря так волнуетесь, Петр Петрович, кричите тоже зря, на нас уже люди смотрят. А я не хотел...
Я хотел сказать ему, что улыбался, вспомнив Любовь, что я вряд ли приеду в Харьков, что там меня никто не ждет, никому я там не нужен, что Любовь - моя однокурсница, у которой своя жизнь...
Но вслух я произнес, пришедшие на ум русские слова из армянской эпической поэмы народного поэта: "Хоть в яму брошен будь Давид, будь тяжким жерновом накрыт, как ныне, молнией - мечом Давид Сасунский вас сразит. Бог весть, при встрече боевой кто пораскается в тот час: мы - в грозный вышедшие бой, иль вы напавшие на нас!"
Савельев посмотрел на меня пристально, сказал:
- Ты меня не перестаешь удивлять. Столько всего знаешь, а сидишь в каком - то агентстве, мотаешься по стройкам, дышишь пылью. Приезжай в Харьков, я дам тебе отдел культуры, а со временем своим замом назначу, оформим тебя, как приглашенного специалиста, пропишем в городе, квартиру дадим вне очереди, я пробью в горкоме, обещаю!
Он протянул мне руку:
- По рукам? Подумай!
Я пожал ему руку, ответил:
- Подумаю.
Наш приход не был неожиданностью для мамы. Я предупредил ее по телефону, что приеду с товарищем на два дня. Повезло, дозвонился с первой же попытки из приемной начальника штаба харьковских "ликвидаторов", как называли себя строители в зоне землетрясения. Но она была удивлена, что мой товарищ по возрасту годился мне в отцы. Я их представил друг другу: "Мама - фотохудожник, я говорил, ее знают не только в Армении, у нее выставки по всему Союзу и за рубежом: в Польше, Чехословакии, Болгарии... А Петр Петрович Савельев - главный редактор газеты в Харькове, приехал в командировку в Армению. Мы с ним давно познакомились, он в Баку приезжал..."
За ужином мама спросила:
- Петр Петрович, какие впечатления об Армении? Как идут дела в Ленинакане, строится город? Я была там сразу после землетрясения, мы - группа творческих работников собрали и отвезли туда помощь пострадавшим...
- Город восстанавливают потихонечку, там работы - непочатый край, что и говорить! А впечатления? Вот посмотрю Ереван... Мы завтра собирались на экскурсию, хотите с нами?
- Спасибо. Но у меня дела, я, к сожалению, не смогу. Ешьте долму, я еще принесу, погорячее, эта уже остыла...
- Не беспокойтесь, мне уже всего достаточно. Все великолепно. Особенно ваша долма и гранатовая армянская водка, я такую в первый раз пью...
- А долму раньше пробовали?
- С виноградными листьями? Нет, не приходилось. Голубцы ел часто, с листьями капусты, знаете?
- Ваша жена готовит голубцы? Я напишу для нее рецепт долмы, хотите?
- Напишите. А виноградные листья мы и в Харькове найдем...
- Где найдете?
- У нас в Харькове армян много, целая диаспора армянская, я их председателя хорошо знаю. Он работает директором крупного торгового предприятия, его зовут Грант Александрович. Его и в Армении знают. Абрамян - знаете такого? Он однажды ко мне со свои знакомым из Еревана приходил в редакцию, просил сделать с его гостем интервью и опубликовать в нашей газете.
- Помогли? - спросила мама
- Интервью они сами подготовили, пресс - секретарь Абрамяна подготовила. Она с ними пришла, ее Люба зовут, красивая!
Мы с мамой переглянулись. Он это заметил.
- Вы ее знаете? А, я, кажется, догадался, Люба, Любовь...
Он наполнил наши рюмки гранатовой водкой, радостно воскликнул:
- За это надо выпить! Как же я сразу не догадался? Люба, Любовь - это твоя девушка в Харькове, правда? Красавица! Хоть на первую полосу - портрет! Хоть на выставку! В Харькове много красавиц, но Любовь - самая красивая!
Мама философски заметила:
- Красоту с лица не пить...
Она встала, сказала:
- Приятного аппетита, Петр Петрович. Вы можете располагаться в гостиной на диване, чувствуйте себя, как дома, а мне пора спать, завтра у меня много работы, трудный день.
Савельев поднялся на ноги, ответил:
- Спасибо. Спокойной ночи. Все было очень вкусно, замечательно. Вы - прекрасная хозяйка! Красивая молодая женщина и прекрасная хозяйка. Если бы я не знал, что это сын... - он кивнул в мою сторону, - если бы я не знал, подумал бы, что брат... Вы с ним смотритесь, как брат с сестрой, правда...
Маме комплимент понравился. Она действительно выглядела намного моложе своих лет, но не настолько...
Она пошла спать. А я спросил Савельева:
- Вы не рассказали до конца, чем закончилась эта история?
- Какая история?
- Вы напечатали интервью с Тиграном?
- Ты знаешь его имя?
- Мы были знакомы, он погиб, разбился в вертолете, летел в Карабах...
- Да, он рассказывал мне про Карабах...
- Что там люди готовы воевать, он тоже готов воевать, он так мне и сказал. Я прочитал интервью, позвонил Абрамяну и сказал ему, что могу опубликовать, но убрав несколько опасных моментов...
- Он согласился?
- Нет. Он сказал, что готов заплатить редакции за публикацию по рекламным расценкам, но материал должен быть опубликован в полном объеме, без редакторских правок.
