Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 24 ноября 2017.:
Алексей Ткачёв

Очищение.

Алексей Ткачёв

ОЧИЩЕНИЕ

(роман)

Живое родит мёртвое,
А мёртвое родит живое.
(Древнерусская загадка)

* * *
Иная династия будет в России,
Страна за свободу свою восстаёт,
Народ, став от горя единым Мессией,
К расцвету и славе всё царство ведёт.
(Нострадамус, ц. 5 к. 26)


В некотором царстве, в некотором государстве... А можно и так сказать – в тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были… Так начинаются только русские сказки, а также сказания, предания, легенды, были и небылицы. Оба выражения завоевали право на жизнь, разница лишь в том, что в первом случае царство и государство не конкретизировано, хотя мы прекрасно понимаем, о каком царстве и о каком государстве идёт речь, а вот во втором вроде бы и всё в порядке. Есть конкретное монархическое тридевятое царство, в котором, между прочим, почему-то функционирует тридесятое государство. Как такое могло случиться, что именно в тридесятом, а не в тридевятом государстве, и почему так? Получается, что первые три государства как-то обходились без царского участия. Что же это были за государства и в какой форме там осуществлялось управление, и почему, по прошествии трёх государств, возникла острая необходимость призвать кого-то на царствование?
Процитированное выражение, пришедшее из глубины веков, своей правдивостью не оставляет выбора, а поэтому нам необходимо разобраться в этом, на первый взгляд, простом и незатейливом словосочетании.
Каждый пойдёт своим путём, но какой бы длины ни была его кривая, конечная точка у всех одна.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Глава 1