- Вы не согласились, я угадал?
- А тут и гадать не надо. Я не мог согласиться, если бы и захотел. Меня бы в лучшем случае уволили, исключили из партии за разжигание национальной розни, а могли инкриминировать уголовную статью. А девушка у тебя лучше всех, я бы и ее в свою газету взял, если бы она пошла. Абрамян, между нами говоря, человек скользкий, я давно с ним знаком о нем разные слухи в городе ходят...
- Какие слухи?
- Говорят, он с криминалом связан. Один раз его даже пытались привлечь, в прокуратуру вызывали на допросы по делу одного убийства. Директора рынка убили в Харькове, он с ним был хорошо знаком, дела у них были какие - то общие, мутное дело, так ничего и не выяснилось. Абрамян вышел сухим из воды, хотя его подозревали к причастности к преступлению, как одного из возможных организаторов. Такой вот этот Абрамян не простой армянский перец. Твоей девушке бежать от него надо...
- Она не моя девушка. Вы меня не так поняли. Она моя однокурсница, мы вместе в Университете учились. Она тоже из Баку. Замуж вышла в Харькове, развелась... Долго рассказывать, да и незачем. Мы с ней всегда были друзьями.
- Были? А сейчас не друзья?
- Сейчас не знаю. Я с ней давно не виделся, не общался, ничего про нее не знаю. Раньше мы часто созванивались. Потом как - то перестали. Я ей хотел позвонить...
- Что мешает? Позвони прямо сейчас... Можешь ей сказать, что я ей работу в газете предлагаю, хочешь я сам скажу?
- Не знаю. Позвонить?
Я подошел к телефону. Набрал номер. Думал, если с первого раза не дозвонюсь, если междугородняя линия, как обычно будет занята, заказывать разговор не буду. Но на другом конце провода подняли трубку. Мужской голос с едва слышным армянским акцентом пробасил:
- Алло, слушаю, говорите...
- Любу можно?
- Кто спрашивает, она занята, не может подойти...
- Кто это? Мне Любовь нужна. Я туда попал?
- Слушай, любовь всем нужна, мне тоже нужна, но нет любви, понимаешь? Нет любви, бога тоже нет, веры нет, правды нет, понимаешь?
- А что есть?
Я услышал женский голос: "Грант, кто это? Дай мне трубку!"
Это была Любовь, она спросила, словно почувствовала, что это звонил я:
- Привет, куда ты пропал? Я тебе звонила, твоя мама сказала мне, что ты живешь теперь в Ленинакане, в Ереване бываешь редко. Она сказала, что в Ленинакане у тебя нет телефона. Я бы тебе позвонила, я не такая гордая, как ты.
- Я не гордый. Кто там у тебя? Твой шеф?
- А ты опять ревнуешь? Не ревнуй, не надо. Давай не будем ворошить прошлое. Не надо. Пусть прошлое останется в прошлом. Мы ведь можем быть просто добрыми друзьями? Я бы хотела этого. Знаешь, старых друзей нельзя терять, новых уже не будет...
- А твой шеф? Он тебе не друг? Кто он тебе?
- Лекарство от одиночества...
- Ты с ним живешь?
- Ему есть с кем жить, хватит об этом. Я сама разберусь! Твоя Вика не дождалась тебя, замуж вышла. Ты не знал?
- Нет. Рад за нее.
- Она переехала к мужу. Свою квартиру сдала каким - то студентам иностранным. У нас тут по соседству теперь три квартиранта - арабы. Поговорить, посплетничать не с кем. Я этих арабов боялась, думала, приставать будут.
- Поэтому армянина привела? Он там тебя от арабов охраняет?
- Откуда ты знаешь, что он армянин?
- Я много чего знаю. Я, может быть, в Харькове буду жить скоро, посмотрим. Меня на работу пригласили...
- Правда? Здорово! Приезжай. Мы будем часто видеться, дружить...
- Ты говорила, я могу у тебя пожить, если приеду...
- Приезжай, живи сколько хочешь, сколько понадобится. Ты же мне не чужой! Комнату и ключи от квартиры я тебе обещаю.
- И все?
- Все. Я не хочу больше вспоминать того, что случилось. Я тяжело это все пережила...
- Я виноват?
- Я сама во всем виновата. Не надо было...
- У нас мог быть с тобой ребенок. Все было бы иначе.
- Не мог. Это был бы мой ребенок, но твой бог, если он есть, мне его не дал...
- У тебя еще все может быть, у нас с тобой. Мы оба молоды, подумай, Любовь...
- Нет любви, и бога нет, и веры...
- А что есть?
- Страх, есть только страх...
- Чего ты боишься?
- А тебе не страшно жить? Люди боятся смерти, не знают о ней ничего, потому и бояться. Ты боишься смерти? Скажи, чего ты боишься?
- Я не думал об этом.
- А ты подумай, ты же умный. Ты всегда был самым умным на курсе, я помню. Помнишь, как ты написал мне шпаргалку по языкознанию, и я сдала зачет? Как ты угадал тогда...
- Я люблю наблюдать за людьми, изучать их, мне казалось, что я хорошо изучил педагога по языкознанию...
- Ты не ошибся...
- Да я угадал с цитатой Белинского... А ты ошиблась с Клеопатрой, помнишь? Она и не думала сближаться со мной, она была не настоящей Клеопатрой, она выбрала худшего парня на факультете Тимура Мамедова...