Наше время

«Жара, опять жара. Вчера жара, позавчера жара, неделю назад тоже была жара. Вот зараза! Да что же это такое, да когда же этот кайф закончится и как его пережить так, чтобы без последствий для почек? Абсолютно тупиковая ситуация, я бы даже сказал – самострельная, а всё почему, да потому что денег эта напасть не берёт, поэтому и договориться с ней невозможно. Вот уже и лето перевалило через свой экватор, а дождичка как не было, так и нет, да и Герман, гад, глаз не кажет, одна сухость вокруг, и во рту тоже. Куда делись, разрази меня гром, все эти циклоны вместе с их кучевыми и остальными облаками, со шквальными ветрами, почему давление не шалит, не балует наше сердечко своей непредсказуемостью? Кто-нибудь ответит за климатический беспредел? Они что там, всем табором в отпуск свалили, забыв на радостях о нашем существовании? Не думаю, что все. Скорее всего, это тонкий сволочной намёк на предстоящие в будущем ещё более серьёзные испытания. Эх, не дожить бы до этого судно-паскудного дня. Кстати, а что если позвонить, туда, наверх, и справиться у них насчёт ближайшего будущего да прогнозишко по первому требованию получить? Нет, метеоцентр тут ни при чём, обращаться сподобимся напрямую. Узнаем в справочной службе телефон, у этих хитрецов наверняка имеется такой про запасик, и нежданно-негаданно – бац! засвидетельствуем своё почтение небесной канцелярии. Правильно, не будем церемониться! Надо же как-то налаживать обратную связь, воздействуя снизу, а заодно и жару задать, такого же, как и они нам. Эй, там… братья и сестры наши небесные… Нет, не так. Да почему ж не так? Да потому что не так, и всё, потому что звучит как-то по-панибратски. Может, что-нибудь из этого – господа крылатые, товарищи в белом или как вас там, чиновники бестелесные, побойтесь Бога, начальника своего непосредственного, ведь суббота на дворе, как-никак выходной, а на улице ни души. Народ исчез. Куда загнали народ? Очевидно, как я мыслю, вслед за птицами к прохладе потянулся народец, за полярный круг сбегать решил и освежиться заодно. Ну что же, пускай хоть кому-то повезёт в этой жизни. Одобряю. И всё же потянуться-то потянулись, а вот о надёжной машине, как всегда, не побеспокоились. Люди, ау-у-у, не проходите мимо, джипы, новые джипы, не упускайте свой шанс! Пока злодействует жара, действует наивыгоднейшее предложение на покупку автомобиля: первый взнос – ноль, проценты по кредиту – ещё ноль, это уже два ноля, вдобавок скидка до десяти процентов, и до двадцати, если за наличные и всю сумму сразу. Не слышат, ох, не слышат горемыки или делают вид, что не слышат, а в реалии опять никого, хоть лоб расшиби об это чёртово бронированное стекло. Даже в нашем крутом, элитном, гламурном и вообще… автосалоне и то никого. А когда такое было, чтобы в субботу и без «денежных мешков», без наших любимых толстосумов? Что-то не припоминаю. Уж скоро как его… обед, вот-вот, а посетителей как не было, так и нет. Хоть бы залетела какая-нибудь… или какой-нибудь, а ещё лучше на пару, да зажгли бы спичку и подорвали к ядрёной фене всё это смердящее болото. Вот бы живые похохотали».
Приблизительно такие мысли, а может быть, и хуже, посещали молодого человека, который в течение получаса стоял не двигаясь, уткнувшись лбом в огромное витринное стекло. Его мозги ещё не потекли окончательно лишь только потому, что сбоку, под потолком, бесшумно, но на полную мощность трудился кондиционер.
А на улице и вправду бушевало настоящее пекло. Чистейший небосвод без единого намёка на облачко, небесное светило кочегарит, как стахановец в день получки, и полный штиль. Сухой воздух, обжёгшись об раскалённый асфальт, удирает, поднимаясь вверх дрожащими потоками.
Продолжая подпирать стекло, тупея от застывшего как будто после страшной эпидемии пейзажа, молодой человек скорее почувствовал, чем услышал, изменения в замкнутом пространстве салона. Что-то в сонном царстве произошло, что-то в субстанции между макромиром и микромиром зашевелилось. Не отрывая лба от тёплого стекла, он с трудом повернул голову в сторону центрального входа, чтобы проверить свои предположения.
«Оба-на… я бы даже добавил: ни фига себе, но с губ рвётся только – охренеть! И всё это, облечённое плотью, движется прямо на меня? Вот это да, вот это, действительно, финиш! Вот так явление! Фигурально выражаясь, фигурка высшего пилотажа проявилась из небытия. – Кожа на лбу подалась к затылку, потащив за собой брови, а за ними и глазам уже ничто не оставалось делать, как выкатываться из орбит. – Не может быть, она, скорее всего, перепутала двери. Бедняжка, солнечная кувалда не прошла мимо её блондинистой головки. – Молодой человек качнулся всем телом и, оторвавшись от стекла, встал по стойке «смирно». Озноб пробежал по его телу, видимо, от холодного воздуха, дующего из кондиционера прямым потоком в спину. – Факт, ошиблась. Поди, немножко слепенькая, вот указатель и просмотрела, или буквы оказались незнакомые. Когда подойдёт, непременно подскажу, записав в свой актив добрый поступок, что модельное агентство за углом на втором этаже. А вот кастинга, уж извините, сегодня нет, они по выходным никогда себя работой не утруждали. Ну, точно, а я редко ошибаюсь, разжижение мозгов у девочки. А жаль, ведь могла бы осчастливить какого-нибудь хорошего парня и талантливого фрезеровщика. – Тем временем осиная фигурка в туго облегающих джинсах-дудочках на плавно покачивающихся широких бёдрах, в умопомрачительно коротком топике, не сдерживающем свободное движение выдающейся груди, и босоножках на высоченных шпильках, ограничивающих и без того короткий шаг, неумолимо приближалась. – Однако ступает уверенно, как будто знает куда, головой по сторонам не крутит, значит, обстановка ей знакома. Мать честная, да она же идёт в моём направлении, а я… а я её не помню. Вот чёрт, я же не причёсан. Спокойно, пока вспоминаю, где и как я с ней пересекался, до тех пор изображаю полную непонятку, холодное безразличие как к женщине, но чисто деловое участие как к клиенту. Советовать легко, а вот поди сделай, когда тут такое всплывает из прошлого. – Она остановилась прямо перед ним. Её лишь для приличия прикрытая грудь против его глаз. Лицом к лицу не получалось из-за очевидной разнице в росте. – Это мой самый лучший клиент, с которым я готов работать не покладая рук. А куда денешься, работа есть работа. Сколько потребуется, столько и будем усердствовать. Не забыть бы взять телефон».
– Извините, я бы хотела проконсультироваться… – её фраза была произнесена голосом уставшей от жизни женщины.
«Я представляю, какие потрясающие дети появятся у нас. Всё её, а доброта моя».
– Молодой человек, я к вам обращаюсь…
«Принцесса! Нет, я забылся, не принцесса, – королевна, так, кажется, в русской сказке. Ошибки быть не может, только у королевны могут быть такие идеальные формы и… под мышками сухо. Действительно, сухо, и запаха пота нет, один только нежный дурман от этих, уж наверняка не дешёвых духов. А почему, почему это мы не потеем? Из какой морозилки ты выпрыгнула, прекрасная незнакомка?»
– Я оценила ваше пристальное внимание ко мне и понимаю вас, но всё-таки не соблаговолите ли вы прежде ответить на мой вопрос…
– Сейчас, сейчас, только умоляю, добавь к своему вопросу имя, которым называла тебя твоя мама, когда целовала перед сном. – Борис, задерживаясь на мелких детальках гладкого белоснежного тела, неторопливо карабкался взглядом вверх. Он успел дойти только до подбородка, когда зацепил боковым зрением летящий ему в лицо кулак. Последнее, что он запомнил, так это то, что кулачище был неимоверно большого размера, а на фалангах пальцев, поросших чёрными проволочными волосами, жирными фиолетовыми буквами сверкнуло быстро читаемое «Яша».
Яркая вспышка – и сразу темнота, а за ней тишина, и покой, переходящий в вечное блаженство.
– Я скорее умер, чем жив, или скорее жив, чем умер? – Борис не спешил открывать глаза, ожидая отклика на свой вопрос.
– Надо же, очнулся! Значит, скорее жив, чем умер. – Голос принадлежал заведующей. Звали её Маргарита Сергеевна. Железная леди для всех сотрудников салона, но для него она была просто «крем Марго», хотя сама об этом не знала, а он, являясь её подчинённым и соблюдая обязательную субординацию, не спешил ей в этом открываться.
– Не ожидал, что мне приятно будет услышать ваш голос.
– Не хами, Соколов, не обращай свою беспомощность в преимущество и не торопись засорять эфир, озвучивая свои похабненькие мыслишки, попридержи их там, где им в принципе и место. От удара у тебя до сих пор, вон, мозг колышется, как подтаявший холодец. Подожди, покуда он окончательно не восстановится от сотрясения, вот тогда и рискуй в выражениях, чтобы потом нельзя было списать на больную голову.
– Как хорошо! – Борис открыл один глаз, повращал им туда-сюда, потом открыл второй. – Как хорошо просто лежать, смотреть в бесконечную высь и ни о чём не думать. Какой интересный узор на вашем потолке, никогда раньше не замечал, и цвет подобран продуманно, глаз не режет и не давит своей вычурностью.
– На потолке нет узоров, Соколов, и цвет его прагматично-белый. – Маргарита Сергеевна подошла к Борису, лежащему на большом, в стиле хайтэк, кожаном диване, заглянула ему в глаза, потрогала тыльной стороной руки его лоб и, осторожно дотронувшись до небритого подбородка, слегка подвигала нижнюю челюсть, после чего приложила к ушибленной щеке завёрнутый в тряпочную салфетку лёд. – Лёгкая припухлость, а в остальном… явных повреждений не видно, но рентген всё же сделать придётся. Жажда, сухость во рту? Дать тебе простой воды или минералки?
– От такой нежной заботы у меня возникает желание назвать вас мамой.
– По возрасту не подхожу. Скорее, сестрой. – Она вернулась к своему рабочему месту.
– Согласен, но только сестрой милосердия. Простой, пожалуйста.
– Чего простой? Ты о чём? Ах, водички! Ну, конечно.
В дальнем углу кабинета, на гнутых кованых ножках, расположился миниатюрный столик, где на круглой стеклянной столешнице стоял массивный хрустальный графин и под стать ему два стакана из разноцветного стекла. Маргарита Сергеевна не любила пользоваться новомодными автоматами и каждое утро, по старинке, меняла воду в графине.
– Проверь, все ли зубы на месте и не прокушен ли язык?
– Какая вкусная вода, – Борис залпом осушил стакан. – Что вы туда добавляете, какую-то секретную добавку? Я тоже хочу, чтобы у меня дома рядом с кроватью всегда стоял, неважно какой формы, графин, но очень важно, чтобы именно с такой водой. Раскроете коллеге тайну золотого ключика?
– Пожалуйста, тайн здесь никаких абсолютно, всё просто. Я её каждое утро заряжаю, по методу Алана Чумака. – Маргарита Сергеевна забрала стакан, но поставила его не на столик, а на свой рабочий стол. – Однако надо отдать тебе должное, после такого сокрушающего удара ты быстро восстанавливаешься.
– А то! Не вы первая это замечаете. Сам себе иногда удивляюсь, раны так быстро заживают, собаки завидуют.
– Тебе действительно лучше? Отгулом не воспользуешься на остаток дня?
– Что вы, Маргарита Сергеевна, никаких отгулов, готов приступить к служебным обязанностям немедленно, не вставая с этого дивана.
– Договорились. – В следующий момент её напускная начальственная напыщенность враз куда-то исчезла, осталась простая милая женщина с лукавым блеском в глазах. – А теперь так, из чисто женского любопытства, расколись, лично для меня, из-за чего всё-таки он на тебя набросился?
– Понятия не имею. – Борис поспешно подошёл к столу и, сев напротив, оглянулся по сторонам, но только после того как будто бы убедился в чём-то, заговорщически прошептал: – Я слова не успел сказать, а тем более каким-нибудь движением обидеть, я даже не видел его.
– Но за что-то он тебя всё же ударил, – заражаясь таинственностью, прошептала Марго. – Значит, была причина. Меня просто распирает от любопытства. Как можно так умудриться вывести из себя человека, даже не видя его в глаза?
– Не иначе как мистика, Маргарита Сергеевна, другого объяснения не нахожу.
– Вот с этого момента, Борис Брониславович, прошу медленно и членораздельно.
– Тут уж как смогу, ведь рассказчик-то я совсем никудышный. – Борис мечтательно вздохнул. – Она возникла передо мной внезапно, как мираж в пустыне, как остров в бескрайнем океане, как незаселённая планета в бесконечном пространстве космоса…
– Кто, кто возник?
– Да грудь её, кто же ещё? И вот я смотрю на неё…
– На кого смотришь?
– Да на грудь, на кого же ещё? А она на меня…
– Грудь?
– Ну а кто же ещё? Пялится прямо в оба соска…
– Тьфу ты, какая убогая фантазия…
– Не фантазия это, Маргарита Сергеевна, это суть конфликта.
– Можешь не продолжать, теперь мне всё ясно. Я-то думала, что там действительно конфликт, борьба чувств – коса и камень, лёд и пламень, а тут… всего лишь сплошная похоть. Не оправдываю, но понимаю того южанина, на его месте и я бы не удержалась.
– Согласен с вами. Даже больше скажу, что и я его понимаю, а поэтому не в обиде на него.
– Удивляюсь тебе, Борис. Где бы ты ни появился, там сразу же происходит что-то нехорошее. Ты катализатор несчастий. Ладно для себя, но почему другие вокруг тебя должны страдать? Я работаю с тобой почти два года, или я ошибаюсь?..
– Вы, как всегда, точны, даже в мелочах.
– Ну, так вот, а спокойные дни за эти два года можно пересчитать по пальцам. О чём ты думаешь и думаешь ли вообще? Отягощён ли ты целью или так и будешь до конца дней своих в продавцах бегать? В тридцать лет пора бы уж повзрослеть. А эта маниакальная страсть к женщинам! Откуда, с каким вирусом она в тебя проникла, или это генетическое наследие? А? Ну, чего молчишь?
– Не могу определиться, в какой форме вам отвечать.
– Без протокола, как старшему товарищу, – откровенность за откровенность. Всё сказанное тобой сейчас не выйдет за рамки этого кабинета.
– А не боитесь, Маргарита Сергеевна?
– Чего?
– А этой самой откровенности.
– Ты же мне не муж, чтобы я боялась, так что давай...
– Значит, договорились?
– Договорились!
– Откровенность за откровенность?
– Откровенность за откровенность.
– Тогда получай. – Маска нагловатенького пройдохи исчезла, и лицо Бориса сделалось озабоченным. Он откинулся на спинку стула и некоторое время молчал. Начал он как-то неохотно. – Начнём с женщин. Патологии нет, но когда, извините, перед твоим носом обнажается умопомрачительных форм женщина, а тебе в этот момент некуда деться, то невольно приходится обращать внимание. А так как я нормальный мужик, то и реакция у меня адекватная. Не скрою, люблю женщин, поэтому и не женюсь – с выбором тяжело. Теперь о продавцах и карьере. Ни то и ни другое мне неинтересно. Но, в отличие от продавца, в начальники меня почему-то не берут, даже при наличии диплома о высшем образовании, способностей и опыта работы. Не хватает чего-то ещё, какой-то изюминки, или джокера в рукаве, который перевесил бы чашу в мою пользу. Возьмём, к примеру, вас, Маргарита Сергеевна. Вы же по возрасту мне ровесница? Ну, может быть, чуть старше…
Директриса нахмурила бровки, изображая то ли возмущение, то ли протест.
– Не переживайте, Маргарита Сергеевна, не на много, всего-то на каких-то пару дней мы с вами разминулись в роддоме. – Оправдание подействовало, и болезненная гримаса на лице директрисы исчезла. – Образование имеете среднеспециальное? Бакалавриат, так, кажется, эта хрень называется, которая сейчас практикуется в учёных кругах, да к тому же специализация у вас не по нашему профилю. Вы, если разведка правильно мне донесла, на повара учились, или я что-то путаю? Ну, неважно. Значит, в машинах вы не разбираетесь, это точно, опыта в автомобильном бизнесе никакого, организаторскими способностями Бог тоже вас не одарил, так за какие, спрашивается, заслуги вы здесь начальствуете?
– Опять хамишь, Соколов. – Её щёки вспыхнули, залившись пунцовой краской. Прикусив губу, Марго прилагала приличные усилия, чтобы сдерживать себя.
– Ни боже мой! Правда не умеет хамить.
– Ты, Соколов, прекрасно знаешь, что на тебе держится вся продажа, и только это спасает тебя от увольнения. Ты, состоящий из одних недостатков, как сверхмощный магнит, притягиваешь не только негатив, но и клиентов, что необъяснимо, если следовать логике, но это факт, и они, в данном случае я говорю о покупателях, липнут к тебе, как мухи на… ну, ты понял?
– Обожаю откровенные беседы. Тогда уж всё на полную чистоту, чтобы ничего не оставалось за душой. Очистим Авгиевы конюшни до первоначального блеска.
– Не думаю, что это пойдёт на пользу.
– А я думаю! – Борис аж подскочил на стуле. – Послушай своё сердце и постарайся понять его правильно. Что оно говорит? А оно говорит, что тебя тяготит этот жестяной бизнес, это унылое заведование, эти ежедневные, не подходящие под твой менталитет головняки. Не знаю, как остальным, но мне это видится вполне отчётливо. Ты другая. Твой удел – семья, твоё рабочее место – кухня, твоё счастье – когда все сыты, от мужа до свекрови. Ты скучаешь по хозяйству, оттого и секретаршу не держишь. Посмотри на себя в зеркало, ты домашняя красавица! Какой идиот вбил тебе в голову, что ты можешь стать незаурядной бизнесвуменшей? Не будь я ортодоксальным холостяком, давно бы затащил тебя в свою постель и долгими зимними вечерами слизывал бы белый крем с твоего смуглого тела.
Маргарита ждала, но Борис не продолжал. Тогда она встала со своего ортопедического кресла, медленно обогнув стол, подошла к сидящему Борису и остановилась не прямо перед ним, а сбоку, достаточно близко, почти вплотную.
«Дежа вю», – мелькнуло у Бориса в мозгу. Он уже готов был расплыться в улыбке, как, в ту же самую секунду, сверкнув молнией, железный кулачок железной леди жалящим ударом прошёлся по его здоровой щеке.
– Я так понимаю, слияния душ не произошло, – вернув голову в исходное положение, подвёл итог Борис, – откровенность, как и инициатива, оказалась наказуема, что мне опять наглядно продемонстрировали.
– Возвращайтесь на своё рабочее место, консультант Соколов.
– Продавец-консультант, с вашего позволения. – На прощание Борис склонил голову в покорном поклоне. – Разрешите мне воспользоваться вашим советом и взять отгул на остаток дня? А то я что-то неважно себя чувствую, магнитные бури, знаете ли, вдруг на солнце разыгрались.
– Письменное заявление мне на стол, и чтоб духу твоего здесь не было до понедельника.
Борис ещё спускался по лестнице, как к нему, тут как тут, подскочил его сослуживец, молодой парнишка, только-только прошедший через горнило испытательного срока и зачисленный в основной штат.
– Смотри-ка, живой, сам идёт и, кажется, невредимый. – Неподдельная радость во весь рот не оставляла сомнений в его искренности. – Ох, и доставил же ты нам несколько переживательных минут, ничего не скажешь.
– Скажи, Василько, – Борис опасливо огляделся по сторонам, – чудовище и красавица ещё здесь?
– Давно уж как укатили.
– Да-а-а! – Борис тут же преобразился: плечи расправил, грудь колесом, даже «распальцовку» на руках завернул. – Жаль, очень жаль, недосказанность осталась у меня. Не люблю, знаете ли, когда исподтишка. А он-то хорош, убежал, словно шкодливый котяра, честного боя испугался.
– Для честного боя ты не подходишь. У вас разные весовые и ростовые категории. – Василий продолжал радостно прыгать вокруг Бориса, как преданная собачонка в ожидании вознаграждения за терпеливое ожидание. – Кстати, они не ушли с пустыми руками, купили «Порше Кайен», и даже кредитом не воспользовались. А покупку мы записали на твоё имя, так что с тебя причитается. – Василько сделал характерный жест рукой. – Ты бы видел его осенённое счастьем лицо, когда он отсчитывал деньги, приговаривая: «незатейливая забава для моей крошки».
– Хороша крошка, ничего не скажешь. – Борис приложил лёд к другой щеке. – Крошечка, крошечка-хаврошечка. Хавронья она, вот это будет вернее, и с этим я, пожалуй, соглашусь.
Засвидетельствовать своё почтение, подкрепив личными высказываниями, прибежали все, кто был в салоне. А было их всего двое – пожилой мужик предпенсионного возраста, коллега Бориса, а также охранник, на минутку сбежавший со своего поста. Они, перебивая друг друга, громко выражали своё мнение по поводу случившегося, восхищались мужеством Бориса, сочувствовали, подбадривали его, не забывая при этом давать советы, искренне полагая, что чем громче они выражают свои чувства, тем правдоподобней это будет звучать.
Кое-как отбившись от друзей-поклонников и увлекая за собой Василия, Борис углубился в дальний угол зала.
– Слушай сюда, пионерская душа. – Весь дрожа от внутреннего возбуждения, Борис брызгал слюной в самое ухо Василию. – Я тебе сейчас, как мужик мужику, про одну бабу расскажу, упасть… не встать. А баба эта, как ты уже догадываешься, наша директриса. Но о нашем разговоре никому, молчок, онеметь как рыба, потому что я тебе как другу, а если обнять, то как брату доверяю великую тайну. Закрой рот, а то ты привлекаешь внимание. Умница. А теперь очень напрягись и запоминай с первого раза, потому что повторять я не буду, так как это не в моих правилах. Теперь незаметно для окружающих икни, если всё понял и готов слушать.
Вася дёрнулся всем телом.
– Я же сказал, незаметно, что ты всё в буквальном смысле?.. Так изображают конвульсии в предсмертных судорогах. Благо что я понятливый и вижу глубже, чем мне хотят показать. Итак, возвращаясь к нашей теме, делюсь секретом. Когда там, лёжа на директорском диване с закрытыми глазами, я пришёл в сознание и у меня восстановился слух, то стал невольным свидетелем тайной исповеди, звучавшей над моей головой. Понимаешь?
Василько как будто ждал этого вопроса, и, чтобы показать Борису, как он прекрасно всё понимает, стал так усердно кивать головой, что чуть не пробил себе грудную клетку подбородком.
– Нет, не понимаешь, – глядя в большие добрые глаза Василия, со вздохом подытожил Борис. – Я постараюсь попроще пересказать свою мысль. Директриса не знала, что её слышат, она думала, что я всё ещё пребываю в коматозе, и поэтому разоткровенничалась до неузнаваемости, раскрыв всю свою душу до наготы. Я в первый раз наблюдал нашу железную леди в таком состоянии и был приятно поражён её женственностью. Она, склонившись над моим телом, чуть не плача высказывала, как в действительности тяжело ей живётся. Про ненавистную работу и безответную любовь, про кучу денег в кошельке и холодную постель, про одиночество в квартире и душе, и много ещё чего прочего. Улавливаешь суть? Только головой не отвечай, произнеси одними губами, тихо и без напряга.
– Нет.
– Я так и думал. – Борис даже не расстроился. – Пойдём медленно, шаг за шагом, как шаговое реле, – он уже хотел было продолжить, но, будто о чём-то вспомнив, решил поправиться, – шаговое реле для тебя слишком сложно, так что я предложу более простое и подходящее для тебя сравнение – как шагающий экскаватор, который пойдёт медленно, с остановками и закреплением пройденного материала. Так вот, повторяю для особо счастливых, у нас есть директриса, это которая наверху, то есть на втором этаже, когда поднимаешься по лестнице, то сразу направо и тут же упираешься носом в дверь с табличкой. В этом крыле только одна дверь с табличкой, бухгалтерия в противоположной стороне. Я доходчиво объясняю?
– Очень.
– Прекрасно! Следующий шаг. За дверью кабинет – место уединения директрисы, где она скрывается от народа, решая якобы великие задачи. Там, на её диване, лежал я. Подтверди, что тебе всё понятно.
– Подтверждаю.
– Ты очень способный, Василий, но мне кажется, тебя рановато зачислили в штат. Теперь о самом главном. Сначала я был без сознания и лежал, как трупешник. Потом сознание ко мне вернулось, но она этого не заметила, потому что я продолжал изображать покойника. Ну, теперь-то ты зацепился за нить рассуждения?
– Теперь… да, конечно!
– Так вот, не зная, что я всё слышу, она всё говорила и говорила. В основном обыкновенные женские недовольства, на которых не стоит даже грузиться. Но на одной фразе я всё-таки хотел бы остановиться особо, так как это касается тебя, Василий, в первую очередь, ну и немножко меня – как свидетеля. Фраза звучала так, передаю дословно: «Почему он ко мне равнодушен, почему не замечает меня, ведь я его так люблю?»
– Понял, но при чём тут я?
– Вот и я подумал, а при чём тут ты. Но когда услышал в конце фразы «милый Василий», то всё расставилось по своим местам.
– Да ну, не может быть, – Василько отмахнулся, как от назойливой мухи. – Ты что-то перепутал или спросонья не разобрал. Взгляни на меня, кто я и кто она. Она вон где порхает, а я здесь ползаю, и ещё неизвестно, когда выползу и куда. Нет, это невозможно.
– Возможно, Василий Аполлинарьевич, ещё как возможно, любви… ей ведь все должности покорны. А также, присовокупляя ко всему сказанному, хочу напомнить, что из-за штата тебя вывели значительно раньше срока. Это о чём-то говорит? А бесконечные придирки в твой адрес? Да она просто голову потеряла на почве чувств. Приглядись к ней повнимательнее, и ты всё поймёшь. Как женщина, я имею в виду её внешний облик, она великолепна, а как мать – да ей цены не будет.
– А ты сам не желаешь за ней приударить?
– Ни секунды бы не раздумывал, но она, к сожалению, не мой типаж….
– Не твой что?
– Вася, не мучайся головой. – Борис тяжко вздохнул. – Видишь ли, мне бы кого-нибудь поэкстремальнее… меня не возбуждает девяносто-шестьдесят-девяносто, я давно не стою под плакатом «кахексия – наше прозрачное будущее», вот если бы она была сто двадцать, сто двадцать, сто шестьдесят, глухонемая и страдала бы «паркинсоном», вот тогда бы я – без оглядки и мёртвой хваткой.
– Уважаю…
– Ну и я, в свою очередь, за здоровую нацию. – Борис обнял народившегося друга, слегка прижал к себе, а затем, похлопав по плечу, не по-хамски, но настойчиво оттолкнул его от себя. – Иди, Вася, иди, теперь у тебя есть повод для тренировки мозгов, а мне ещё заявление на отгул написать надо, да свалить отсюда по-шустрому куда-нибудь в укромное местечко, прижаться щекой к холодному стакану и провести остаток дня с пользой.
Марго, забирая заявление, даже не взглянула на дающего, а Борис, как будто ничего не случилось, задав на всякий случай вопрос: «Теперь я свободен?» – и получив в ответ отмашку, лёгким шагом удалился. Попрощавшись с братьями по продаже и подмигнув Василию, Борис ещё некоторое время постоял перед входной дверью, настраиваясь на банную неизбежность, и только после того как взвесил все за и против, решительно шагнул в парилку. Рубаха прилипла к спине сразу, а метров через сто на лбу появились крупные капли пота. Вышагивая по проспекту неторопливым шагом, утирая пот то одной, то другой рукой, он упрямо сокращал расстояние до своего дома, и не только сокращал, но даже умудрялся размышлять на ходу.
«Слава Богу, что я очнулся после того, как ушёл этот Бигфут. Не хочу признаваться себе в том, что я трус, но в данном случае лучше всё-таки признаться, потому что перспектива провести остаток дней в инвалидной коляске с вечно трясущейся головой и висящей на подбородке слюной меня как-то не прельщает. Проигрыш в драке – не поражение в битве. Мудрое и своевременное отступление – это залог победоносного наступления. Мы победим, обязательно победим, враг будет повержен, поставлен на колени и перед всем честным народом будет молить о прощении, но мы, проявив твёрдость характера, не поддадимся его мольбам, и слёзы его не проточат, как та капля, наши сердца. Это время придёт, а когда оно настанет, вот тогда-то я быстренько его разыщу, вынув из небытия, чтобы покуражиться от вольного. Дождусь только, когда спадёт жара и установится прохлада. Кстати, зачем ждать, ведь все данные внесены в компьютер. Нет, торопиться не надо, подождём. Подкопим злости, и уж тогда, в комфортных условиях, получим удовольствие сполна, совершая акт мщения. Необходимое, так сказать, в приятном. И подружку его на дыбу… Да, хороша чертовка, ничего не скажешь, до сих пор её выразительные черты стоят у меня перед глазами. Холера ясная, не могу, подружку не могу, не её жалко, фрезеровщика жалко, не вынесет парень безвременной утраты, да и лишняя смерть мне ни к чему. Две ещё куда ни шло, а вот три – это уж… со всех сторон перебор. Вспомнил, наконец-то вспомнил, что мне не давало покоя. Три буквы, всего три буквы на пальцах. Почему три, а не четыре? Один палец остался свободным, с какой стати? Обычно в таких делах используют всю полезную площадь, а тут… такая экономия. Кто ему мешал наколоть полное имя, или что, Яков звучит сильно по-еврейски? Не нравится Яков, напиши Яшка, а если и это не в тему, то тогда – я Яша. По-моему, здорово, это я про последнее. Ладно, надоел он мне, сильно много внимания для одного гоминида. Нету ни времени, ни возможности, да и желания просчитать, чем он руководствовался в тот момент, а поэтому забудем покамест про Сасквоча и подумаем, где бы срочно промочить горло, потому что дальше в таком темпе обезвоживать организм также опасно, как и заглядываться на красивых женщин».
Борис нырнул в первый подвернувшийся подвальчик. Кабацкая прохлада, разжигающие аппетит запахи постепенно возвращали его к жизни. После выпитой залпом холодной пол-литровой кружки пива прорезался зверский аппетит. Уничтожив, как врага народа, увесистый бутерброд, обозванный непонятным иностранным словом, и запив его второй кружкой пива, Борис аж прослезился от удовольствия. В животе появилась долгожданная тяжесть, а в ногах – приятная слабость, и только после этого он позволил себе осмотреться вокруг. Народу было как сельдей в бочке. Кому не хватило места за столиком или у стойки, уютно кучковались по тёмным углам, а самые «счастливые» – прямо вдоль стен. Порадовало Бориса ещё и то обстоятельство, что посетители добросовестно, не по принуждению, а может, зная о правилах внутреннего распорядка, выходили курить на свежий воздух, но, глотнув свежачка, тут же быстренько сбегали вниз в холодный полумрак тесного подвала.
«Так вот куда собаки зарылись. Что, думали здесь отсидеться, надеялись, что мой нюх меня подведёт, и я вас не отыщу?»
Закончив осмотр и не встретив ни одного знакомого лица, Борис с нескрываемым удовлетворением шумно выдохнул. К нему опять вернулось хорошее настроение, которое позволяло ему в любой обстановке чувствовать себя как рыба в воде. Он игриво глянул влево от себя и не без удовольствия обнаружил сидящего рядом колоритного мужичка. Сухонький, с копной цвета высохшей соломы волос, торчащих в разные стороны, с жиденькой бородёнкой и практически без усов. С его костлявого торса свисала майка салатной расцветки, какую носили ещё в середине прошлого века, аккуратно заправленная в цветастые шорты, больше смахивающие на семейные трусы. Что у него было на ногах, Борис не рассмотрел, так как сосед очень умело прятал их под себя.
«Настала пора им обзавестись фэйсконтролем», – хмыкнул про себя Борис. А мужичок, озабоченный одному ему понятным делом, тем временем сосредоточенно и отрешённо сверлил взглядом стоящую перед ним пустую рюмку, надеясь, и, видимо, уже не в первый раз, открыть в себе какой-нибудь дар, неважно какой, главное, чтобы эти экстраординарные способности помогли ему в нелёгком похмельном деле и наполнили бы наконец такую крохотную посудинку хотя бы на четверть. «Бывший музыкант-рокер или художник-авангардист. Не совсем спившийся, но с претензией на гениальность». – Борис специально развернулся к бармену таким образом, чтобы, как будто невзначай, задеть обречённого медиума. Ни одна соломинка не шевельнулась на его косматой голове, только лопатки, торчащие вдоль хребта, как нарождающиеся крылышки ангелочка, синхронно сложились, соединившись в центре спины.
– Я угощаю! – Борис щёлкнул пальцами, пытаясь привлечь внимание бармена. – Налей ему, дружище, а то этот гениальный способ перегонки газа в жидкость доведёт моего аборигена до мумифицированного состояния. Потом повторишь ему ещё пару раз.
Закончив с бывшим авангардистом и автоматически потеряв к нему интерес, Борис направил свой взор вправо, где его ждала, не ведая о том, разрисованная под попугая да и прикинутая под стать этой же птице молодуха. Доли секунды хватило Борису чтобы, оценив обстановку, приступить к действию.
– Ваши ланиты ласкают мне не только глаза, но и возбуждают воображение, ваши чувственные уста парализуют волю даже тогда, когда молчат, ваша длань, возлежащая на прелестном бедре, создана для творчества в стиле артхаус, но более всего ваши перси, это высокоточное оружие со стопроцентным попаданием, разносящее любой мозг на куски. Намекните мне, буквально в двух слогах, ваше имя.
– Мэри.
– Это достойно вознаграждения! Бармен, на этот край для Мери Поппинс одну «кровавую Мэри»!
Пока молодуха, прокатывая между ладошек продолговатый бокал, осмысливала сказанное Борисом, хмуря подкрашенные бровки, к ним подошли два длинноволосых мастодонта, кожаное одеяние которых однозначно выдавало в них байкеров, а недобрый взгляд и звериный оскал говорил о недостатке материнского молока.
– Ого, откуда пойло?! – усатый забрал у Мери бокал, понюхал и выплеснул содержимое себе в глотку.
Девушка виновато скосилась на незнакомца.
– У тебя проблемы с одиночеством? – перегнувшись через плечо Бориса и не снимая с лица парализующую улыбку, процедил сквозь зубы второй мотоциклист, безусый, но с серьгой в левом ухе.
А тут вдруг и девица, воспрянув духом, оживилась, решив, по-видимому, что два старых друга лучше одного нового.
– Да-да, больной какой-то. – Голос её твердел, а на лице появилась показная обида. – Сначала дрянью обозвал, а потом вообще жопой окрестил. А за что? – и сама себе ответила: – Да за просто так. Ну, а потом вообще обнаглел, полез знакомиться, хотя я не то что намёк там какой или чего ещё, даже не смотрела в его сторону.
– Маньяк! – объявил приговор усатый.
– Да вы что, хлопцы!..
– Хлопцы колхозных коней в ночное водят. – Увесистая серьга байкера неприятно холодила висок Борису.
– Она неправильно истолковала мои слова!.. – Борис попытался было встать, но, упёршись спиной в широченную грудь верзилы, оставил эту затею как бесперспективную.
– Да я враз его расшифровала! – Мэри явно вошла в раж. – Извращенец он, хитрый и коварный. Видите, старик спит, так ведь он специально споил его, чтобы свидетеля убрать.
– Раз уж мы перешли на технический жаргон, тогда правильнее будет сказать «дешифровала».
«Говорить, говорить, говорить, и побольше непонятного, – решил Борис, – это единственный способ смягчить эту до сумасшествия нелепую ситуацию, а затем, Бог даст, выйти сухим и невредимым, ну, может быть, и не совсем сухим да и не совсем невредимым, но хотя бы просто выйти».
– Ребята, вы что, не видите, да он же продолжает издеваться над нами, – неврастенично визжала молодуха, – расшифровала, дешифровала, перефаршировала, зафаршировала, что за анонимы он нам тут напевает?
– Полный отморозок, – перебив подружку, подтвердил свой приговор усатый. – Надеюсь, ты, в отличие от неё, правильно истолкуешь наши действия, – и он, оголив свои огромные прокуренные зубы, заржал, словно разгулявшийся на приволье жеребец. – Марьям, я чуток недопонял, а кто такие эти… ну, как ты их назвала, ах, вот, анонимы?
– А я что, разве так выразилась?
– Ну да!
– Не знаю, не помню, это всё от перенапряжения мозга из-за этого козла.
– А вот за козла…
Дальше всё произошло, как потом вспоминал Борис, не просто быстро, а молниеносно. Безусый, как будто клещами, схватил его за плечи, приподнял и развернул лицом к своему товарищу, который, в свою очередь, уже стоя в боксёрской стойке, прицелился и приложился своим кулачищем Борису точно в нос. Все люди, да и сам бар вдруг куда-то исчезли, зато появились всполохи северного сияния в ночном небе и россыпь серебряных звёздочек, гаснущих и тут же загорающихся вновь. Казалось, хрустит не только носовая перегородка, но и трещит по швам вся голова, во всяком случае это было первое, что почувствовал Борис после того, как принял удар на себя. Как долго, он не знал, но нашлись, видать, добрые люди, не равнодушные к чужой беде, которые, подняв его с пола, усадили обратно за стойку и даже оплатили выпивку, которую бармен поставил возле лежащей на столешнице головы жертвы. Так они и лежали рядышком, мирно посапывая, и не было никакой разницы в том, что один из них был пьянчужка, отторгнутый обществом, а другой –топ-менеджер престижной компании.
– А вот сейчас действительно больно, – первые слова Бориса, произнесённые пересохшим ртом после того как он пришёл в себя. – Зато сухой, и за козла можете не отвечать. – Не поднимая головы, он открыл глаза. Стограммовая рюмка, до краёв наполненная водкой, сначала расплывчатая, но постепенно обретающая свои окончательные границы, была первым реальным предметом, представшим перед его взором после возвращения к нему сознания. – Здесь и заночую. А что, очень даже удобно, и за выпивкой бегать не надо, вот она, всегда перед тобой. – После того как он, не без усилий, поднял голову, сразу же подступила тошнота, пульсирующие удары в висках, теперь уже изнутри, раскалывали на составные части и так треснувшую черепную коробку. Ноющая боль в пострадавшем носу только набирала силу, и в довершение, а это было, пожалуй, самое болезненное, душила горькая обида от бессилия перед случившимся. Бросив косой взгляд на предложенную кем-то рюмку, Борис, долго не раздумывая, взял её и залпом осушил. Облегчение пришло только после второй рюмки, заказанной Борисом сразу же после первой. Его обидчиков, как и положено, след уж давно простыл. Народ как ни в чём не бывало продолжал, спасаясь от жары, осуществлять задуманное посредством выпивки и никчёмной болтовни.
«По-моему, на этой подводной лодке, идущей ко дну, я задержался дольше, чем планировал. Теперь через торпедный отсек – домой, окончательно и бесповоротно. Хватит, наразвлекался до отрыжки».
Приближался вечер, то есть вечерело по-нашему, и жара отступала перед ночной прохладой, не такой бодрящей, конечно, как хотелось бы, но всё ж какое-никакое, а облегчение.
Ещё издали увидел Борис сидящего у подъезда облезшей пятиэтажки, на полуразвалившейся лавочке, подростка лет двенадцати и лежащую возле его ног собаку, отдалённо напоминавшую немецкую овчарку. На душе потеплело, и вся трагедия прошедшего дня вдруг потеряла свою значимость. Пёс первый разглядел в потоке прохожих или унюхал, не суть важно, своего хозяина, поднял морду, расправил уши, но продолжал лежать, дожидаясь, как того требует воспитание, команды, без которой он не мог двинуться со своего места, и только кончик его хвоста, поднимая с асфальта пыль, выдавал собачье нетерпение. Парнишка, заметив резкие перемены в поведении четвероногого друга и посмотрев в ту же сторону, куда была повёрнута собачья морда, радостно замахал рукой.