- Тимура? Она с ним спала? Вот это новость! Как я пропустила тогда такое? Откуда ты знаешь? Это точно? Почему я не знала это про Амину?
- Тебе тогда было не до нее, у тебя была тогда новая любовь, помнишь?
- Не помню. Кто тогда у меня был? Неважно. Не хочу вспоминать. Да подожди ты. Уже уходишь, Грант? Жена волноваться будет? Я понимаю. Иди, раз надо. Извини, это я не тебе...
- Я догадался, что не мне. Жена его дома заждалась? Зачем тебе женатый?
- Для здоровья и вообще. Грант хороший человек. Приедешь, я тебя с ним познакомлю. Он мне помогает по жизни, и тебе поможет...
- Я обойдусь без его помощи. Мы с ним по телефону уже познакомились, он мне уже не нравится...
- Тебе все мои мужчины не нравятся, разве не так? Ладно, не хочу тебя разорить, мы уже наговорили на ползарплаты?
- Женская логика - платить мне, а ты считаешь свою зарплату...
Она засмеялась:
- Я же женщина! Настоящая женщина, правда?
- Правда, ты настоящая! До встречи, Любовь!
Утром мы с Петром Петровичем отправились на экскурсию по городу. Я купил два билета на привокзальной площади, мы сели в автобус с экскурсоводом и поехали. В автобусе было с десяток экстравагантно одетых иностранцев с переводчиком, молоденькая парочка с московским говором и один седой старик с армянскими глазами. "Зачем ему экскурсия, он же местный? Или приезжий? Если он приехал к родственникам, они бы его одного не отпустили, в Армении так не принято, гость послан Богом, его надо ублажать, заботиться о нем, сопровождать. Любовь говорит, Бога нет! И этот ее армянин так говорит. Какой он армянин, если у него нет ни любви, ни веры? А у меня? Любовь с ним, но у него нет ни любви, ни веры, а у меня есть... Кто этот старик? Откуда он? Один..." - думал я, когда автобус тронулся и салон наполнился радостными голосами иностранных туристов. Они напевали хором "Марсельезу", жизнерадостный толстяк, стоя возле кабины водителя, вдохновенно дирижировал, как на большой сцене. Русская парочка целовалась, обнималась, улыбалась, подпевала французам. Старик, сидевший возле передних дверей, сосредоточено смотрел в окно своими большими печальными карими глазами.
- Куда мы едем, ты знаешь маршрут? - спросил меня Савельев.
- Вам будет интересно. Сейчас экскурсовод нам все расскажет.
Экскурсоводом оказалась молоденькая молодая симпатичная блондинка, говорящая на чистом русском языке и я подумал: "Так не бывает! Не может в Ереване даже русская девушка говорить без акцента! Она точно приезжая, из России. Но что она может рассказать про Ереван?"
Экскурсовод взяла в руки микрофон, поздоровалась, представилась, пожелала всем приятного путешествия, обещала, что всем будет интересно и начала свой рассказ о Ереване: "Столица Армении - Ереван расположен на левобережной части Араратской долины, если ориентироваться по руслу реки Аракс. Это крупнейший по численности город нашей республики..."
Меня озадачило это ее - "нашей республики..." Как я выяснилось, не меня одного, Савельев шепнул мне в ухо: "Она местная, никогда бы не подумал с ее безукоризненной русской речью, произношением...У нас в Харькове многие так чисто не говорят по - русски, как эта ереванская девушка..."
Экскурсовод продолжала удивлять, она обратилась к иностранцам на французском языке, оставив переводчика временно без работы. Французы восхищенно захлопали в ладоши, закричали. Беседа по - французски продлилась минут пять. Девушка улыбнулась, сказала французам: "Мерси!" И перешла на русский: "Я уточнила у наших гостей из Франции не слишком ли быстро я говорю, успевает ли переводчик за мной, все ли они понимают и в каком темпе мне рассказывать. Еще я спросила их о том, есть ли у них предпочтения, о чем бы они хотели узнать в Ереване подробнее, что интересует больше - история, сегодняшний день или перспективы..."
Старик грустно посмотрел на девушку и произнес на армянском языке несколько фраз, смысл которых я перевел Савельеву: "Дочка, разве ты можешь знать о перспективах древнего города, пережившего нашествия врагов, стихийные бедствия, геноцид? Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет. А я все эти годы жил в надежде увидеть Ереван, Армению, Родину моих предков. Я родился в Париже в семье беженцев из Вана. Они были спасены французским "Красным Крестом" во время геноцида в 1915 году, их вывезли и отдали в приют для детей - сирот... Ты меня понимаешь, доченька?" Девушка ответила на плохом армянском, сопоставимом с моим: "Я поняла. Я пока плохо говорю на армянском, но уже понимаю, меня свекровь учит, муж, родственники мужа помогают. Я недавно приехала из Курска, муж на заработках был в Курске, он у меня хороший строитель, руки у него золотые, сейчас в Спитаке работает строителем по вахтенному методу. Приезжает на выходные, я к нему иногда приезжаю в Спитак, у него там вагончик свой шестиметровый. Нам хватает, с любимым везде хорошо. Человеку что еще нужно для счастья, если у него есть любовь, вера и надежда? В Армении все это есть у людей. И у меня в Армении все, как у людей, не больше и не меньше, я здесь чувствую себя счастливой, не смотря ни на что..."
Я вспомнил, как Любовь сказала: "Бога нет, любви нет..."
Старик понимающе закивал головой.
Девушка опять заговорила по - русски. Она гордо произнесла: "Ереван - важнейший политический, экономический, культурный и научный центр СССР. Его площадь - 300 квадратных метров, население составляет более 1 миллиона человек, с 1981 года в городе работает метрополитен..."
Мы приехали к Цицернакаберту - памятнику жертвам геноцида. Стела высотой 44 метра упирается острием в небо и по замыслу архитекторов этого сооружения символизирует волю армянского народа к возрождению. Рядом со стелой находится постамент - конус, образованный двенадцатью большими каменными плитами. В центре конуса, на глубине 1,5 метров горит вечный огонь... А рядом со стелой стоит стометровая Стена траура с названиями городов и деревень - последний скорбный путь депортированных и уничтоженных во время геноцида армян...
За пару часов мы успели осмотреть памятники архитектуры в центральной части города, панораму Еревана, монумент "Мать - Армения"...
Русская девушка - экскурсовод увлеченно с любовью рассказывала нам: "Ереван или, как его еще принято называть - Еребуни, был основан в 782 году до нашей эры царем Урарту - древнего армянского государства Аргишти первым. Во время раскопок в городе была найдена каменная плита, на которой было высечено: "Во имя бога Халды, я, Аргишти - сын Менуа, построил замок сей и назвал его Еребуни..."
После экскурсии я повел своего гостя в картинную галерею. Она располагалась на верхних этажах исторического музея - с третьего по восьмой. Савельев оказался большим любителем живописи. Он подолгу рассматривал картины армянских художников: Гарзу, Феватжяна, Оракяна. Особенно его заинтересовали две работы Вардгеса Суренянца: "Женщина - рыцарь" и "Попранная святыня" А вечером, когда мы возвращались домой, он вдруг мне сказал:
- Спасибо тебе за сегодняшний день! Ты показал мне удивительный народ, в нем столько любви и веры! Теперь я знаю, что армяне - это не наш харьковский Абрамян, они другие...
- Они? Я тоже армянин.
- Ты? Да, ты тоже армянин, но ты, как бы тебе это сказать? Мне кажется, ты не очень похож на местных армян. Ты другой. В тебе нет их жизнеутверждающей силы, уверенности в своей правде, привязанности к своим этническим корням. Ты романтик, ты хочешь верить, любить, но твоя вера и любовь с сомнениями, ты в поиске ответов на вопросы, волнующие тебя, ты не уверен, что нашел их, не знаешь, как жить дальше, ты, как остановившийся путник на развилке разных дорог, разве не так? Твоя мама, она чувствует себя здесь своей, а ты в этом городе, как чужой, я это вижу. Наш Харьков, при всей его жесткости и цинизме, подошел бы тебе больше, чем Ереван с его романтичной мононациональной культурой и ортодоксальными христианскими ценностями. Ты веришь и любишь по - своему...
- Не очень - то любите свой город Петр Петрович, если называете его жестким и циничным...
- Он такой и есть. Я живу в Харькове четверть века уже, он всегда таким был, таким и остался. За что мне его любить? Да и не знаю я, как это - любить город! Город - это не здания, не архитектура, не парки, не дороги...
- А что?
- Город - это люди. А они у нас разные, я же говорил тебе, Харьков с тех пор, как его основал казак Харько более трех веков назад, так он и стал местом притяжения беглецов со всех концов разноязыкой Российской империи. И кого только в этот город за это время не занесло! Есть уже, конечно, коренные жители в третьем, четвертом, пятом поколениях, но их мало. А их предки были - кто откуда. Человек, как дерево - ему корни нужны, чтоб не зачахнуть...
- Вас самих - то, Петр Петрович, каким ветром в город без корней занесло?
- Приехал из Рязани в Москву, поступил в МГУ на факультет журналистики, закончил и поехал по распределению работать в харьковскую газету. Думал, на пару лет, не больше, потом - в Москву...
- Почему же не уехали?
- Женился я на местной красавице. Девчата в Харькове красивые, я тебе говорил. У меня и дочка - красавица, умница, учительница в младших классах, ее Надеждой зовут... Она и есть моя надежда, а кто еще, если не она! А у тебя есть надежда? На что ты надеешься, чего хочешь, чего ждешь от жизни?
- На что я надеюсь? На Любовь!
Дома меня ждал сюрприз. У нас были гости. Мама пригласила свою подругу с дочерью. Они сидели в гостиной, рассматривали наш семейный альбом, пили кофе, разговаривали. Когда мы с Савельевым вошли в комнату, мама сказала:
-А мы вас ждали, чтобы вместе поужинать. Познакомьтесь. Моя подруга, мы с ней учились в Ереванском художественном училище, она - заместитель директора картинной галереи.
- Мы у вас в гостях сегодня были, выставка армянских художников, на мой взгляд, замечательная, - сказал Савельев, - я не специалист, конечно, но живопись люблю.
- А что вам особенно понравилось? Видели картины Айвазовского? - спросила заместитель директора.
- Айвазовского я и в Феодосии видел, и в Харькове. А с творчеством Суренянца не был знаком, впервые увидел его работы сегодня, это великий мастер! Портрет женщины в рыцарских доспехах, верхом на боевом коне - это символ многострадальной Армении, готовой защищать свою честь и свободу...