Глава 2

Наше время

Трендафил Аспарухович Нетудыха, профессор, завкафедрой исторического факультета, нажал клавишу внутренней связи.
– Анна Анатольевна, зайдите ко мне.
Не сразу, а только через несколько минут, вышагивая от бедра, в кабинет внесла своё тело секретарша.
Ну что ж, изначально женщина, лет тридцати пяти, по крайней мере на вид, в деловом, подчёркивающем мировой стандарт фигуры костюме, скомплектованном из чёрной, чуть выше колен, юбки и, в такой же цветовой гамме, жакета, из-под которого просматривалась белоснежная, до рези в глазах, блузка. Дополняли ансамбль со знанием дела собранные на голове чёрные как смоль волосы, эксклюзивные очки на бледном лице и умные, но с каким-то печальным оттенком, глаза. В одной руке она несла папку с листочками для записей, а в другой подаренную шефом чернильную авторучку «Паркер» китайского производства.
– Анечка, – по-деловому сухой голос профессора, которым он только что отдавал распоряжение, при появлении помощницы сменился на слащаво-противный, – челобитники там иссякли, наконец?
– Давно уж как закончились.
– Прекрасно! – Профессор засиял, но отчего, пока не говорил, закручивая интригу. – Прекрасно, что рабочий день закончился, прекрасно, что на дворе лето, прекрасно, что есть ты – такая вся открытая, такая вся жаркая, такая вся моя. Не жмись возле дверей, иди, сядь возле меня. Никаких записей на понедельник и ни слова о работе, на сегодняшний вечер только ты и я, будем фуршетить… – Трендафил Аспарухович сощурил свои маленькие глазки в полной уверенности, что эта гримаса обозначала на его лице хитрость и загадочность. – Неужели забыла, какой сегодня день?
– День строителя?
– Фу-у-у!
– День железнодорожника?
– Опять не угадала, – профессор просто светился, веря, что Анна действительно забыла, какой сегодня день. – Сегодня третья годовщина нашей… – дальше фраза не складывалась, и он виновато потупил взор.
– Обещанной свадьбы, – пришла на помощь секретарша.
– Нашего знакомства, – поправил профессор, – а это было за три месяца до обещания.
– Недолго биться мне, старушке, в высоковольтных проводах…
– Сегодня не просто праздник, – распалялся Трендафил Аспарухович, не слыша последней фразы Анны Анатольевны, – сегодня двойной праздник. Звонили из редакции и сообщили, что моя книга, «Основополагающее влияние скандинавских рун на формирование языка и зарождение письменности восточных славян» напечатана и скоро поступит в продажу. На следующей неделе, я надеюсь, она уже будет красоваться на полках всех книжных магазинов, и не только нашего города. Представляешь? И дело тут не в гонораре. – Профессор встал и гордо направил взгляд под потолок, вероятно, отождествляя себя с Лениным на броневике или с Ельциным на бронетранспортёре, осталось только вытянуть вперёд руку и крикнуть: «Россияне!». – Познание древности, поиск исторической истины, и всё это для людей и ради людей – вот что вдохновляет меня как учёного, как художника и в какой-то мере как творца. А что ты даже не улыбаешься? Да, творца. Я воссоздаю заново то, что когда-то было потеряно, и, как все думали, безвозвратно. Только я всегда верил и продолжаю верить в то, что делаю. Под эту книгу я даже взял себе новый псевдоним. Хочешь услышать? Опять молчишь, скажи, наконец, что хочешь.
– Я сейчас обуглюсь от нетерпенья.
– Вдумайся глубоко, Анна, и ты сразу же почувствуешь всеми клеточками своего белоснежного тела, радость за себя, ведь ты будешь первая, кто узнает мой новый псевдоним. А псевдоним – это не просто… дань моде или никчёмная прихоть автора, он –как название корабля, как отправная точка произведения. Не зря же говорят, как назовёшься, так и поплывёшь. Книга выйдет под фамилией Часов, и теперь время будет работать на меня! – Трендафил Аспарухович приземлил свой взор, остановившись на секретарше. Но аплодисментов, как на всякий случай ожидал профессор, не последовало, публика отреагировала инертно. – Ну что, впечатляет?
– Нетудыха впечатляет больше.
Из-за своего скверного характера профессор никому не позволял, чтобы последнее слово оставалось не за ним, а поэтому, набрав побольше воздуха, он, не задумываясь, открыл рот, чтобы продолжить нравоучения, но в этот самый момент раздался стук в дверь, и с губ слетел остаток фразы, совсем не такой, какой замышлялся изначально. – Кого ещё черти принесли? Поди, Аннушка, посмотри и разрули вопрос как надо.
Анну Анатольевну, при всей её обиженности на судьбу, тоже сильно раздражали все эти незапланированные мелочи, разбивающие чётко выстроенный и заранее продуманный график жизни, и поэтому она не просто вышла, но, как пантера, бросилась за дверь, полная решимости разрулить вопрос как надо.
Однако дальнейшие события подтвердили людскую мудрость, что не всё так просто в этой жизни и не всегда наши действия реализуют наши желания.
Дверь медленно открылась, и в кабинет, как того ожидал профессор, вошла совсем не Анна, а незнакомый мужчина. В своём скоморошном одеянии он выглядел не то чтобы странным, но смешным, это точно. Натянутая на глаза шляпа, с аккуратно заправленными под неё ушами, задранная вверх клинообразная рыжая бородёнка, вразрез ей чёрные тонкие усики, закрученные под Сальвадора Дали, отвратительного покроя мешковатый грязно-серый пиджак с длиннющими рукавами, из-под которых не видно было даже кончиков пальцев, волочащиеся по полу брюки, такие же грязно-серые, вытянутые на коленках и скрывающие под собой обувку, а в довершение – его походка, как-то боком да с припаданием на левую ногу.
– Дорогой Трендафил Аспарухович, я давно мечтал и безумно рад, что наконец встретился с вами.
– А-а-а где моя?.. – профессор почувствовал необъяснимую тревогу, и за себя в первую очередь, от этого холодного колючего взгляда, который пробирал его до костей, но от которого нельзя было оторваться.
– А она, как ей и положено, там, в приёмной. Честная, трудолюбивая и беспредельно любящая своё рабочее место. Как вам с ней несказанно повезло! Моя зависть всё чернее и чернее от созерцания такого крепкого тандема.
– А вы?..
– А вы присядьте, уважаемый профессор. Хоть я и ненадолго, но вам лучше выслушать сидя. Я ознакомился с вашей новой книгой, и вот что хотелось бы сказать. Вы большой молодец. Потрясает всё: глубокое научное исследование, широкое знание предмета, лёгкость и доходчивость в изложении материала, а также тонко дозированное чувство юмора. Вы ещё сами не осознаёте, какой бриллиант огранили. Будем скромными и скажем без пафоса – это шедевр. Только опираясь на ваши труды, научный мир сможет сделать рывок в своём развитии. Подводя итог вышесказанному, хочу воздать вам по заслугам и принести в дар этот перстень. Только рождённый под знаком Скорпиона достоин владеть им. Протяните же мне правую руку.
Гражданин давно покинул кабинет, а Трендафил Аспарухович всё продолжал сидеть с видом человека, проглотившего гантель, – «чувствую, что внутри, но не понимаю, как смог». Из анабиоза он вышел только тогда, когда исчезла тяжесть в нижней части тела. Закончив осмотр кабинета, вдруг ставшего ему чужим и неуютным, он кликнул секретаршу.
– Что случилось? – вбежавшая Анна была не на шутку испугана криком никогда не кричавшего начальника.
– Ничего.
– Но ты так кричал.
– Я?
– А что, разве здесь ещё кто-то есть?
– Этот, который входит без разрешения, уже ушёл?
– Давно, а почему без разрешения?
– Потому что я его ему не давал, милая Анечка!
– Тише, тише, не заводись. Если б я была глухая, то не спорила бы с тобой, но я собственными ушами слышала, как ты разрешил ему зайти.
– Да-а-а, и что, он зашёл?
– И не просто зашёл, но даже ещё и вышел.
– Вышел… ну и хорошо, что вышел, ну и пускай не помню, зато сейчас так легко, и ты рядом. Ведь это здорово, когда ты рядом?
– Ты меня об этом спрашиваешь? – Анна собралась было уходить, как вдруг заметила на руке шефа перстень. – Трен, а что это у тебя на указательном пальце?
– Где?
– Ты задаёшь лишний вопрос, – она взяла его за запястье и поднесла окольцованную руку к его лицу. – Когда я выходила, то его здесь ещё не было.
С минуту они оба заворожённо смотрели на перстень, изучая его со всех сторон.
– А-а-а… это он, этот… который уходит тоже без разрешения, олигарх наверное, мне презентовал за труды праведные. Его потрясла моя последняя работа.
– Твоя работа?
– Ну да, моя новая книга.
– Всё это в высшей степени странно, ведь книга ещё не вышла…
– Я же тебе говорю, олигарх. И не засоряй голову всякими ненужными мелочами, лучше ответь, как ты считаешь, вещица эта ко мне глянется?
– Красивая, – нараспев подтвердила Анна, – и камень своеобразный, как будто застывшая капля ртути, в которую добавили красно-коричневой краски. Жуткий оттенок, и мне почему-то жутко. Трен, пора бы заканчивать трудовую пятидневку, опостылела она мне. Хочу вина, хочу спокойной негромкой музыки, хочу, чтоб твои руки вспомнили о моём теле. Я вся в нетерпении, я просто сгораю от него. Помнишь, как у Пушкина, – «пока внутри огонь горит, пока сердца любовью живы, мой Трен, друг другу посвятим души прекрасные порывы». Поехали скорей ко мне.
– Я тоже весь горю, милая. Едем, едем сейчас же. Всех к чёрту, а я к тебе.