- Вардгес Суренянц тоже жил в Крыму. Учился в Москве. Мы видели его поздние работы. А начинал он, как пейзажист, - пояснил я.
- Ваш сын - ходячая энциклопедия, он все знает, удивительно образованный молодой человек, - обратился Петр Петрович к моей маме.
Она с нескрываемой гордостью ответила:
- Он с отличием закончил Университет! Если армянин смог закончить с отличием Университет в Баку, он может стать академиком в любом городе.
- Вы хотите стать академиком? - спросила меня девушка, сидевшая за столом.
- Это Зара, она в педагогическом учится, дочь моей однокурсницы Эммы Аваковны, - представила мама гостей.
- Очень приятно, меня зовут Петр Петрович, - сказал Савельев.
- Вы мне не ответили. Вы хотите наукой заниматься? - настаивала Зара, разглядывая меня с ног до головы, как кобеля в зоомагазине.
"Девочке замуж - невтерпеж! Ей лет восемнадцать - девятнадцать, она наверняка еще девственница с кучей девичьих страхов и комплексов, привитых патриархальным армянским воспитанием, а природа требует подчиниться инстинкту..." - подумал я, а вслух произнес:
- Энштейн не был отличником учебы, но создал "Теорию относительности". Благодаря Энштейну мы знаем, что все познается в сравнении. Я - личность вполне заурядная по сравнению с Энштейном, в науке посредственностей без меня хватает...
- Он себя не ценит, у него заниженная самооценка! - возмутилась мама, - его первый сборник стихов...
- Стихов? - оживилась Зара.
- Я тебе говорила, что сын моей подруги - талантливый поэт, это вот он и есть, а ты что думала, ты думала, я преувеличиваю? - завизжала Эмма Аваковна.
- Я не знал, что ты еще и поэт, - пробубнил Савельев.
- Я вам все покажу, принесу и покажу! - засуетилась мама.
Она быстро вышла из гостиной и вернулась с моей тоненькой книжкой "Дневник моих чувств", выпущенной в Баку несколько лет назад. Мама отдала стихотворный сборник Заре со словами: "Доченька, ты пока почитай, а мы с твоей мамой займемся сервировкой стола, ужинать пора!"
"Мама решила форсировать события, от смотрин перейти сразу к решительным действиям по организации моей женитьбы на дочери своей однокурсницы. Мое мнение ее уже не интересует? Доченькой Зару называет! Пора делать ноги! Вот махну в Харьков с Савельевым завтра! Билет - не проблема, в Харьков билеты всегда в избытке, самолеты полупустые летают, это же не в Москву..." - эти мысли беспокоили меня, заставляли нервничать и мое взволнованное состояние заметили окружающие.
- Вы раскраснелись. Стесняетесь своих стихов? Не хотите, чтобы их читали? Тогда зачем же издали книгу? - вцепилась в меня вопросами Зара. Ее тонкие губы, мелкие черты вытянутого лица, маленькие глазки - буравчики, тощая фигурка с большой стоячей грудью меня раздражали. Ее голос звучал, как милицейский свисток. Зара не унималась:
- А мне понравились стихи. Во эти: "Стоял задумчиво у моря подросток, вглядываясь вдаль, как - будто в голубом просторе его волшебный парус ждал. И волны пели, споря с ветром, туман над бухтою поплыл, а он стоял, прощаясь с детством, и не по - взрослому грустил..." Мне тоже часто бывает грустно ни с того ни с сего, и на Севане было грустно, мы с мамой ездили на Севан недавно, я смотрела на море, и грустила...
- Севан - не море! Севан - озеро! - заводился я, чувствуя, как краснели уши.
- Какая разница? - захлопала глазками студентка.
- Все готово! Можно начинать! - скомандовала мама, положив на стол поднос с большим плоским блюдом с мясной нарезкой: ветчиной, бастурмой, отварным языком, сервелатом. На отдельных тарелках лежали: овечий сыр и голландский сыры, шпроты, сайра. На столе еще нашлось место зелени, лавашу, армянскому трехзвездочному коньяку, вазе с инжиром и белым виноградом.
- Прекрасный натюрморт! - оценил Петр Петрович, открыл бутылку коньяка, разлил его по бокалам на глазок - грамм по пятьдесят, предложил тост, - Я хочу выпить за прекрасных радушных хозяев, за моего молодого перспективного коллегу и его маму, я увезу с собой самые добрые впечатления отсюда и тепло армянского гостеприимства. Рад буду видеть вас у нас в Харькове. Завтра утором я улетаю...
- Как - завтра? Вы же собирались послезавтра! - воскликнул я, мне хотелось, чтобы Савельев еще погостил, чтобы у меня была причина и повод еще немного отвлечься от монотонной надоевшей мне конвейерной работы по сбору информации для агентства. Чтобы не мучиться самоедством, изматывающим поиском достойных целей, вечных ценностей, истинных смыслов жизни...
- Нет, завтра утром. Я думал, что послезавтра. Но билет у меня оказался на завтрашний рейс.
- Я провожу. Утром поедем вместе в аэропорт.
- Я надеюсь, ты не улетишь с Петром Петровичем? - пошутила мама.
- А он может улететь? - забеспокоилась Зара.
- Мы его не отпустим. Нам самим в Армении такой жених нужен, - проговорилась Эмма Аваковна.
"А ведь надо лететь, куда глаза глядят, пока мне крылья не обрезали!" - залетела шальная мысль в мою замороченную голову.
Мы выпили. Потом еще по одной. Эмма Аваковна произнесла тост: "У нас в картинной галерее висит знаменитый "Осенний натюрморт" Мартироса Сарьяна. Его зрелые фрукты на полотне - это гимн солнцу и любви, за это стоит поднять тост!"
- За натюрморт Сарьяна? - хихикнула Зара.
Мать косо глянула на нее, девушка стерла улыбку с губ, выпрямилась, потянула юбку на коленях, насупилась.
- Сарьян испытал на своем творчестве сильное влияние Гогена и Матисса. На всех кто - то влияет, это часто мешает найти себя, - задумчиво сказал я.
Все посмотрели на меня, каждый подумал что - то свое, я выпил, не чокаясь, не глядя ни на кого...
Утром я вызвал такси. До аэропорта мы проехали молча. Савельев смотрел в окно, словно прощался с Ереваном. Я дремал на переднем сиденье. Водитель вздыхал, но не проронил ни слова.
Когда объявили регистрацию на рейс "Ереван - Харьков", Савельев неожиданно спросил меня:
- Ты не боишься летать?
- У меня нет фобий.
- Счастливчик. А у меня есть. Ненавижу летать. Боюсь. Каждый раз боюсь...
- Зачем нужно летать, если страшно?
- Чтобы побороть страх. Нельзя своим страхам дать себя победить. Это страшнее смерти, жизнь в страхе - это уже не жизнь! Вот я и летаю, хочу убить свой страх...
Он хлопнул меня по - дружески по плечу, протянул мне свою руку, я ответил мужским крепким рукопожатием. Савельев бросил на прощание: "Позвони мне перед приездом в Харьков, я тебя встречу. Я знаю, что ты скоро приедешь. Харьков - город самый подходящий для таких бродяг, оторвавшихся от своих корней, как мы с тобой..." Он ушел, не обернувшись...
В тот же день я был уже в Ленинакане. Заехал домой, собрал необходимые вещи в дорожную сумку, оставил записку маме и отправился на автовокзал. По дороге, проезжая по трассе мимо однообразного скудного на краски пейзажа с полями, строениями, стадами коров и овец на фоне рельефов бесконечных гор в серых туманных тонах, я думал: "Почему Савельев решил, что я обязательно уеду в Харьков? Почему он считает, что я думаю, чувствую, как он? Он считает себя бродягой, оторвавшимся от своих корней - это его личное дело. Причем тут я? Он из Рязани. Родина Есенина, русская земля. Как там было у Есенина? "Если кликнет рать святая: "Кинь, ты, Русь, живи в раю!" Я скажу: "Не надо рая, Дайте родину мою!". А где моя Родина? В Армении? Но я родился в Баку..."
Я попросил водителя остановить автобус в центре Ленинакана, не доезжая до автовокзала. Он притормозил возле горкома партии, открыл заднюю дверь, я спрыгнул с подножки с большой сумкой - наперевес. Вошел в здание с покосившейся крышей, подошел к дежурному. Дежурный меня узнал: "Вы только приехали, товарищ корреспондент? Никого нет. Все в клубе рядом с мясокомбинатом, знаете? Там концерт для строителей. Артисты из Еревана приехали, из Москвы даже. Там этот, высокий такой, известный, фамилию забыл, из фильма "Офицеры"! Лановой его фамилия, я вспомнил, Василий Лановой, знаете? Езжайте в клуб, еще успеете на концерт. Вы на машине? Нет? Пешком минут двадцать идти. Я бы отвез на своей, но я же на посту..."
Я добрался на попутном грузовике. В кузове с двумя связанными овцами. В кабине место рядом с водителем - армянином было занято. Там сидела смазливая молоденькая голубоглазая девушка с русыми волосами. Овцы тряслись в кузове, дрожали, издавали жалобные звуки, словно понимали, куда их везут и что их ждет...
Я вошел в переполненный зал. Народный артист Советского Союза Василий Лановой стоял на сцене в черном костюме, белой рубашке с бабочкой, вдохновенно читал Пушкина:

"Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь,
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь".

Зал слушал, смотрел на актера, затаив дыхание. И взорвался аплодисментами, криками, женщины подскочили со своих мест и побежали с цветами на сцену. Мужчины хлопали стоя, кто крикнул: "Офицеры! Лановой - ты настоящий генерал!"
Я вспомнил вечер поэзии Риммы Казаковой на судоремонтном заводе в Баку... И ее слова, сказанные то ли мне, то ли самой себе: "Поэты - неравнодушные люди. Они работают с огнем, огонь обжигает сердца и подчас невозможно погасить язычок пламени; поэзия - это всегда немножечко больно. Поэзия - это всегда любовь..."
Любовь, ее лицо, как "...мимолетное виденье..." показалось мне на сцене рядом с артистом...
Я протиснулся к сцене, стремительно прошел за кулисы, стараясь не привлекать к себе внимания. Но меня никто и не замечал. Публике был нужен тогда только один человек - Василий Лановой.