Глава 3

Наше время

Борис устало опустился на скамейку, откинулся на спинку и, запрокинув назад голову, прикрыл глаза. Пёс, после целого дня разлуки потеряв всякое терпение, не выдержал и, напрочь забыв о какой-то там дисциплине, о должном воспитании и ненужной дрессировке, вскочил на задние лапы и со всей собачьей бесхитростностью бросился изливать свою любовь, облизывая хозяину лицо.
– Умница, хороший мой, соскучился? Я тоже вспоминал, и не раз, а целых два… Не веришь? Честное пионерское, не вру. А вот тебе я верю, верю, что ты любишь меня. Ну, всё, достаточно нежностей собачьих, отстань от меня, а то, не ровен час, залижешь насмерть, кто тогда тебя сахарными косточками баловать будет? Лежать. Я кому сказал, лежать! Нет, ты только посмотри, какой неугомонный, да дай же, наконец, друга-то поприветствовать. Извини, Кольша, сам видишь, и привет. Да уберёт кто-нибудь от меня этого бешеного дратхаара? – Парнишка понимающе кивнул, ухватил собаку за ошейник и прямо-таки стащил её с хозяина. – Спасибо, Николай, спас ты меня от любви необузданной. Принародно выражаясь, и чтобы понятно для всех, ну просто непослушная собака.
– Никаких проблем, – мальчик успокаивал пса, теребя ему холку. – Дядь Боря…
– Кольша, дорогой мой человек, снова да ладом, да? А ведь я устал тебе повторять – никаких дядей. Ещё раз не вспомнишь, дружбе конец. Ущучил?
– Угу-у-у….
– Угу-гу – это не ответ, ущучил или нет?
– Да понял я, понял, чё сразу кричать.
– Добре, а теперь твой недопоставленный вопрос, чего ты там хотел узнать?
– Да я, – парнишка прыснул в кулак, – насчёт этого, – он обвёл пальцем своё лицо, а потом указал на Бориса.
– А что, сильно заметно?
– Ты сейчас на эту похож… на кобру… ага… которая очковая. Но, дело прошлое, у неё-то они сзади, а вот у тебя… издалека видать. – Коля прищурился, отклонил голову чуть вбок и назад, и через секунду добавил: – Теперь точно могу сказать, на солнцезащитные похожи. Я сперва засомневался, когда увидел тебя вдали, откуда, думаю, ведь ты не любитель носить очки, а сейчас всё разом и прояснилось.
– Тень сгустилась под глазами, нос нескладно внутрь сложился, не пугайся, друг мой милый, я, наверно, простудился.
– Ну да, ну да, как есть вирусное, и симптомы прям в точку.
– Какой здоровский вечер, не правда ли, Николай Васильевич? Чувствуешь, свежестью потянуло? Так бы сидел и сидел, любуясь звёздами, высматривая на них братьев по разуму, если б не жрать и по нужде. Кстати, этот обормот избавился от углеродистых накоплений?
– Не переживай, он у нас на этот счёт не стеснительный. Слушай, а чего это ты его нет-нет да дратхааром обзываешь?
– А что, сильно давит на психику?
– Не без этого, да и не заслужил он таких обидных слов.
– Это ты на счёт дратхаара, что ли?
– Ага.
– Бывает грубость с моей стороны, соглашусь с тобой, я не идеален, да и он, конечно же, не заслуживает обидных слов. – Борис потрепал нечёсаную голову парнишки.– А ты молодец, что вступился за друга, только спешу тебя успокоить, дратхаар не ругательное слово, это название породы, и причём довольно древней. «Обзываловка» эта тянется ещё оттуда, с тех давних времён, и имеет под собой вполне оправдательное объяснение. А что, разве я тебе никогда об этой эпопее не рассказывал?
– Не-а! Наверное, поскромничал, как всегда.
– Да, Кольша, скромность – это всего лишь малая толика из огромного набора моих сильных качеств. Видишь, как получается, – я поскромничал, вследствие чего не подумал, а потом выходит, что я жизненным опытом не делюсь, не учу молодёжь уму-разуму, а раз так, то спешу исправить свою ошибку.
Случился этот казус в том юном возрасте, когда я набрался смелости завести собаку. Забавным его не назовёшь, но кое-какая доля хохотунчика в нём всё же есть. Решил я, значит, ну и пошёл. А куда пошёл? Правильно, туда, где продают собак, – на «Птичий рынок». Воскресный день, народу тьма, и я весь в нетерпении от денег избавиться, а заодно и четвероногого друга завести. Тогда я ещё не определился, чего точно хотел, а поэтому, когда пробился в отдел собак и кошек, то стал методично обходить всех подряд, расспрашивая досконально о породах, об их повадках и обо всём, что имело хоть малейшее отношение к этому делу, а также и о приложенных к ним ценах не забывал. Говоря современным американизированным языком, маркетировал маркет, а по-нашему, по-простонародному, получается – рыхлил базар, фильтруя информацию. Породистые стоили дорого, даже по моим меркам, зато других, безбумажных, отдавали просто так, лишь бы в хорошие руки. Но у меня-то в кармане «бабки», и причём солидная кучка, и не для этого я припёрся сюда, чтобы вот так, запросто, вернуться с ними обратно домой. Короче, глаза мои разбегались, и мне хотелось всех. Когда я развернулся на третий заход, то почувствовал, что кто-то держит меня за рукав или я за что-то зацепился, в тот момент я ещё не понял. Оглянувшись, увидел парня, примерно моего возраста, с прелестным пушистым комочком на руках.
«Поправьте меня если я не прав, но, по-моему, вы никак не можете определиться с выбором, – это он меня специально с ходу ошарашил, чтобы, значит, взять инициативу в свои руки. – Так может быть, я тот, кто вам нужен, кто сможет вам помочь?» – И что же ты думаешь, ведь заговорил он меня, аферюга, запудрил окончательно все мои девственные мозги, и я повёлся на его мудрёные речи и, что самое невероятное, в конце концов купил у него щенка, как ты уже догадался, редчайшей породы, название которой помню до сих пор. Огромную скидку сделал он только из личного уважения к моей персоне, обезоружив меня, сказав, что я добрый, а оттого и понравился ему. Потом, когда пёс вырос, поздно было руками махать да слюной брызгать. Вспоминая, прихожу к заключению, что парень, хоть и блондин, но, как пить дать, из цыган происходил, потому что другого объяснения этому помутнению разума я не нахожу до сих пор.
– Точно, это был цыган, а перекрасился он для прикрытия, но нас-то не обманешь, мы их породу издалека видим. Щенка где-то украл и тебе втюхал. Он просчитал твою личность и понял, что ты легко внушаемый.
– Хочу согласиться с тобой.
– Гад он! – Коля даже погрозил кулаком воображаемому обидчику.
– Да ну его к лешему, слишком много внимания для одного цыгана.
– И то верно, пусть живёт пока, а я, раз уж мы всё о собаке, спрошу с твоего позволения?
– Валяй, доколачивай.
– Как тебя угораздило додуматься до клички такой?
– Вот туточки как раз всё гораздо тоньше. Я-то по первости размечтался Товарищем его назвать, и в паспорте солидно записать, чтобы созвучие олицетворяло истину – Товарищ-Собака, но моя идея – это только моя идея, которая моей идеей и осталась, а вот бабушка, давя авторитетом, настояла на своём, а ради неё… я не то что Тузиком бы его назвал, мне даже Шарик бы был за счастье. Да-а-а… бабуля у меня… Это… а ты чего домой не идёшь?
Коля нахмурился и увёл взгляд в сторону. Накатила пауза, друзья замолчали, погрузившись каждый в свои думки. А светлый летний вечер, такой желанный, казалось, продлится вечность, или им хотелось, чтобы так казалось.
– Дядя… ой, извини, Борь… – Коля замялся, подыскивая слова.
– Что такое, что случилось, почему голосочек подрагивает? А ну-ка, засвети мне свои ясные очи, да пошире открой, чтобы я смог прочесть твою боль. – Борис взял парнишку за подбородок и развернул лицом к себе. Две слезинки катились по детским щекам. – О-о-о… вижу, не проблема у нас, а целая беда. Что, опять пьют? – Коля утвердительно кивнул. – И давно гужбанят?
– С утра подкатили какие-то с деньгами, ну, и пошло-поехало.
– Да-а-а, брат Колька, это, по-видимому, надолго. Ладно, ты сильно-то не отчаивайся, ведь на такой случай у нас всегда в запасе имеется план «Б», о котором ты, между прочим, знал, и которым почему-то до сих пор не воспользовался.
– Тебя ждал, одному скучно.
– Не согласен с тобой. Во-первых, ты не один, а во-вторых, если любишь животных, то с собакой скучно не бывает, а в-третьих, гляди, как он асфальт копытом роет, только и ждёт, чтоб его озадачили какой-нибудь заковыристой командой, и всего-то лишь за горсточку кукурузных хлопьев. Чистейшая собачья душа. Да-а-а, ну что ж… – Борис резко поднялся и решительно направился к подъезду, протрубив на ходу: – Все за мной!
Построенная ещё во времена развитого социализма стандартная двухкомнатная квартирка, в которой комнаты, что встречается не часто, были раздельные, а это значит, выходящие на противоположные стороны дома, разделённые между собой узким коридором, огибающим одну из них и упирающимся в семиметровую кухоньку, смежную с ванной, а та, в свою очередь, объединена общей стенкой с туалетом, она, то есть квартирка, гостеприимно распахнула свою дверь, после того как клацнул ключ в замочной скважине.
– Кольша, вы с Перуном на камбуз, сгоношите там чего-нибудь на скорую руку, да посытнее, а я, покуда выпала свободная минутка, бабулю навещу.
Даже не комнатёнка, клетушка в двенадцать квадратных метров, в которой свободно смогли разместиться разве только старинный шкаф да односпальная железная кровать, напоминала, в большей степени, склеп для прижизненного погребения, чем помещение для нормального проживания.
Бабушка лежала на кровати, укрытая верблюжьим пледом по самое горло. Высохшее, с коричневатым оттенком, морщинистое лицо старушки с прикрытыми глазами напоминало египетскую мумию, непонятно каким образом оказавшуюся в этой комнате. Зато её неподвластные времени, удивляющие своей густотой роскошные русые волосы, прибранные массивным, изогнутым дугой костяным гребнем, шикарно обрамляли, на фоне цветочной наволочки, реалии бренного бытия.
– Привет, красотуля! – Борис присел на краешек кровати. – Как самочувствие? Небось, кушать невтерпёж? Что ты хочешь, чтобы я тебе приготовил на ужин?
Мумия шевельнулась, и это уже было чудом, открылись глаза, а дальше больше – появилась улыбка, лицо разгладилось, посвежело, а на щеках даже проступил легкий румянец. Но более всего поражали большие карие глаза, живой блеск которых выражал всё, что не досказывалось словами.
– Боренька, – слезинка, собравшаяся большой каплей в краешке глаза, серебрилась недолго, скользнув по глубокой морщинке, она пропала в гуще волос, – я приспала немножко, тебя ожидаючи, так и проворонила твой приход, но теперь, увидев тебя, я опять счастлива. – Вынув из-под пледа руку, она протянула её внуку. – Хочу прикоснуться к тебе, ведь в моём возрасте реальность и нереальность иногда меняются местами.
– Вы, Марфа Ивановна, так и норовите на комплимент нарваться, и я по-женски вас понимаю. – В его широкой ладони старческая кисть казалась ещё меньше, чем на самом деле. – Я тебя до этого спрашивал, да ты, не ошибусь в утверждении, не услышала, так что повторюсь и надеюсь узнать, чего на ужин желаешь? Хочешь, отнесу тебя на кухню, или мне сюда принести, только скажи?
– Ох… отужинала я, видать, своё на этом свете.
– Ну, это ты брось! Ишь, взяла моду, на ночь панику разводить. И потом, кто тебе, интересно, на том свете готовить будет, ты об этом подумала?
– Что думай, что не думай – всё одно… А что это у тебя с лицом, Боренька, никак зашибся?
– Да пустое, сюрприз не смог вовремя разглядеть, вот и качнуло на косяк.
– Всё шутишь. Ладно, иди, Боря, ужинай без меня и не печалься по моему поводу, я в порядке. Слышу шум на кухне, ты кого-то привёл?
– Коля с пятого этажа. – Поцеловав бабушку в лоб, Борис направился к выходу. – Отправлю к тебе Перуна, чтобы не возникало чувство одиночества.
– Обожди, – голос бабушки зазвучал надрывно, выдавая внутреннее волнение. – Перед сном, как соберёшься, обязательно зайди ко мне. Очень важное что-то хочу сообщить тебе.
– Хорошо, красотуля.
– Обязательно!
– Ну, я же сказал, а это уже не поддаётся сомнению и дальнейшему обсуждению.
На кухне Борис появился как раз вовремя. На столе в большой, даже можно сказать огромной, сковороде дымилась глазунья, заправленная полукружочками варёной колбасы и дольками помидора, белый хлеб ровными ломтиками лежал на разделочной доске, с маслёнки предусмотрительно была снята крышка, две вилки лежали друг напротив друга по разным краям стола, а также две кружки с крепким чёрным чаем, в стороне початая коробка с кубиками сахара для любителей послаще, и почему-то всего лишь одна тарелка. Пёс, уткнувшись мордой в свою миску, причмокивая от удовольствия, добивал гречневую кашу, оставшуюся ещё с утра, но сейчас обильно приправленную мелко нарезанной колбаской того же сорта, что и между желтками в сковороде.
– Один глазок, два, три… – Борис приподнял правую бровь и разборчиво крякнул. – Ты что, весь десяток забабахал?
– Я хотел, чтобы все наелись до отвала, – Николай, расплывшись в счастливой улыбке, явно был доволен собой.
– Ну что ж, пусть и не завтрак, если судить по часам, зато быстро, много и сытно. Кольша, а ты что, разве не собираешься вечерить, как подобает мужчинам?
– Почему не собираюсь, как раз наоборот, уже сажусь.
– Тогда, выходит, я пролетаю с ужином?
– Да с чего ты взял?
– А с того, мой юный друг, что на столе всего лишь одна тарелка, а это явный намёк на то, что кто-то из нас двоих на яичницу лишний.
– Выходит, что ты. Я же не виноват, что в твоём гостеприимном доме тарелки являются страшным дефицитом. Мне удалось кое-как найти одну, вот я и забрал её себе, думая, что она для гостей.
– А-а-а… ты прав, Кольша, вторая-то как раз у бабушки в комнате на табуретке оставлена ещё со вчерашнего вечера, между прочим, про остальные скажу так: остальные я нечаянно перебил, а вот с какой целью, не помню.
– На счастье?
– Ага, туда. – Борис почесал затылок, почему-то перевёл взгляд на собаку, которая, не обращая ни на кого внимания, облизывала свою морду после вкуснейшей гречки, потом, как будто спохватившись, обратился к Николаю. – У меня к тебе предложение, давай на пальцах бросим, и таким образом выясним, кто тарелкой воспользуется.
– Бросай хоть пальцы, хоть кости, хоть ласты, всё равно тебе из сковородки кушать.
– Да? Ну что ж, правильно, главное не строить иллюзий, – Борис опять посмотрел на пса и стоявшую перед ним пустую миску. – А что, неплохое решение проблемы, и всё так просто, что я и не додумался. Теперь нет нужды тарелки покупать.
Не успели друзья пожелать друг другу приятного аппетита, а Перун уже тут как тут, выбрав самого доброго, устроился рядышком, присев на задние лапки, а морду, как будто невзначай, положил Николаю на колени, при этом внимательно отслеживая взглядом все его движения.
– Вкусно, – Борис, не жалея масла, намазывал его толстым слоем на внушительный ломоть хлеба, – особенно когда жрать охота.
– Ага… – поддакивал Николай набитым ртом.
– Я вот тут всё думал, а зараз, между вторым и третьим глазком, у меня возникла мысль, что если я, как покончим с ужином, поднимусь к вам и произведу воспитательную порку? Как ты на это смотришь?
– Никак.
– Никак – это не пойдёт. Надо же когда-то напомнить твоим родителям, что у них есть сын, и их долг хотя бы обращать на него внимание.
– А что, я тебе уже надоел?
– Ну что ты, Кольша, как тебе даже в голову такое залезло? Мы с тобой братья, понял? Хоть и названные, но получается, что роднее родного.
– Если мы братья, то тогда я против избиения наших родителей.
– Да-а-а… вот об этом я как раз опять и не подумал. Какой ты, Николай Васильевич, не по возрасту продвинутый. Молодец, братишка, вразумил!
Наелись на славу все, даже собаке перепало с барского стола благодаря слабому характеру Николая и упрямой толерантности Бориса.
– Раскладушка на прежнем месте, и если не в тягость, услужи старшему брату, помой посуду, а я обещал перед сном к бабуле зайти. Пойдём, Перун, для тебя есть работа на ночь.
– Бабушке Марусе привет от меня передавай, – успел крикнуть Николай вдогонку.
Борис ступал осторожно, чтобы сильно не скрипеть половицами, зато пёс, цокая когтями по голому полу, сводил все его старания насмарку. Бабушка открыла глаза, повернула голову на шум и, чуть двинув губами, улыбнулась.
– И всё-таки ты зря отказываешься от еды, – присаживаясь на кровать, ворчал Борис. – Коля старался для всех, а получилось… Он тебе передаёт наилучшие пожелания.
– Спасибо. Славный мальчонка растёт, позаботься о нём. – Бабушка сделала глубокий вдох, как будто ей не хватало кислорода. – Дай мне руку и слушай очень внимательно, что я тебе сейчас скажу.
– Бабуль, а может быть завтра, утомилась ты за день.
– Завтра я не смогу.
– А что так?
– Не доживу я, Боренька, до завтрашнего утра.
– Опять! – Борис хлопнул свободной рукой себя по коленке. – Ну что ты без конца наговариваешь на себя, даже слушать больно.
– Не перебивай меня больше. Сказать надо много, а сил осталось совсем мало.
– Ладно, бабуль, больше не буду, только ты не нервничай да силёнки понапрасну не растрачивай, хорошо?
– Так вот, Боренька, родители твои не умерли от несчастного случая, как записано в официальном заключении, – Марфа Ивановна с таким отчаянием посмотрела на Бориса, что тот невольно поёжился, – их убили. Это первое, что я хотела сказать. Теперь следующее: фамилия твоя не Соколов, а моя не Одинцова. – В глазах её метались красные огоньки, и если учесть, что костра никто не разжигал, то этот отблеск, по меньшей мере, наводил на размышление. – Всё гораздо сложнее. Насчёт убийц твоих родителей скажу следующее: ты их не ищи, зря только силы потратишь, потому что это бесполезно, не существуют они среди живых. Настоящую свою фамилию прочитаешь в моей записной книжке на последней странице, там написано всего одно только слово, так что гадать не придётся. А также крепко запомни, как «Отче наш», вслух свою фамилию произносить не смей, потому что, озвучив её, накличешь большую беду.
– А твоя, бабуль, твоя фамилия?.. – Борис, от охватившего его сильнейшего волнения, потирал руки, но не ладошкой об ладошку, а как будто умывал их под невидимой струёй воды.
– Глупенький. Да какая же у меня может быть фамилия, как не такая же, как и у тебя? Из одного мы роду-племени.
– Логично. А-а-а… почему же тогда… ой, ну да какая, в принципе, разница.
– Запомни ещё кое-что, – Борис почувствовал, как его руку, не по здоровью сильно, сжала бабушкина рука, – я хочу чувствовать связь времён. Вот так, хорошо, очень хорошо чувствую. Не отвлекайся, Борис.
– Да я-то как раз и не отвлекаюсь, слушаю тебя внимательно, как только могу.
– Там, в шкафу, завешанная старыми платьями и пальто, картонная коробка, потрёпанная и невзрачная. Сама по себе коробка ничего не значит, а вот то, что в ней… – Марфа Ивановна прикрыла глаза, и было такое впечатление, как будто она, не договорив, умерла.
– Эй, бабуль, ну ты чего? – Борис слегка потряс её руку. – Не пугай меня раньше времени.
Она открыла глаза, её взгляд был ясный и осмысленный. С минуту она смотрела на Бориса, затем продолжила, чётко выговаривая каждое слово.
– В коробке находится пирамидка, она из камня и очень тяжёлая, во всяком случае для меня, но дело совсем даже не в этом, а в том, что прикасаться к ней ни при каких обстоятельствах нельзя. Переносить только в коробке, а саму пирамидку, ещё раз повторяю, не трожь. – Её взгляд потускнел, веки стали медленно наползать на глаза, но губы ещё шептали. – Если хочешь жить, не трогай пирамиду. Гребнем воспользуешься тогда, когда… – не договорив последнюю фразу, Марфа Ивановна закрыла глаза и замерла в оцепенении.
– Опять, – Борис, как и в прошлый раз, осторожно потряс бабушкину руку. Нет, это не принесло желаемого результата, Марфа Ивановна не шевелилась. Исподволь плохое предчувствие зашевелилось внутри Бориса и, быстро разрастаясь, расползалось по всему телу. Не выпуская её руки, свободную руку он поднёс как можно ближе к носу, пытаясь определить, дышит она, или уже всё – конец. Ощутив через некоторое время на своей ладошке тёплое дыхание, Борис облегчённо вздохнул. – Устала. Спи, бабулечка, набирайся сил, завтра договорим. – Высвободив свою руку, он встал. – Перун, дружище, остаёшься на всю ночь следить за состоянием нашего сокровища, и если что… сразу же зови меня. Понял? – Пёс, чуть наклонив голову набок, ничего в ответ не сказал и даже не кивнул. – Ну и славно, и не надо напрягаться, я и так понял, что ты меня понял. – Борис вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь, но не до конца, оставив приличную щёлочку для собаки.
Он не пошёл к себе, а, не зажигая свет, долго сидел на кухне у раскрытого настежь окна. Полная луна, как вселенский ночник, освещала помещение нежным матовым светом. Странный, если не сказать больше, разговор не выходил у него из головы, напрочь отогнав желание спать. Ему хотелось немедленно удовлетворить любопытство, прямо сейчас пойти и вынуть эту таинственную коробку из шкафа, а также узнать свою настоящую фамилию, и про гребень… она тоже не досказала. Он, конечно же, не стал бы дожидаться утра, но покой бабушки был для него превыше всего. Борис не заметил, как уснул тут же, за столом, положив голову на сложенные руки. Ему снилось, и он это отчётливо видел, мужское и женское очертание, два размытых серых силуэта на белом фоне, они держались за руки, и на каждой груди, подхваченная толстым сыромятным ремешком, висела табличка с надписью, на женском – «мама», ну а «папа», соответственно, на мужском. Кому-то, приснись такое, могло бы показаться странным, но Борис, пристально всматриваясь в призрачные образы, оправдывал такую раскадровку необычного сновидения. «Всё правильно, – рассуждал он, – ведь я их не помнил, потому что был ещё совсем кроха, когда они погибли или, как теперь выясняется, их убили. К тому же после смерти от них не осталось ничего: ни личных вещей, ни документов, ни фотографий, всё куда-то бесследно пропало». – Борис до боли напрягал глаза, чтобы из представившегося шанса выдавить всё возможное и разглядеть хоть какую-нибудь характерную деталь, чёрточку, штришок, хоть что-то. Казалось, вот-вот, ещё немного усилий, и он сможет с облегчением вздохнуть. Не успел, как всегда бывает в таких случаях, не успел, видение пропало, а с ним и сон прервался, а всё потому, что кто-то настойчиво толкал его. Открыв глаза, он увидел перед собой собачью морду с торчащими вверх ушами, горящими глазами, с открытой пастью и вывалившимся набок языком. Пёс нервно перебирал лапами и часто дышал, то ли от возбуждения, то ли от непроходящей жары. Борис огляделся. На кухне от раннего летнего рассвета было совсем уже светло.
– Ну, и чего ты растыкался, если хочешь мне что-то сказать, то без этих… итальянских подходов, – Борис развёл затёкшие руки в разные стороны, прогнулся в спине, выпятив вперёд грудь и, потянувшись, сладко зевнул. – Только не кричи, я этого не люблю. – Пёс отпрыгнул в сторону и, добежав до дверного проёма, остановился, развернувшись мордой к хозяину, желая убедиться, что его правильно поняли. – Раз уж ты так настаиваешь, то я непременно пойду и посмотрю, но предупреждаю: не дай Бог, окажется, что это твоя очередная утренняя шутка.
Бабушка лежала в том же положении, в каком её накануне вечером оставил Борис. Долго держал он руку над её лицом, в надежде ощутить теплоту дыхания – тщетно, и он это прекрасно понимал, однако же упрямо не убирал руку, призывая все небесные силы в помощники и лелея внутри себя слабенькую, но надежду.
– Дыши, родная моя, пожалуйста, дыши. Это же так просто, раз – вдох, раз – выдох. Чуть-чуть усилий, и у тебя получится. Смотри, даже Перун тебя просит, мы оба тебя просим, не откажи нам в такой малости.
Убрав руку, Борис, не отрываясь, продолжал смотреть и смотреть на застывшее лицо, всё больше осознавая, что на этой земле потерял последнего родного человека.
«Какое оно маленькое, совсем как у ребёнка, нос чуть-чуть крючковат, а я и не замечал, для меня он всегда почему-то казался курносым. Рот полуоткрыт. Какие же последние слова ты собиралась сказать, или звала меня? Как я мог уснуть в такой момент? Умник, оставил собаку, а сам… впал в былое и думы, мечтая неизвестно о чём. Прости, родная моя, я надеялся, что это случится не сегодня».
Пёс, смирно сидевший тут же, рядом, встал на задние лапы, передние положил на грудь хозяину и, принюхиваясь, со всей собачьей нежностью слизывал с его щёк катившиеся слёзы.
– Умница, ты всегда вовремя приходишь на выручку. Я не виноват, они появились сами по себе, и без спросу. Откуда они взялись, не знаю. Никогда не думал, что они у меня есть. А вот у тебя их нет. Сочувствую, тяжело, когда не проплачешься.
Заставив себя встать, Борис первым делом позвонил в «скорую помощь», затем разбудил Николая и, объяснив ситуацию, заручился его поддержкой, не столько моральной, сколько физической, при этом не обращая внимания, очевидно под воздействием обрушившегося несчастья, что своей просьбой чуть не обидел младшего брата.
«Скорая» приехала, как всегда приезжает, без объяснений. С виду уставшие после ночного дежурства врачи профессионально зафиксировали смерть, выписали бумажонку и, вежливо пожелав всем присутствующим всего хорошего (хорошо хоть не доброго здоровья), откланявшись, ушли, а вслед за ними, минутки эдак через полторы, сама «скорая», хохотнув на прощанье сиреной, метнулась за угол дома.
– Как ты думаешь, Николай, если мы обратимся за помощью к твоей маме, то есть шанс, что она будет в состоянии мне не отказать?
– Не откажет, я её знаю, сто пудов не откажет, да такого просто не может быть, чтобы она отказала. А что нужно сделать?
– Обмыть бабушку.
– Обмыть?
– Ну да, водичкой, – Борис развёл руки в стороны, как будто раскрывал их для объятья, – и переодеть в чистое. Да, Николай, в чистое и самое любимое. Ну, не сиди сиднем, час похмелья приближается, время торопит, так что беги, опереди врага, не дай ему усугубить наше горе.
– Я как-то об этом… ну конечно же, вот чёрт, – Коля стремглав бросился из комнаты.
Борис набрал справочную. Записав первый продиктованный номер, он тут же позвонил в фирму ритуальных услуг. Облизывающий женский голос тут же пообещал ему выполнить все его прихоти, а если сумма перевалит за символическую отметку, то они с превеликим удовольствием сделают скидку, правда какую и сколько, не сказали, да и про критическую отметку тоже поскромничали. Не успела трубка опуститься на рычаг, как в коридоре послышались шаги. Заспанная, с мешками под глазами, с собранным на затылке коротким пучком жирных волос, в когда-то цветастом сатиновом халате и тапочками-шлёпками на босу ногу, мамаша, чеканя нетвёрдый шаг, прогорланила с порога, как командир перед строем своих солдат:
– Ну, и что тут у вас стряслось? – Изучив обстановку, она, сузив маслянистые глазки, многозначительно подняла вверх указательный палец и, гаркнув: – Всем ждать, я щаз, – умчалась, по-видимому, докладывать по инстанции.
Всё складывалось более-менее предсказуемо, а поэтому Борис решил слетать на работу, благо недалеко бежать, и отпроситься на неделю за свой счёт. Вовремя вспомнив про своё отражение в зеркале, решился всё-таки воспользоваться тёмными очками. На полпути он вдруг поймал себя на мысли, что поторопился с полётом. «Вот голова садовая, сегодня же воскресенье, – констатировал Борис, однако ход не прекращал, – ну да, так оно и есть. Эх, прежде чем ломиться, как голый в баню, следовало бы позвонить и узнать, на работе ли Марго. А если её действительно нет, тогда что? Тогда ничего, оставлю заявление у неё на столе, ведь его всё равно писать, ну а потом засвидетельствую ей сей факт по телефону, раз уж… раз уж всё равно пришёл».
На его счастье, директриса почему-то оказалась на месте, и он, пролетев сквозь строй сослуживцев, не тормозя перед их настойчивыми отмашками, поднялся к ней в кабинет.
– Здравствуйте, Маргарита Сергеевна… – Борис торопился, надеясь покончить с формальностями как можно быстрее.
– Доброе утро, Борис Брониславович, присаживайтесь, и всё по порядку, – в отличие от него, ей торопиться было некуда. – Что заставило вас, нарушив свои принципы, прийти сюда, прервав свой законный выходной? И, пожалуйста, снимите эти идиотские очки, а то, во-первых, выглядите нелепо, изображая из себя секретного агента, а во-вторых, проявляете неуважение к собеседнику. Давно не видала таких ретроспективных очков, из каких сундуков вы их только отрыли?
Подчинившись просьбе, Борис снял очки.
– М-м-м-да… – лёгкая улыбка скользнула по лицу директрисы, когда она увидела под очками пластмассовыми очки телесные, – если хотите, можете снова надеть.
– Не принципиально. – Борис как стоял у порога, так и оставался на месте, не сделав и шагу. – Я бы вот что хотел, взять неделю за свой счёт по семейным обстоятельствам.
– Позвольте уточнить, по каким обстоятельствам?
– По семейным, если вы не дослышали.
– Спокойней, Соколов, следите за речью. У вас появилась семья?
– Да… то есть, нет, а впрочем, какая разница?
– Если нет семьи, то нет и обстоятельств, а если вдруг оказалось, что семья есть, то какова причина этих обстоятельств?
– У меня нет семьи и нет обстоятельств с причинными объяснениями. Я прошу, всего-навсего, несчастную неделю, да ещё за свой счёт.
– Не кричите, пожалуйста, Борис Брониславович.
– А я не понимаю, к чему вся эта интермедия. Вам так хочется, а у меня, между прочим, каждая минута на счету. Маргарита Сергеевна, подпишите заявление, без вопросов и ответов, просто подпишите – и всё.
– У каждого что-то на счету. Я пытаюсь возвести справедливость в ранг ответственности, хочу оправдать вашу причину, которую выяснить до сих пор не могу.
– Да Боже ж ты мой, да нет никакой причины!..
– Опять кричите. Раз нет причины, тогда к чему, как вы выразились, вся эта интермедия?
– Маргарита Сергеевна, я так понимаю, вам скучно, время тянется медленно, поговорить охота, а словоохотливых мало, но позвольте, я-то тут при чём? Если уж совсем не с кем, включите телевизор да общайтесь до посинения, а мне, уж извините, действительно некогда, – Борис развернулся к выходу, взялся за дверную ручку, но, услышав за спиной примирительный тон директрисы, позволил себе задержаться ещё на пару минут.
– Давайте ваше заявление, я его подпишу, а эту неделю учтём в счёт будущего отпуска.
– Не понял! Я же не колядовал, и сегодня не предрождественская неделя, отчего такие подарки, и за что такое неприкрытое внимание?
Когда бумажка с заявлением скрылась в закромах толстой папки, на которой золотилось тиснение «Текущее», Маргарита Сергеевна, собравшись с духом, задала последний вопрос, который в последние сутки до того сильно волновал её, что не задать его она просто не могла, тем более перспектива не увидеть Бориса ещё целую неделю подстёгивала.
– Я вот что хотела спросить… – запнувшись, она, тем не менее, не отвела взгляд, продолжая смотреть Борису прямо в глаза. – Можешь не отвечать, это твоё право, но услышать должен. Вчера, здесь, у меня в кабинете ты откровенничал про… – тут выдержка ей изменила и взгляд опустился вниз, – ну ты помнишь. Так вот, я, а для меня это важно, хотела уточнить, слова эти от сердца шли или в тебе взыграло желание позабавиться при подвернувшимся случае?
– Мне не составляет труда всё объяснить, но только не сейчас, – Борис говорил медленно, тщательно подбирая слова, – так что пусть останется недосказанность, не дающая чувствам угаснуть. И ещё, хотелось бы добавить к сказанному... Понимаете, Маргарита Сергеевна, любые слова рождаются чувствами и, ложась на сердце другого человека (кому камнем, а кому лекарством, кому острым ножом, а кому мягким пухом), рождают ответные чувства, а вот какие, это уже другой вопрос. Определённо скажу следующее: ваша пощёчина будет приятным воспоминанием в трудных для меня жизненных ситуациях.
Покинув директорский кабинет, Борис на всех парах помчался домой. Разговор по душам никак не вписывался в его сегодняшние планы, и он не то чтобы жалел о сказанном – нет, конечно, просто представлял себе эту беседу по-другому и в более располагающей обстановке. Тем не менее, непроходящее беспокойство о том, что контроль за ситуацией оставлен на ребёнка, и по поводу ненадлежащего, ввиду возраста, исполнения, щекотало нервы на всём протяжении дороги до дома и улеглось только тогда, когда он своими глазами удостоверился в своей излишней предвзятости.
Колина мамашка вместе с подружкой едва успели обмыть и обрядить тело, как примчалась похоронная бригада быстрого реагирования. После того как, сделав специальными препаратами всё необходимое на лице, усопшую положили в гроб, который поставили на табуретку и стул в её, теперь уже бывшей, комнате и, чтобы было как-то попросторней, избавились от мешавшей кровати, предварительно её разобрав.
На кухонном столе среди кружек, тарелок, крошек, а также оставленных фирмой необходимых документов, лежали аккуратно сложенные в стопочку деньги – сдача с общей суммы, оставленной Борисом на расходы.
– Борь, ты не против, я из этих денег выделил маме пару сотен, наказав ей помянуть бабушку Марусю. – То, что Борис пересчитывал деньги, не являлось для Николая толчком для признания.
– Ты всё сделал правильно, – ловким движением руки пересчитанные деньги отправились в карман, – и вообще, я рад, что у меня такой помощник.
Весь день прошёл в каких-то хлопотах. Нужная суета отвлекала, и усталость почувствовалась только ближе к полуночи. Коля, на славу помотавшийся, уснул мгновенно, только его щека коснулась подушки. Подняв с пола сползшую махровую простыню, Борис накрыл ею сладко посапывающего помощника и, пожелав ему спокойной ночи, ушёл к бабушке.
«Как же так, – вздыхал Борис, – я так долго подготавливал себя к такому повороту событий, а произошло всё неожиданно. Теперь я знаю, к этому нельзя быть готовым, никогда, потому что ты не хочешь, чтобы это произошло».
На следующий день, в тяжёлый понедельник, после полудня, бабушку похоронили. Похоронная контора сработала чётко и организованно. На кладбище, вместе с Борисом, поехали Колины родители да ещё несколько старушек, проживающих в этом же доме и близко общавшихся с Марфой Ивановной. Николай остался дома проследить за мамашкиной подругой, которая, после выноса гроба, должна была начисто вымыть весь пол в квартире.
Поминки, начавшиеся, как подобает в таких случаях, заупокойно, окончились весёлой попойкой. Выпив первую рюмку за Марфу Ивановну и закусив, как положено, блином с кутьёй, не спрашивая разрешения и не оправдываясь, Борис тут же покинул застолье, уединившись в своей комнате. Весёлый галдёж на кухне не раздражал и даже не мешал спокойно лежать и, глядя в давно не белёный потолок, размышлять о своей беде, до которой никому в этом мире, кроме его самого, не было абсолютно никакого дела.
Лета давно минувшие

– Дедо, глянь-ка.
– Чиво?
– Да ничиво… глянь, говорю.
– Чиво там ещё?
– А ты глянь, тогда и чивокать перестанешь.
– Уймись, Макар, ничиво… ничиво, подсоби лучше деду своему.
Средь дремучего леса полянка, не такая широкая, но достаточная для того, чтобы на ней могла произрастать трава, умудряющаяся сквозь верхушки столетних деревьев всё-таки поймать для себя редкие лучики солнца, необходимые для выживания. В центре полянки двое – мужичок в довольно преклонном возрасте, с виду почти старик, и подросток, а вокруг них разбросана добытая ими снедь: тройка глухарей, пяток рябчиков и чуть в стороне пара зайцев. Уютно расположившись на поваленной трухлявой осине, дед добродушно ворчал:
– Давеча петли с заячьей тропы забыли убрать, вот он, глупый, и залез в них. Хоть и конец тай лета, а для него всё-таки рановато, мясо ещё не нагулял, и шкура… ну что это за шкура, никуда не годна.
Вытянув босые ноги, старик блаженно жмурился, запрокинув голову назад. Закончив растяжку, он степенно, даже с каким-то умилением стал наматывать уже просохшие холщовые онучи, после чего, сунув ноги в лапти, закрепил их оборами. Всё было сделано ладно, и старик, покрутив ступнями, остался доволен своей работой. Хлопнув себя по ляжкам, дед, не по возрасту проворно подскочив, встал на ноги. Однако внук, несмотря на всё безразличие к собственной персоне, не унимался, продолжая стучать кулачком по широкой дедовской спине.
– Почему ты меня не слушаешь? Вредный старикашка.
– Как ты сказал?.. Да как смел ты, поскрёбыш, да как язык твой не окостенел от слова такого, вот я тебе сейчас покажу… кто из нас вредный, а пуще за старикашку, – дед с разворота схватил внука за грудки и, приподняв, уткнулся своим лбом мальчишке прямо в переносицу. – Ну!..
– Чё ну… вон, лучше туда зри, – нисколько не испугавшись, Макар маячил большим пальцем себе за спину.
Дед выждал, обдумывая, затем, в мыслях, видимо, зайдя с другой стороны, опустил внука на землю и посмотрел в том направлении, куда ему с таким упрямством указывали. То, что он увидел, его весьма неприятно озадачило.
Невдалеке, как раз на краю поляны, выделяясь своей уродливостью, загибалась прошитая когда-то ударом молнии берёза с расщеплённым надвое стволом у самой земли. На её высохшей от времени ветке, грязно-серой и скрюченной, сидел огромный ворон, до того чёрный, что даже отливал синевой на гладких перьях. Вытянув вперед голову, он, то наклоняя её низко-низко, то задирая вверх, то мотая ею из стороны в сторону, озирал, с высоты примерно пяти метров, всю поляну. Его угольные глаза, поблёскивая осколками хрусталя, сразу же застыли, увидев людей в центре, и весь он оставался неподвижным до тех пор, пока его не заметили.
– Во-ро-н-н… – левой рукой старик поглаживал бороду – он делал так всегда, когда события разворачивались неожиданным образом. – Плохи дела. Ворон, вестник беды. На моей памяти это второй раз, а сегодня он чересчур уж большой. Кыш! – дед взмахнул рукой. – Кыш, поганая птица!
В ответ ворон замахал одной лапкой, разжимая и сжимая её, как будто раздирал воображаемого противника.
– Дедо, а ведь он не боится, – и Макар боком-боком предусмотрительно зашёл за спину старику. – Смотри, как клюв раззявил, и шипит ещё, слышишь, это он на нас шипит.
– Ах ты, падаль, возражать удумал. А ну-ка, унучек, только не спеши, достань из торбы крудило1 и незаметно вложи его мне в руку.
Не тут-то было, ворон, разгадавший коварный замысел людей, моментально расправил крылья, наклонил голову ещё ниже и, раскрыв во всю ширь клюв, издал крик такой силы и мощи, что по сравнению с ним крик раненой росомахи – лёгкий вздох. От неожиданности дед выронил крудило, а Макар зажал уши руками. Закончив звуковую атаку, зловещая птица довольно защёлкала клювом, затем, оттолкнувшись от ветки, вспорхнула и, встав на крыло, облетела поляну три раза. Каркнув напоследок что-то обидное, она скрылась в чаще леса, а охотники, проводив её долгим взглядом, ещё некоторое время стояли ошарашенные.
– Надо идти, – придя в себя, заторопился старик. – Сыростью потянуло, поди-ка подани2 скоро, успеть бы засветло возвернуться. – Подтянув повыше портки и перевязав потуже гашник, дед опустил поверх рубаху, расправил её, отряхнув прилипшие сухие хвоинки и листья, затем снял с осины веретище и, быстро натянув на себя, подвязался тонким пеньковым канатом. – Помогай, унучек, цепляй мне на пояс птицу, а торбу повесишь на себя, да зайцев не забудь в неё упрятать. Впереди меня пойдёшь, и сломи подходящую палку, а то и две, чтобы легче ход.
Лесом, затем через опушку вдоль оврага, потом опять лесом, и через час охотники вышли на вершину холма, с которого открывался великолепнейший вид на раскинувшуюся у его подножья долину, сквозь которую пролегала прямая как стрела дорога, упиравшаяся своим дальним концом в еле заметное на горизонте городище. Прежде чем спуститься, путники вынуждены были приостановиться на этой вершине и внимательно рассмотреть потрясшую их воображение картину, развернувшуюся у них под ногами. Дорога из обычной, бледно-серой, вдруг стала чёрной, точь-в-точь как тот ворон, только что синевой не отливала. Издали казалось, что гигантский, не имеющий начала и конца червь, неизвестно откуда взявшийся, выполз из-за холма и, разрезая зелёное поле пополам, скрывается за горизонтом. Этому видению нашлось вполне земное объяснение – вся дорога была забита людьми, которые, сбившись в единый поток, двигались на север. Охотники это поняли, когда, спустившись с вершины холма, подошли достаточно близко.
– Дедо, кто эти люди, откуда их столько и куда идут?
– Беженцы с юга, точнее узнаем, когда спросим, – чем ближе подходили, тем больше хмурился старик. – Не все останутся, – бубнил он себе под нос, – потому что знают, всех не прокормим, те, кто ещё способен добывать еду, уйдут дальше на север.
Уставшие от долгого перехода, люди шли медленно, таща на себе нехитрые пожитки. Колонну составляли в основном старики, женщины и дети. Мужчины встречались редко, да и те были основательно искалеченные, а свежие раны на их телах говорили о недавней схватке.
– Большая беда пришла, – охнул старик, когда они остановились у дороги, и тут же, испугавшись своего громкого голоса, прикрыл рот рукой, озираясь по сторонам, но затем всё же не удержался и тихо добавил: – Ох, и большая.
Беженцы шли молча, переговаривались только по необходимости, и казалось, горе, свалившееся так нежданно-негаданно, сломило их. Однако нет, глаза, достаточно только в них взглянуть, говорили о другом. Ни капли страха или намёка на панику, ни у взрослых, а от них и у детей, только спокойствие, твёрдая уверенность и решимость идти до конца, но не до края земли, а до победного.
Мало-помалу дед успокоился, первый страх ушёл, тревога стихла, и обида вроде бы отступила, но последствие напасти, постигшей не так давно этих людей, которое развернулось прямо на его глазах и на глазах его внука, с новой силой запалило в сердце злость к невидимому врагу, охватив ненавистью всю душу.
Четыре женщины, утопая босыми ногами в глубокой дорожной пыли, чуть ли не на коленях тащили, по двое с каждой стороны, волокуши, оставляя за собой на рыхлой дороге характерный след. Волокуши своим видом походили на современные носилки, только жерди у них были раза в три длиннее, чем привязанный к ним кусок толстины. Рядом, держась за волоту одной из женщин, шла голубоглазая, курносая, с длинными светлыми, почти белыми, кудрями, девочка, лет не более семи. Она крутила головой во все стороны и непрерывно что-то спрашивала (конечно же, маму) женщину, за которую держалась, и, не получив в очередной раз ответа, поначалу хмурила чёрные бровки, но через секунду-другую опять забывалась, и её кудри вновь колыхались из стороны в сторону. На волокушах, вместе с домашней утварью, лежал раненый мужчина с торчащим из груди обломком стрелы. Глаза его были закрыты давно, да и пить он уже не просил, а вот дышать перестал только что. Внимание на это обратила всё та же неугомонная девчушка, которая, оторвавшись от маминой накидки, подбежала к лежащему и, начав ему что-то объяснять, никак не могла понять, почему тот не отвечает. Все остановились. Мама девочки подошла к мужчине, опустилась возле него на колени и, приложив ухо к груди, долго прислушивалась. А три женщины не выпуская жердей из рук, замерли в ожидании. Оторвав голову от груди мужа, она перевела взгляд на дочь, потом, сухо всхлипнув, осела всем телом на землю. Обессиленные за последние дни от невероятного физического перенапряжения, родственницы поначалу даже не могли сообразить, то ли плакать им, как просила об этом душа, то ли вздохнуть с облегчением. Ничего не надумав, они бросились успокаивать несчастную, наперебой рассуждая, как дальше поступить.
– Горе, горе, ох, какое горе, сироты мы.
– Дотянем до городища, говорят, он в конце этой долины, а там уж совершим обряд погребения.
– Я без сил, ещё день перехода, и я лягу рядом с мужем.
– А давайте здесь предадим погребению?
– Правильно, совершим обряд тут.
– Нет, неправильно, мы не сможем, потому что для обряда у нас нет ничего.
– Мы второй день без еды.
– Как же нам быть? Предки обидятся на нас, если мы не выполним обряд.
– Предки не простят, если мы позволим себе умереть.
– В своих молитвах попросим великую Магужь успокоить наших предков.
– Поднимайся, Бажена, потом поплачем, а сейчас сделаем то, что можем.
Женщина поднялась с пыльной дороги, размазала по пыльным щекам остатки слёз и, подводя итог дискуссии, решительно заявила:
– Выхода нет, выроем яму здесь, затем прикопаем, чтобы зверь не растащил, а после, если выживем, вернёмся и довершим погребение как положено. Согласны?
– Согласны, – в один голос поддержали родственницы. – Но нам нечем рыть, – вспомнила одна из них.
– Как нечем, а руки, наши руки, и вот это, – в лучах заходящего солнца сверкнул костяной нож. – Далеко от дороги не пойдём, – Бажена отдала нож близстоящей женщине. – Начинайте возле этого камня, который послужит нам меткой, – а сама вернулась к мужу. Склонив голову, она прошептала какие-то слова, затем нагнулась к нему, поцеловала в губы, выдернула из груди остаток стрелы и, не глядя, швырнула его себе за спину.
Обломок упал как раз к ногам старика, и он уже занёс ногу, чтобы отпнуть его в сторону, но в следующий момент почему-то раздумал, поднял обломок стрелы и сунул его в торбу.
– Слушай, Макарша, что сделать велю, – говоря в самое ухо, дед непроизвольно щекотал его своей бородой. От этого прикосновения мальчишка ёжился, приподнимая плечо и прижимая к нему голову, пытаясь это самое ухо почесать, но в то же время слушал очень внимательно то, что нашёптывал ему дед. – Дай мне топор, а сам ступай, займись маленькой, и вот тебе глухарь и пара рябчиков в придачу, в разговоре незаметно подложишь к ихним пожиткам.
– А ты?
– Помогу несчастным, – дед мотнул головой в сторону женщин.
Без лишних слов, только поприветствовав: «Здравствуйте, людины», – старик принялся за работу. Дело спорилось, работали молча, никто никому не мешал и никто никого не подгонял. Дед, удар за ударом, рыхлил землю, а четыре пары женских рук выгребали её.
– Откуда путь держите? – обратился старик, по виду, к самой старшей из четырёх.
– Кто откуда, отовсюду бегут, мы Вольковского князя будем.
– Не слыхал, видать, далековато?
– Да, не близко.
– А мужья ваши… – старик осёкся, понимая, что задал неуместный вопрос. – Ой, я извиняюсь, старая моя голова, ещё раз извините.
– Пали на поле брани, – женщина отхлебнула несколько глотков из кожаной фляжки. – Не извиняйтесь, не все сильны духом, были и перебежчики, хотя и немного. Ты, мил человек, рыхли, не отвлекайся. А врагов там – да, тьма-тьмущая, и не щадят никого, вот все и бегут напуганные до смерти.
– Как же князья допустили, неужто воевать разучились? – старик яростно вонзил топор в землю.
– Некому было объединить княжества. Все гордые, им легче умереть, чем подчиниться и встать под чьё-то начало. Каждый рассчитывал справиться в одиночку, вот и просчитались светлые головы, врагов оказалось намного больше, чем предполагали, – женщина грустно вздохнула. – Ну а нам, простым человекам, от этого не легче.
– Меня Онфимом кличут.
– А меня Верой.
– Я к чему всё это говорю-то, – не будучи дипломатом, старик кашлянул, прежде чем перейти к главному. – Нельзя вам дальше идти, себя заморите и дитя погубите. Посоветуйся со своими, да к нам и приставайте. Хоромы у нас хоть и небольшие, но места хватит.
– Благодарствую тебя, Онфим, только зря ты это, посмотри, сколько нас, зачем вам лишние рты?
– Рты не такие ужо и большие, а вот на работу, я смотрю, вы охочие и дюже скорые. Не буду вам мешать и в стороне постою, а вы решайте не медля, ведь солнце к закату близко, как бы не пришлось в поле ночь коротать.
Онфим помог уложить тело мужчины в яму и сразу же отошёл в сторону, оставив заключительную и самую важную часть погребения на родных. Когда женщины закончили засыпать яму, получился невысокий, чуть выше щиколотки, холмик. Опустив головы и сложив руки на груди, женщины, встав вокруг могилки, беззвучно шевеля губами, проговаривали молитвы, прощаясь с усопшим. Слёз не было – за последнее время они были слишком истощены, чтобы плакать. Совещались недолго, тихо переговариваясь между собой, изредка поглядывая в сторону старика, и наконец Вера, отделившись от группы, подошла к Онфиму.
– Мы согласны, если не против будет ваша ведающая мать, с которой ты поведёшь разговор в нашем присутствии.
– Воля ваша, а теперь поторопимся.
Старик отдавал приказания коротко, но твёрдо. Женщины, услышав уверенный голос и почувствовав рядом с собой сильную мужскую руку, воспряли, упавши было духом. По предложению Онфима волокуши понесли на плечах, доложив на них добычу и вещи охотников. Старик шёл впереди, взвалив на себя обе жердины, а женщины сзади, по двое с каждой стороны. Макару поручили опекать маленькую Снежку, которая, с радостью вцепившись ему в руку, уже не отпускала её.
Шли без остановок, перспектива долгожданного отдыха, тёплого очага и настоящей пищи придавала женщинам силы, успокаивала им сердца, отгоняя прочь тревоги последних дней. Добрались затемно, и спасибо полной луне на чистом звёздном небе, благодаря которой путникам удалось не сбиться с пути. Волокуши бросили тут же, у порога, как только вошли в помещение, в котором кроме горевшего очага, освещавшего земляной пол не дальше трёх шагов от себя, больше ничего видно не было. Обессиленные женщины бросились к пылающему очагу отогреваться и, усевшись на стоящие возле него полукругом чурбачки, перво-наперво протянули к пламени босые ноги. Старик тем временем, ни слова не говоря, исчез в темноте. На все уговоры Макара отпустить его руку Снежка только крепче её сжимала, боясь потерять своего, как она уже для себя решила, лучшего друга.
Женщины, разморённые жаром костра, сразу же начали клевать носами и заваливаться на бок, но в это же самое время в стороне, куда до этого исчез старик, послышались приглушённые голоса и из темноты появился Онфим с ендовой в руках, наполненной до краёв лёгким хмельным ягодным напитком с добавлением меда, а рядом с ним, прижимая к груди два довольно объёмных тряпичных свёртка, шла старуха, с виду роста чуть выше среднего, стройная, со спины так вообще как девица, в движениях быстра, но без резкости, с приятным низким голосом. Пепельная копна прямых волос перетянута лентой с вершок шириной и вытканным на ней замысловатым красно-синим узором, а цепкий взгляд её больших карих глаз гипнотически успокаивал собеседника, располагая к доверию и откровенности. Но самым значимым в облике главной матери было изжёванное временем лицо – обветренное и опалённое солнцем, оно было худое, скуластое, вдоль и поперёк исполосованное глубокими морщинами. Женщины, завидев вышедшую из темноты главу рода, дружно поднялись и, приложив сложенные руки к груди, склонились в глубоком приветственном поклоне.
– Я Мария, – и ведунья поочерёдно осмотрела каждую беженку. – Знаю, Вера – это ты, а Бажена – это ты, теперь вы назовите свои имена. – Две другие поочерёдно представились. – Теперь вы принадлежите к нашему роду, к роду Диловых. Захотите стать его частью, оставайтесь навсегда, а захотите уйти, чтобы продолжить свой род, уходите, но только в конце осени следующего лета.
Вера, не советуясь с остальными, ответила согласием, и никто не посмел возразить, тем самым давая понять, что поддерживает выбор старшей.
– Пойдёмте к столу, – Мария смело шагнула в темноту. – Вы голодны, а поэтому ждать заурницу1 не будем, – донеслось из ниоткуда, – с нами не вставайте, отоспитесь с дороги. Онфим, зажги лучину, а ты, Макар, кроме меня, всем чарки неси.
Из лежащей возле очага кучи старик выбрал лучину подлиннее, зажёг её от костра и пошёл туда, откуда доносился голос Марии. Вставленная в расщеплённое специально для этого навершие шеста, лучина осветила стоящий возле стены стол, столешница которого была собрана из тонкомера примерно трёхметровой длины, тщательно подогнанного друг к другу и накрепко, через каждый метр, перетянутого тонкими пеньковыми канатами, которые, в свою очередь, укладывались в специально выдолбленный паз, благодаря чему брёвнышки не имели между собой щелей, а поверхность оставалась ровной. Вдоль длинных сторон стола стояли лавки, верхняя часть которых была собрана точно по такому же принципу, что и столешница, только прутья были гораздо тоньше и пазы на них уже не вырезались, а вот опирались они на ножки, собранные из коротких, но толстых чурок, уложенных на земле пирамидкой (две снизу, одна сверху) поперёк прутьев и не выступающих за их габариты. Выхваченная из темноты слабым светом лучины, Мария как раз раскладывала на большой неглубокой круглой глиняной чаше толстые гречишные лепёшки, а рядом на такой же посудине лежала зажаренная целиком, но теперь холодная тушка крупной птицы. Только сейчас, подойдя к столу, беженки обратили внимание на оберег, висевший на груди Марии. Подхваченная сыромятным ремешком плоская фигурка из обожжённой глины (семь на три сантиметра) стилизованно изображала лошадь; истыканная точками и испещрённая значками, она к тому же была подвешена вверх ногами.