Я дождался Василия Семеновича за кулисами. Он отдал букеты балетным девицам, облепившим его, едва он оказался за сценой. Я помнил его в разных образах, фильмах. Он был для меня и Алексеем Вронским в "Анне Карениной", и Курагиным в "Войне и мире", но мне было интересно узнать, какой он настоящий, без актерской маски. Василий Семенович держался бодро, хотя было видно, что он устал. Он был уже не молодым человеком, я знал его по фильмам с детства.
- Вы меня ждете? - спросил Лановой.
- Здравствуйте, Василий Семенович! Я из армянского информагентства "Факты", хочу взять интервью...
- Идемте со мной, - сказал он, и я пошел за ним.
Мы разговаривали в помещении, напоминавшем школьный спортивный зал. Среди матов, гимнастических снарядов.
Мы сидели на узкой длинной деревянной скамейке, разговаривали под нетерпеливыми взглядами моложавого генерала погранвойск, то и дело поглядывавшего на часы. "Ты не торопись, Степан Богданович! Успеем. Не могу же я армянской прессе отказать..." Генерал отчеканил: "Есть не торопиться! Как прикажите Василий Семенович. Я предупредил на заставе, нас будут ждать. Покажем, как мы здесь страну охраняем на границе с Турцией". "Хорошо охраняете, я уверен. Офицерская честь еще осталась..." - задумчиво сказал Лановой.
Мы проговорили полчаса. Говорил он, я слушал, записывал, в паузах задавал свои короткие вопросы.
- Я не смог, к сожалению, приехать в Армению сразу после землетрясения, - говорил он, - обстоятельства не позволили мне это сделать вплоть до настоящего времени. Но я мучительно сопереживал армянскому народу. У меня даже остался какой - то комплекс вины из - за того, что я не приехал тогда, в самые тяжелые дни. Видите брусья, гимнастическое бревно, кольца и прочее - это все перевезено сюда из разрушенной школы, дети погибли..." Голос его задрожал, он перевел дыхание, сделал долгую паузу. Было видно, как он проглотил ком, подкативший к горлу, сдержав слезы...
Успокоился и продолжил говорить:
- Я работаю в театре имени Евгения Вахтангова уже долгие годы, и сформировался как творческая личность под влиянием замечательного режиссера с армянскими корнями Рубена Николаевича Симонова. Этого человека я считаю своим учителем. Я тридцать лет дружил с талантливым артистом Капланяном. Я хорошо был знаком с выдающимся режиссером Параджановым - армянином по национальности. Я бывал в гостях у великого художника Мартироса Сарьяна. Именно эти люди по - настоящему открыли для меня Армению. Мне нравится, что армяне и за пределами Армении бережно относятся к своим национальным традициям и культуре. Помню, как за границей армянские мастера с гордостью показывали мне хачкары - каменные кресты...
Я задал ему политический вопрос - о перестройке, выходе из партии многих членов КПСС, "карабахском движении", провозглашенной Горбачевым гласности и демократии... Вопрос был сформулирован многословно, коряво, эмоционально, словно задавал его не молодой русскоязычный журналист с университетским дипломом филолога, а полуграмотный доведенный до отчаяния и нищеты одинокий пенсионер на митинге: "Василий Семенович, к чему приведут политические процессы, проходящие в стране, в Армении и Азербайджане, почему партийцы бегут из КПСС, добьется ли Карабах исторической справедливости, реализует ли свое право на самоопределение и что будет с нашей страной, можно ли сегодня жить с верой, надеждой и любовью, как жили толстовские герои, как жил Ваш герой в фильме "Офицеры"?.."
Он нахмурился: "Это очень сложный вопрос. Я услышал несколько вопросов..."
Лановой отвечал на мои вопросы, как бы размышляя, вслух, жестикулируя руками, глядя то на меня, то на генерала, то мимо нас обоих, то в потолок:
- Мы постоянно опаздываем с процессами. Все, что происходит сейчас, должно было происходить лет тридцать назад. В ту пору, когда у руля стоял Никита Сергеевич Хрущев, мы почувствовали воздух свободы, возможность радикальных перемен. Но потом все вернулось назад. И в этом наша беда.
Но я думаю вот о чем: как бы нам сегодня не наломать дров. На Руси говорят так: не выплеснуть бы ребенка вместе с водой. Я о том, что наш Союз должен претерпеть серьезные изменения, но отказываться от него вовсе было, по - моему, губительно. Исход распада Союза видится мне трагичным. Я понимаю, что люди задыхаются от нетерпения. Помните, как у Бабеля: "Свободы хочется и чтобы знали куды себя по воскресеньям девать". Но я полагаю, что настало время холодного расчета. Я секретарь парторганизации нашего театра. Выходить из КПСС не собираюсь, хотя считаю, что каждый волен сам решать, какая партия ему ближе по духу. Но к выходу коммунистов из КПСС отношусь однозначно: крысы бегут с корабля. Человек мог никогда не вступать в партию (насильно никого не звали), но коли вступил, а теперь в трудные для партии времена уходит - это говорит о его моральных качествах. Верю ли я в коммунизм? Я не верю, что он может скоро наступить, но ведь сама идея прекрасна! А если в партию просочились предатели, то ведь такие люди могут записаться куда угодно. Они ни во что не верят, для них нет ничего святого, они могут прикинуться верующими, а потом, если им будет нужно, безбожно разрушить храм! Я все же хочу верить в духовные ценности, не случайно читаю со сцены Пушкина, я думаю, Александр Сергеевич помогает нам сохранить в своих душах главное - веру, любовь и надежду...