А тем временем Макар, расслышав в просьбе ведьмы приказ, с подчёркнутой неизбежностью стал извинятся перед Снежкой и, когда она сдалась, молниеносно высвободив свою руку, свободный и радостный, стремглав бросился выполнять это ответственейшее поручение.
Ели не торопясь, даже дети, подражая взрослым, вели себя достойно, не позволяя себе шалить. Мария не ела и не пила, но как только женщины, выпив по чарке медовухи и слегка захмелев, разговорились, она охотно влилась в разговор. От тепла, сытной еды, сладкого питья и радушного приёма бедных женщин как будто прорвало. Они всё говорили и говорили о пережитых кошмарах, рисуя картины одна страшнее другой, о превратностях судьбы и о божественном провидении, приведшем их под этот кров. Сменяя одна другую, они прерывались только тогда, когда становилось совсем невмоготу, когда спазм сдавливал горло и губы лихорадочно бились, но, проплакавшись, они начинали вновь, торопясь выкачать из себя всю боль.
Догорала уж третья лучина, когда Мария вдруг поднялась и объявила:
– Сейчас ляжете здесь, – она указала в темноту напротив стола. – Это ложе для гостей, но пока выбирать не приходится, так что разбираться будем потом. А ты, Онфим, их не торопи и, пока они доедают, постели им. – Она вышла из-за стола. – Макар, проводи меня, – и, взяв мальчишку за руку, исчезла в темноте.
Гостевое место было в виде вытянутого прямоугольного топчана, собранного из тонких ошкуренных брёвен, стоящего вдоль стены и отгороженного всего лишь занавеской, сшитой из кусков грубого полотна и подвешенной на канат, который, натянутый углом через столб, тянулся от стенки до стенки. Сначала Онфим уложил на брёвна плетёные из стеблей рогоза циновки, на них постелил шкуру бизона мехом вверх, бросил пару продолговатых льняных подушек, набитых пером и пухом, а чтобы укрыться, принёс два широких грубых покрывала, сшитых из подстриженных козьих шкур.
Онфиму не спалось. Видимо, перехотев, он уже не мог заснуть, да и до рассвета оставалось совсем немного. Перед глазами всё проплывали картины ужасов и страданий, представляемые разгулявшимся воображением. Он ворочался, переваливаясь с боку на бок, сопел, раздувая ноздри, сжимал кулаки, слал мысленные проклятия и угрозы, его то бросало в жар, то прошибал озноб. Но он всего этого не замечал и даже не слышал лёгкого, с присвистом, храпа внука, спящего тут же рядом, до того сильно было его возбуждение.
– Спи уже, – донёсся до его слуха голос Марии.
«И то правда… а откуда она… и слышит же…» – только и успел подумать старик, перед тем как тут же смежить глаза.
Макар растолкал деда, когда первые лучи солнца уже заигрывали с утренней росой.
– Ох-ох-ох… – качал головой старик, – проспал, леший мне в бочину, как же я так? А, Макар?
– Ничего, дед, зато выспался.
– Уже, поди-ка, сваор1, а я и ухом не веду, вот стыдобушка на седую голову, – качая головой, старик слегка поколачивал её кулаками.
– Не убивайся так, дедо, не надо.
– И то верно, чего это я разгорланился? Пойдём, Макарша, умоем себя, ты, я надеюсь, ещё не ходил?
– Не-а.
– Тогда сбегай к роднику, набери корчагу воды, а я покудова с матерью перекинусь парой слов.
– Полна корчага-то, я её, как встал, сразу же и наполнил.
– Разумно, ничего не скажешь, – голос деда чуть дрогнул от гордости за внука. – Ну что, сын моего сына, тогда пошли?
– Пошли, – радостно подпрыгивая, Макар скрылся в полумраке, крикнув деду на ходу: – Ты бери корчагу и выходи, а я сразу же за тобой, только полотно и ковш захвачу.
Когда Макар вышел во двор, дед уже в одних портках ждал своего «поливайку», согнувшись перед ним в земном поклоне. От студёной воды старик беспрерывно охал и ахал, быстро работая руками, он фыркал и одобрительно причитал, а вот Макар, в отличие от него, держался более стойко, эмоциями не разбрасывался, однако же процедуру проделал в два раза быстрее.
– Ты вот что, – растирая тело докрасна, наказывал Онфим внуку, – возьми глухаря, снеси в храм, да не задерживайся там долго, а то я тебя знаю. Прибавка у нас в роду, если помнишь, так что забот поприбавилось.
– А ты?
– Я до Светозара дойду, дело у меня к нему, перетолкую и сразу возвернусь.
Хоромы князя стояли на северной стороне городища, у самого его края, а род Диловых, наоборот, проживал на южной, так что Онфиму, чтобы не продираться через забитый беженцами центр, пришлось немного скривить и пройти окраинами. По-молодецки вышагивая, выспавшийся и взбодрённый родниковой водой, он, обогнув городище с запада, довольно скоро добрался до хором Светозара. Не встретив никого на входе, что было странно, Онфим, оглянувшись на всякий случай, решительно шагнул внутрь. После яркого света снаружи, он не сразу разглядел князя, сидящего за длинным (в два раза длиннее, чем у него) столом, а слугу, появившегося у него за спиной, тем более.
– Мир вам, здоровья вам! – с поклоном произнёс Онфим. – Я к тебе, Светозар.
– Проходи к столу, коль пришёл, – и, дождавшись, когда гость присел, прежде чем продолжить диалог, князь предложил отведать парного козьего молока.
– За молоко благодарю, выпью с удовольствием.
Князь сам налил полную чарку и подал её старику. Выпив до дна, Онфим, утирая рукавом с усов остатки молока, поблагодарил хозяина и только после того, как поставил чарку на стол, позволил себе спросить:
– Скажи, княже, к чему нам готовиться, а также посоветуй, что мне делать?
– Позаботься о роде своём, – как будто ожидая именно этого вопроса, с ходу ответил Светозар.
– Уходить в леса, спасаясь бегством, отсиживаться в болотах в ожидании лучших перемен – к этому ты нас призываешь?
– Нет, я к этому не призываю.
– Тогда к чему?
– Я призываю всех, в том числе и тебя, Онфим, если не сможем победить супостата, то хотя бы достойно умереть и с чистой душой предстать перед нашими предками, увидев в их глазах гордость за нас. А схорониться в лесу людины смогут и без нас. Выживут, они умеют это делать, да поможет им великая Магужь, выживут и ещё детей нарожают. Верю я, не сгинет род наш, богиня не позволит, но прославит он себя и защитит землю свою. Как же ты, зная всё это, сомнения такие мыслишь?
– Беженцы говорят, что их там тьма-тьмущая, а жестокость их беспредельна. Князь, это верная гибель.
– Знаю, и поэтому гонцы с разъяснениями уже давно посланы. Помощь будет.
– А хватит ли помощи людской, может, попросить?..
– Помощь… – голос князя прогремел набатом, а глаза сверкнули гневным огнём, – будет, – успокоился он так же быстро и добавил уже тихо: – Любая помощь завсегда лучше, чем если бы её не было вообще. Умереть всем вместе в битве с врагом, не отступив ни шагу назад, – не это ли самая лучшая память для наших потомков? Не этот ли пример поможет будущим воинам добыть в боях себе славу? А мы, глядя на них, будем плакать от радости.
– Стань во главе нашего воинства, Светозар.
– Это решится на совете, когда соберутся все князья. Ты лучше вот что скажи, вернулись ли твои сыновья из похода по южным землям?
– Нет, ещё не возвратились, и мысль об этом разрывает мне сердце.
– Пусть богиня наша небесная убережёт сыновей твоих, помогая им в нелёгком пути.
– Благодарю, князь, за слова добрые, – после этого Онфим встал, – однако пора мне, – перешагнул через лавку и направился вон.
– Ты что-то не договорил, старче.
– Я? – Онфим остановился в недоуменье.
– Ну конечно, неужели ты специально шёл ко мне, чтобы спросить, как предпочтительнее умереть в твоём возрасте? – князь добродушно улыбнулся.
– Да, действительно, в моём возрасте это не так важно. – Старик морщинил лоб, не замечая, что рука сама поглаживает бороду. – Нет, то есть важно, конечно, но всё же не эта главная причина, по которой я сюда пришёл. – И тут наконец он вспомнил. – Вот пень трухлявый, совсем памяти не осталось, я же вот что принёс. – Старик вынул из-за пазухи обломок стрелы и положил его на стол перед князем. – Пусть решение, которое ты примешь, будет верным, и я подчиняюсь ему независимо от своего желания. – Онфим глянул князю в глаза и, не прощаясь, почти бегом удалился.
Проводив взглядом старика и мысленно пожелав ему всего хорошего, Светозар с интересом стал рассматривать обломок.
«Стрела как стрела, и ничего необычного на первый взгляд. Понятно, что выпачкана запёкшейся кровью, заметны кусочки плоти на наконечнике, и что?» – Князь взял стрелу и поднёс её ближе к глазам. Отковыривая с наконечника присохшую корочку, он, сосредоточенно думая, старался разгадать, в чём же всё-таки подвох и на что намекал старик. И в следующее мгновенье он вдруг догадался. «Ах, дед, да какой же ты всё-таки умница!» – от радости у него аж перехватило дыханье, но эйфория от догадки быстро сменилась ощущением тревоги, и чем больше он понимал, в чём дело, тем больше хмурился. Наконечник удивлял своей необычностью: твёрдый, как камень, гладкий, как кость, на ощупь холодный и цвета красноватого. Светозар много чего видел и о многом знал, чтобы удивляться или тем паче пугаться, но сейчас случай получался особый, и с таким нежелательным сюрпризом он столкнулся впервые. Не очень хорошее предчувствие не заставило себя ждать, холодком пройдясь по его спине. Вмиг другие проблемы отошли на второй план, потеряв свою значимость перед надвигающейся угрозой.
Появившийся перед ним слуга оказался столь неожиданен, что князь чуть не вскрикнул, когда увидел его. Бывший раб, а теперь вольный помощник, преданный хозяину пуще собаки, как каменный истукан, застыл перед ним в смиренном ожидании. Стоит пояснить, что рабом-то он был как раз до знакомства с князем, а служить остался по собственной воле, потому что имел, так он решил для себя, неоплатный перед Светозаром долг.
Случилось это довольно давно. Охотясь как-то со своими братьями в дальних землях, отлавливая вилорогов для своих нужд, наткнулись они, перед возвращением домой, на караван чужеземцев. Охранники, заметив малочисленный отряд князя, решили воспользоваться моментом и прихватить с собой ещё пару-тройку рабов, хотя своих на тот момент, шедших гуськом за последней лошадью, у них было более чем предостаточно. Жадность погубила чужаков. Погнавшись сломя голову за лёгкой добычей в пылу азарта, они, забыв обо всём, не подозревали, что противостоят им в этой глухомани не простые охотники, но опытные воины. Князь со своей дружиной применили не хитрую, но проверенную тактику. Врагам они дали понять, что большой надобности ввязываться в драку у них нет, а поэтому они просто убегают. Растянув тем самым преследователей, дружина, благодаря своим слаженным и давно отработанным манёврам, скоренько перебила их всех поодиночке, а после, отловив трофейных коней, вернулась к каравану. Погонщиков не тронули, дав им возможность продолжать свой путь, и даже не позарились на их диковинный товар, а вот невольников освободили, предоставив им право выбора. Большинство тут же разбрелось, кто кучками, кто поодиночке, а были такие, которые примкнули к дружине, и только один, с глубокой раной в груди, остался лежать в мягкой дорожной пыли. Спасать его, тем самым взвалив ярмо ответственности на себя, это одно, но обременять других непомерной обузой никто желанием не горел. Советовали единственное для бедняги спасение – чтоб не мучился, просто его добить. Светозар сжалился, и долгая обратная дорога домой стала для него непростым испытанием. Когда невольник окончательно поправился, а это случилось только после возвращения князя в родные хоромы, оказалось, ко всему прочему, что он ещё и немой. В дальнейшем выяснилось, что немтырём он был не по природе, а по причине насилия, совершённого над ним. За какие заслуги был отрезан язык, чужеземец рассказать отказался, и все сразу же согласились с его принципиальной позицией, так как другого ответа всё равно бы не дождались. Однако же на жесты, разъясняющие понятный вопрос, – «как твоё имя?» – он отвечал охотно и просто: – «ы-ыа, а-аы» или «ы-ыу, а-ы-ым». Внимательно прослушав гортанную какофонию, ему дали созвучное ей имя Алим. И вот, теперь уже с полноценным именем, новоявленный Алим, храня долг чести, воспротивился предложению князя покинуть его, но, целуя ему одежды, с мольбой в раскосых глазах, выпросил разрешение остаться и служить верой и правдой, став впоследствии для Светозара его правой рукой.
– Знаю, ты помнишь, но я повторюсь, – князь взял обломок со стола, прятать в одежды не стал, только крепко сжал в руке, – приезжих разместишь здесь, позаботься о них, но никуда отсюда не выпускай до моего прихода. – Алим чуть склонил голову, тем самым показывая, что понял и ожидает дальнейших распоряжений. – Нет, это всё, иди.
Не поднимая головы, слуга развернулся и, переваливаясь на «кавалерийских» ногах, удалился. Оставшись один, князь, продолжая сидеть за столом, думал, а почему думал – да потому что было о чём подумать.
«Ну что ж, сиди не сиди, смотри не смотри, а всё равно в храм идти, больше ведь некуда», – так, видимо, решил для себя Светозар, потому что, ударив ладошками по столу, резко поднялся и направился в мужскую половину. Из короба (каркас сплетён из прутьев ивы и обтянут сверху кожей) он достал нарядную, сотканную из тонкой шерсти, рубаху с небесно-голубой, без рисунка, подоплёкой и красными ластовицами, которая была чуть короче обычной и носилась в прохладную погоду. Надев её поверх своей повседневной рубахи, он перепоясался простым сыромятным шнурком, после чего, намотав свежие льняные онучи, прикинул из мягкой кожи поршни, затем, проверив, всё ли на нём ладно, перетянул голову тонкой лентой с заметной замысловатой вязью.
Храм, к которому торопился князь, находился ещё севернее, примерно в километре от городища. Незаметно для глаза тропинка, петляющая среди лесных околков, уходила вверх, и поэтому храм, вроде бы стоящий, как и всё остальное в округе, на ровной земле, всё-таки возвышался, вследствие чего виден был издали, с какой бы стороны к нему ни подходили. Вход, который и входом-то трудно было назвать – скорее всего, лаз или проход во внутреннее помещение, был довольно длинный, достаточно узкий и такой невысокий, что входящему сюда приходилось идти, практически согнувшись пополам, машинально прижимая руки к бокам или к груди.
Там его уже ждали: войдя во внутреннее помещение и разогнув спину, он увидел за алтарём сидящую на каменном троне саму главную их жрицу в длинном белом облачении, освещённую рассеянным светом, который, появляясь ниоткуда, непонятным образом сходился в центре храма, высвечивая круг именно в том месте, где стоял жертвенник с троном. Отражаясь от её одежд, свет производил мистическое видение – мерцая слабым свечением, он создавал вокруг фигуры серебристую ауру, которая усиливалась эффектом фона из тёмно-серого гранита.
– Мир вам, – князь опустился на одно колено, но взгляда не отвёл. Он обязан был ждать, и он ждал, как бы долго ни тянулась пауза.
– Встань, Светозар, – практически не шевеля губами, произнесла жрица. – Ты можешь подойти настолько близко, насколько посчитаешь нужным для себя.
Остановившись перед жертвенником, он положил на него обломок стрелы.
– Скажи, великая жрица, мы все погибнем? – ни страха, ни волнения не слышалось в его словах.
– Они всего лишь человеки.
– Тогда зачем человеки пришли к человекам и убивают их? Им не хватает земли или мы представляем для них угрозу? А может быть, болезнь помутила их разум?
– Богиня покинула тот народ, забрав с собой их души. А без души разум существовать не может. Теперь у них нет небесного царства и подземного тоже нет, им теперь от века в век скитаться по земле, пока последний из этого рода блудного не упадёт на землю, как листок осенний, да не сгниёт, дождём поливаемый, землёю не присыпанный.
– Во что же тогда они верят?
– Что надумают, в то и верят.
– Разве они могут создать себе новую богиню? Ведь это невозможно, и человеку не создать то, что подвластно только всевышней.
– У них нет другого выхода, без веры они давно бы перегрызли друг другу глотки, а вот во что верить, не знают. Без разума умом не дойти.
– А разум душой питаем.
– Вот мы и вернулись к тому, с чего начали.
– Но ведь наши души им тоже не получить?
– Они об этом не знают, зато уверены в другом: в том, что души врагов, доставшиеся им в битве, необходимы для обретения ими бессмертия.
– Но нам от этого не легче, и вот поэтому-то я и пришёл к тебе просить о помощи, так как одним нам с этой напастью не справиться.
– Я всегда с вами.
– Поведай, великая жрица, что нас ждёт?
– Ты волнуешься за себя?
– Нет, моя мера маленькая.
– Чтобы одолеть врага, вам будет достаточно человеческой мудрости. А ты, помолясь матери нашей небесной, создательнице мира сего, и с моего благословления, возглавишь воинство, которое поведёшь к славе.
– А это, – Светозар взял обломок и протянул его жрице, – как с этим быть? Откуда у отторгнутых и неверующих есть то, что нам даже во сне ещё не привиделось?
– Не им это было дано, но они научились делать это. Стрелу оставь, она тебе больше без надобности. Теперь запомни, в следующую седмицу, поутрось, придёшь в мастерскую Рода, там для тебя будут добрые вести.
– Позволь, государыня, ещё кое о чём тебя просить.
– Ты для этого здесь.
– Так получилось, что, прожив немало лет, я не смог найти себе жену. Многие нравились мне, но ни одна из них не растопила моё сердце. Мается душа моя, тяготит меня забота о продолжении рода моего. Завтра пойду биться с врагом, а в хоромах меня никто не ждёт, и чего же мне тогда искать на поле брани – славы или смерти?
– Когда в седмицу выйдешь из мастерской Рода, сразу же поторопись сюда. Будет у тебя жена, и любовь будет промеж вас, и род твой она продолжит, увеличивая многократно, и в бою ты будешь искать победы.
Больше ничего не сказала жрица, она бесшумно удалилась, оставив князя одного.
Светозар не сразу ушёл. Прежде, опустившись на колени перед алтарём, он ещё долго молился, негромко проговаривая слова, но благодаря великолепной акустике слышимые во всём храме, затем встал с земляного пола и, не отряхивая налипшую на портки грязь, убрался за порог. На обратном пути ему повстречались четыре женщины, одна из которых вела за собой белокурую девочку.