Он замолчал. Встал. Сказал генералу: "Мы можем ехать, генерал, если пресса не возражает". Я поблагодарил народного артиста за интервью, а он махнул рукой и грустно заметил:
- Если бы наша беседа могла остановить трагичный ход событий! Меня очень пугает то, что происходит вокруг Карабаха. Я не хочу, чтобы пролилась кровь. Но ситуация зашла в тупик, лично я не вижу безопасного для противоборствующих сторон выхода. Вот еще что. Вы говорите без акцента, я хотел спросить...
- Я недавно живу в Армении, я приезжий.
- Вы русский?
- Я не знаю, иногда мне кажется, что я армянин, а иногда - что я русский. Помните, как у Есенина: "Кто я? Что я? Только лишь мечтатель..."
Лановой оживился, у него загорелись глаза, он зашагал по залу, остановился перед нами, передо мной и открывшим рот генералом, как на сцене перед публикой, и на одном дыхании чувственно проникновенно прочитал по памяти:

"Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле,
Эту жизнь прожил я словно кстати,
Заодно с другими на земле.

И с тобой целуюсь по привычке,
Потому что многих целовал,
И, как - будто зажигая спички,
Говорю любовные слова.

"Дорогая", "милая", "навеки",
А в душе всегда одно и тож,
Если тронуть страсти в человеке,
То, конечно, правды не найдешь.

Оттого душе моей не жестко,
Не желать, не требовать огня,
Ты, моя ходячая березка,
Создана для многих и меня.

Но, всегда ища себе родную,
И томясь в неласковом плену,
Я тебя нисколько не ревную,
Я тебя нисколько не кляну.

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,
Синь очей утративший во мгле,
И тебя любил я только кстати,
Заодно с другими на земле."

Генерал начал аплодировать, я подхватил, Лановой спросил меня:
- Вы больше русский, чем армянин, если вспоминаете эти стихи Есенина, когда думаете и говорите о себе...
Я думал не о себе. Я снова вспомнил Любовь. Лановой, читая Есенина, заставил меня думать о ней. Он уже ушел с генералом, а у меня в сознании еще долго звучал его голос, произносивший пьянящие слова: "Если тронуть страсти в человеке, то, конечно, правды не найдешь..."
Я вышел на улицу, свернул в переулок, направился в сторону городка - палаток и вагончиков строителей из Харькова, где встретил несколько дней назад Савельева. Почему я направился именно туда, если мой вагончик стоял на другой улице? Не знаю. Я шел, обходя ямы, открытые люки, кучи строительного мусора и бормотал под оглушительный гул бетономешалок, тракторов, экскаваторов: "Оттого душе моей не жестко, не желать, не требовать огня, ты, моя ходячая березка, создана для многих и меня. Но, всегда ища себе родную, и томясь в неласковом плену, я тебя нисколько не ревную, я тебя нисколько не кляну". Передо мной появлялось и исчезало ее лицо, я слышал ее природный запах, как ранним утром, когда обнимал и целовал ее теплую ото сна, только открывшую колдовские зеленые глаза в смятой постели...
Я вошел в здание из красного туфа, где располагался штаб. Открыл дверь и увидел сидевшего за столом прораба Саныча. Того самого, с которым мы пили водку в компании редактора харьковской газеты и бригадира комсомольской бригады. Рядом с ним стоял молодой армянин в спецовке, возмущенно говорил, размахивая руками: "Саныч - джан, ты два дня всего начальник участка, я на этом участке полгода каменщиком работал. Могу я уехать, ты мне скажи, как начальник, могу, или не могу по закону? Ты имеешь права меня не отпускать? Имеешь, или не имеешь по закону?"
Саныч, заметив меня в дверях, воскликнул: "Вот сейчас тебе пресса ответит, дезертир!" "Почему я дезертир? Я не дезертир, вай! Я же тебе сказал, у меня семейные обстоятельства. У меня жена русская, из города Курск, она там жила всю жизнь, я женился, привез ее в Ереван, вай, что тебе не понятно? Теперь она обратно ехать хочет, не может у нас жить. "Не могу, домой хочу" - говорит. Меня просит с ней поехать, чтобы мы там жили вместе, что не понятно?"
Я вошел, поздоровался, спросил:
- Саныч, что случилось?
- Вот уехать хочет. А у меня таких строителей, как он на участке нет. Он и каменщик, и слесарь, и плотник - золотые руки у парня, а сознательности нет.
- Почему нет? Я сознательный очень даже. Я план две нормы давал. Я работал...
- Вот и работай, как работал! В какой Курск тебя несет? Ты армянский перец, или хрен безродный на русском огороде? - возмутился Саныч.
- Зачем выражаешься, Саныч - джан?
- А как мне не выражаться? Это же твоя Армения, ты ее строить должен, город восстанавливать после такой беды. А кто должен, мы вместо тебя? У меня тоже жена есть, дети, внуки. У меня и дом свой есть в Харькове, а я здесь работаю, никуда не бегу, и не собираюсь бежать. В отпуск домой поеду и обратно вернусь, буду работать столько, сколько потребуется...
- Кому потребуется? Я тоже работал, не бежал и не бегу. Но ты пойми, Саныч, у меня жена, я ее люблю, вай!
- Ваша жена экскурсоводом работает? - спросил я.
- Экскурсоводом работала, уволилась вчера. Вы е