Глава 4

Наше время

Как будто два оголённых проводка замкнули на его теле, и вмиг от лёгкого электрического разряда короткая судорога, пробежав от пяток до макушки, разбудила Бориса.
«Надо же, кажется, только-только закрыл глаза а уже… что у нас уже?» – он приподнялся на локтях, привычно осмотрелся и прислушался к звукам за окном. – «Светает, и птички… да нет, тихо пока, как в обычный день, обычный вторник. Мой младший брат здесь, и четвероногий друг тоже рядом, значит, всё в порядке».
И как подтверждение его мыслей, напротив, в уже привычной для Бориса позе нокаутированного боксёра, на той же самой старенькой раскладушке спал Николай. Без одеяла, широко раскинув ноги и руки, он мироточил сладкой слюной, которая, скапливаясь под щекой, расползалась по подушке тёмным пятном. Тут же, между диваном и раскладушкой, на голом полу лежал пёс, уже начеку, с поднятой мордой, навострёнными ушами, с постоянной готовностью предугадать малейшее желание хозяина.
– Ну что, горемыка, пойдём, посмотрим, чё в квартире деится со вчерашнего, а после улицу на прочность проверим, только я тебя умоляю, своим пышным хвостом сильно не размахивай.
На кухне и, как оказалось, во всей квартире было не по-праздничному чисто.
«Ай да Кольша, ай да сукин сын!»
– Понял, как надо? – щёлкнув пса по носу, Борис застегнул на его шее ошейник. – Ну что, Перун, Перунчик, Перунчело, ударим ненужным по «нужничку».
Летняя утренняя прохлада, влажная трава, горожане, только-только вставшие под прохладный душ, и счастливая собака, выслеживающая кузнечиков в высокой траве. Наслаждаясь идиллией, Борис как-то по-обыденному, спокойно и без мысленной суеты, как само собой разумеющееся, вспомнил про какую-то там пирамидку, которая вроде бы должна была лежать в старой картонной коробке, а та, в свою очередь, по его разумению, должна быть спрятана в бабушкином шкафу, а шкаф…
«Ох, у меня же бабушка умерла! А я-то всё гадаю, отчего с утра такое давление в груди. Ты уймись, уймись, тоска, у меня в груди, это только присказка, сказка впереди. Вот и Владимир Семёнович со своей нерадужной перспективой как раз кстати. Ладно-ладно, не унывать, плохое начало ещё не означает, что конец будет такой же. А сейчас домой, и, пока Николай не проснулся, не будем попусту терять время и выясним, наконец, что же всё-таки там за штуковина такая загадочная».
Поспешно обтирая влажной тряпкой собачьи лапы, Борис всё более и более загорался любопытством. Не в силах отвлечь себя на что-то другое, не первостепенное, как теперь казалось ему, а также забыв про завтрак, он прямиком направился в комнату бабушки.
«Вот и старинный шкаф, между прочим, ещё тех, мозолистых, рук работа, а вот, действительно, картонная коробка, довольно высокая, с толстым слоем пыли, выкрашенная или от времени ржавого цвета. Ага, вот вижу довольно чёткую надпись: ”Мануфактура, Проханов”, кто такой, почему не знаю, ого, да здесь число стоит, и даже год сохранился – 1908. Добротная попалась коробчонка, а ведь ей, ни много ни мало, уже более ста лет, а выглядит… вполне респектабельно».
Раскрыв коробку, Борис заглянул внутрь. Из-за плохого освещения на дне, более-менее чётко, вырисовывались только очертания предмета.
«Надо бы достать да на свет отнести, а то так неинтересно и как-то неудобно, да и толком ни черта не разглядеть».
Только он сунул руки внутрь, как вдруг, откуда ни возьмись, из-под пирамидки повалил дым, густой и белый, – такой пускают на сцене в театрах, и сразу же послышался низкий протяжный звук – «м-м-м-м», напомнивший ему школьные годы, когда они, проказничая на уроке вредного учителя, мычали всякий раз, стоило ему отвернуться к доске. Ну, а дальше произошло совсем что-то потрясающее: вся пирамида изнутри засияла нежно-голубым свечением, которое пробивалось узкими полосками сквозь узорчатые трещинки, изображающие то ли витиеватый рисунок, то ли замысловатые надписи. От увиденного Борис даже не успел обомлеть – последовавшая в следующую секунду яркая вспышка на миг ослепила его, затем разряд больно пронзил всё тело, а ударная волна отбросила его назад. Ударившись затылком о стену, он потерял сознание.
«Вообще-то утро начинается с рассвета, как учит нас советский шлягер, но, чувствуя в затылке боль, хочется добавить, что к правилам бывают дополнения».
Пёс вылизывал ему лицо, тычась холодным и мокрым носом.
«Какая-то неприятно отталкивающая конструкция, а ведь бабушка меня предупреждала, вот только о последствиях забыла проконсультировать. Ох, и почему же мы не слушаемся старших? А всё потому, что хочется самим, на своей собственной шкуре… и пока как следует башкой не трахнешься обо что-то железобетонное, до тех пор не осознаешь. Весь жизненный опыт через боль, но… не всё так плохо, и чем крепче голова, тем богаче опыт. Ну её, эту пирамиду, обождём пока, а как дальше быть, покумекаем за кружкой чая. Да, что-то я проголодался, спросить бы у кого. – Поднявшись с пола, Борис двинулся в сторону кухни, окончательно и бесповоротно решив позавтракать. – Сколько раз говорил себе, что вся поспешность из-за пустого желудка. Вот насытим его, а там видно будет, что делать и как делать».
– Перунчело, а ну-ка, вперёд, поднимай этого засоню, довольно ему дрыхнуть. – И пёс отреагировал мгновенно, весело виляя хвостом, он помчался в комнату, где спал Николай. – И передай ему, чтобы побыстрей, а то мне одному скучно завтракать, а когда мне невесело, я съедаю всё, без остатка.
От того, что было наготовлено вчера, не осталось ничего. Видать, большой у коровы был язык, а поэтому только омлет и бутерброды – всё, что на скорую руку смог приготовить Борис. Никто не возражал, даже усатый и волосатый, одаренный куском колбасы от щедрот с барского стола.
Утреннее приключение, живописно рассказанное Борисом, хоть и поразило Николая до глубины души, захватив его целиком, но всё же оставило укромное местечко для сомнения. Он даже был не против открыть рот от удивления, если б не нужно было жевать, глотать и запивать. Николай не мог не верить правдивости рассказа старшего товарища и почти что брата, но всё же лучше один раз увидеть, чтобы окончательно и бесповоротно сказать: ты абсолютно прав, и я это подтверждаю, потому что видел собственными глазами.
– Пойдём ещё раз посмотрим, – уничтожив завтрак, предложил Николай.
– Я как-то после первого просмотра ещё не отошёл.
– Тогда ты посиди, а я одним глазком, жуть как хочется.
– Ни в коем случае! – Борис аж подпрыгнул. – Ты что, хочешь повторить мой печальный опыт? Не дай Бог сломаешь себе чего-нибудь, а там паралич, и страна лишится ещё одного космонавта. Нет! Во имя будущего нашей космонавтики я на это пойти не могу.
– Ну-у-у, Борь!
– Никаких Борь, нет и всё, пока сам не решу, – на сей раз он уже не шутил, звеня металлом в голосе. – Кстати, – смягчив тон, продолжил Борис, – только сейчас вспомнил, бабушка говорила ещё про какую-то запись в её записной книжке, в ней якобы записана моя настоящая фамилия.
– Ух ты!
– Посиди пока здесь, а я пойду, найду книжицу.
– Я с тобой.
– Нет! Я один! Рисковать двоим нет смысла. Повторяю, жди меня здесь. На помощь придёшь только тогда, когда позову или услышишь нечто необычное. Собаку держи за уши.
– За уши?
– Да, за них, родных.
– Но ему же больно.
– Ну, тогда за хвост, или за холку, короче, держи за что угодно, мне без разницы, лишь бы он не увязался за мной.
Через пять минут Борис вернулся, неся в руке маленькую, в кожаном переплёте, записную книжку.
– А это точно она? – со взрослой серьёзностью выразил сомнение Николай.
– Несомненно, других нет, я всё перерыл. – Борис подсел к другу. – Она говорила про последнюю страницу. – Он торопился, листочки срывались в нервных пальцах, и это его бесило. – Ах, вот она, ну наконец-то.
Как сиамские близнецы со сросшимися головами, смотрели они, не отрываясь, один сопя, а другой шмыгая носом, в раскрытую страницу.
– Ничего не понимаю, что это такое, каракули какие-то, и даже не каракули, а значки – ёлочки да палочки. – Коля не скрывал своего разочарования. – Что-то подобное я видел в «Знаке четырёх» у Конан Дойла. Всё это здорово, но я не Шерлок Холмс. Где фамилия?!
– Ты даже не доктор Ватсон и даже не… Ну, это уже лишнее, ты, Кольша, обычный русский гений, ведь это шифровка, настоящая шифровка. Именно в ней и сокрыта моя настоящая фамилия.
– Да-а-а?! А зачем кому-то понадобилось её таким образом прятать, и от кого?
– Вопросы у тебя, Николай… правильные, но с моей стороны пока что безответные. Мне бы подумать…
– А чё тут думать, ответ лежит на поверхности, нам надо просто расшифровать её, и всего делов, но на этом месте, извините, моя гениальность обрывается, в этой области мы не то что плаваем, мы даже в воду не заходим.
– Отвлечёмся. – Борис взял со стола две кружки и направился к мойке, чтобы их ополоснуть. – Хлебнём чайку, авось мысля запоздавшая в голову подтянется.
– Не хочу чаю, нахлебался уже до отрыжки. – Николай вошёл в роль, в какую, он ещё не понял, но кулаком по столу стукнул. – Должен быть код, его надо найти, не может быть, чтобы его не было.
– Так что, чай пить не будем?
– Нет, теперь все силы на поиски кода. – Николай поднёс записную книжку к собачьему носу. – Нюхай, Перун, внимательно нюхай, запоминай запах, а теперь ищи.
Пёс продолжал лежать, переводя свой добрый взгляд то на одного, то на другого, а если б мог, то улыбался бы непременно.
– Направление верное, только повторить надобно, он у меня не то что тугодум, просто медленно соображает.
– С Перуном ничего не выйдет, он охранник, а нам нужна собака-ищейка, а вот с этим у нас как раз большая проблема, поэтому придётся самим. – Воодушевлённый Николай ринулся в бой, не хватало только красного знамени в руках и такого же цвета повязки на голове.
Они перевернули квартиру вверх дном, от балкона до туалета, потом передохнули, смочив крепким несладким чаем пересохшие от поднятой вверх пыли глотки, и, взбодрённые, повторили попытку, сменив направление, теперь уже от прихожей до кухни. После четвёртого захода огонёк в глазах поугас и сыщики, изрядно измотанные, прекратили бесполезные поиски. Теперь, лёжа на диване, они рассуждали спокойно и трезво.
– Здесь… нужен… научный… подход, – как будто забивая гвоздь, акцентировал каждое слово Николай.
– Я же говорил, что ты гений, – на полном серьёзе прозвучал комплимент. – Продолжай, Николай Васильевич.
– Обратимся за помощью к научному сообществу.
– У вас, Николай Васильевич, есть знакомый академик?
– Да, мы пойдём в центральную городскую библиотеку.
– Разрешите мне, даже не аспиранту, задать вам, товарищ небожитель, нескромный вопрос? – Борис сломил шею набок и затащил брови на лоб. – Насчёт книжицы, здесь без вопросов, она запросто уместится в кармане, а вот как быть с пирамидой?
– С пирамидой?
– Ну да, с пирамидой.
– Это которая в шкафу?
– Совершенно в яблочко.
– А-а-а вот её-то мы вообще брать не будем.
– Это как?
– А вот так! – Николай, как заговорщик, перешёл на шёпот. – Подозреваю, здесь замешана потусторонняя сила, и с ней надо быть поосторожней, все эти чудеса неспроста. – Видать, для себя Николай поверил окончательно. – Сделаем проще, сфотографируем её на «цифровик»…
– И напечатаем фотографии, для лучшей наглядности, – Борис робко взял на себя смелость завершить мысль.
– Да, фотки это неплохо, идея подходящая, только вот фотоателье меня смущает.
– А что не так?
– Фотоателье – это нежелательные свидетели, а свидетели – это след, который в конечном итоге приведёт к нам.
– Хороший свидетель – мёртвый свидетель.
– Борь, ты так шутишь или всерьёз думаешь, что мы сможем убить человека?
– Какие в наше время могут быть шутки, когда кризис на дворе? Или они нас сдадут, или мы повяжем себя кровью, третьего не дано. Выживать так выживать.
Слова Бориса показались Николаю ну уж очень убедительными, а тон, которым он их произнёс, даже испугал. Коля перевернулся на живот, обхватил голову руками и жалобно заскулил. Даже Перун и тот, отвернув морду, вдруг заинтересовался радиатором.
– Придумал! – Борис хлопнул друга по спине. – Я спасу нас обоих. Обойдёмся без мокрухи. Ну, чё рот раззявил, спроси… спроси меня, как мы это сделаем.
– Как мы это сделаем? – еле слышно выдавил из себя Николай.
– А вот так, мы их напечатаем в нашей конторе, там для этого есть всё необходимое. – Борис чмокнул пальчики, собранные в щепоть. – Фотографии получатся что надо – высший класс.
– Так, – повеселевший и осмелевший, постукивая указательным пальцем по коленке, рассуждал Николай, – книжка здесь, теперь дело за пирамидой. Борь, тащи её на кухонный стол, а я за фотиком, только скажи, где он лежит.
– Не получится, – и, предполагая вопрос, сразу же на него ответил: – Я не про фотик, а как раз про другое, про сопротивление, которое оказывает адская конструкция, она вот так, запросто, в руки не даётся, и при этом ещё сильно лягается.
Настала пора призадуматься, и призадуматься крепко. С такого доброго начала, где всё так хорошо складывалось, вышла такая обидная концовка. Настенные часы отстукивали неумолимо летящие в прошлое секунды, напарник, что постарше, лежал на диване, почёсывая подбородок, а второй, не находя себе места, расхаживал по комнате взад и вперёд, заложив руки за спину, точно арестант на прогулке. Оба, надо полагать, думали.
– Я знаю как, – Коля аж взвился от радости. – Неси её прямо в коробке. Да-да-да, всё до смешного просто. Когда ты брался за неё, разворачивая, чтобы посмотреть, тебе же не было больно?
– Нет.
– Ну вот, принесёшь коробку на кухню, там освещение лучше, и поставишь на стол поближе к окну. Разрежем ту сторону, на которую падает свет, затем мы эту вырезанную сторону аккуратнейшим образом отогнём на себя, и в хорошем естественном освещении сфотографируем. После того, как закончим съёмку, так же аккуратненько приложим сторону обратно, а снаружи коробку обмотаем скотчем. Ну, как мысль?
– Можно я промолчу, ведь нести коробку всё-таки мне, а фотоаппарат лежит на верхней полочке в тумбочке под телевизором. – Бубня себе под нос, Борис без особого желания пошёл на дело. – Эх, быть бы до старости ребёнком.
Больше неожиданностей не произошло. Борис с коробкой в руках появился на кухне, где его уже поджидал Николай. Дальше сделали всё так, как предложил младший напарник. Разрезав и отогнув, сделали пять дублей – на всякий случай, чтобы с запасом. Когда закончили, оказалось, что в доме нет скотча, а значит, коробку замотать нечем.
– Что делать будем, товарищ гений?
– Да ничего, ноги в руки – и в магазин.
– Не устаю тобой восхищаться, Николай Васильевич! Ты вот что, в магазине не торопись, с кондачка не хапай, приглядись для начала, посоветуйся с продавцом, а уж потом покупай самый прочный и широкий.
– А что, разве мне бежать в магазин?
– Ну, а кому же! Ты придумал, тебе и расхлёбывать, и потом, старикам у нас почёт, а молодым у нас дорога. Вот и шагай по мостовой, мой маленький брат.
– А-а-а?!.
– Нет, Николай Васильевич, торг в данном случае неуместен.
Закрыв за Николаем дверь, Борис не успел отойти и двух шагов, как пришлось возвращаться, потому что соловьиной трелью вдруг взорвался звонок. «Наверное, забыл чего, или…» – щёлкнув замком, он даже не посмотрел, кто стоит за дверью, в полной уверенности, что это Николай.
– Я так и знал, что ты что-нибудь да забудешь… – Но когда он всё же оглянулся, то увидел совсем не Колю, а наоборот, его маму, которая, виновато переминаясь с ноги на ногу, мычала себе под нос что-то нечленораздельное. – Какая же ты… всё-таки нехорошая, пользуешься моментом, хотя сама мать. Ну, что с тобой делать? – Женщина пожала плечами. – Ладно, иди на кухню, а я решу, как с тобой быть. – Пошарив по разным карманам, а также в портмоне, Борис наскрёб кое-какую мелочь, чтобы только-только хватило на чекушку. Дать больше – значит, пропьют и сдачи не вернут, поэтому лучше недодать, чем передать. Так он рассуждал, подсчитывая деньги на ладони. И вот тут неожиданно его бросило в жар. «Осёл, какого… ты вообще разрешил ей заходить, да ещё отправил на кухню?! Там же… ох и осёл, вот уж действительно куриные мозги!»
Когда Борис влетел на кухню, мамашка как ни в чём не бывало стояла у окна и, осматривая двор, то и дело слюнявила руку, чтобы пригладить торчащий на голове спутавшийся сальный вихор. Встав между ней и коробкой, Борис, как можно равнодушней, всучил деньги и буквально вытолкал её из квартиры, в глубине души успокаивая себя тем, что она, ввиду её тяжёлого похмельного состояния, не обратила должного внимания на коробку и тем более на её содержимое.
Николаю, когда тот вернулся из магазина, Борис ничего не рассказал, решив, что так будет спокойней для парнишки. Обмотав коробку, они поставили её на место, шкаф, по совету Бориса, закрыли на ключ, а ключ, по тому же совету, нанизали на толстую нитку и повесили Николаю на шею. Затем, прихватив бабушкину книжицу и фотоаппарат, друзья отправились в автосалон.
Разрешение воспользоваться компьютером получили без проблем, что было отмечено Борисом как первая приятная неожиданность, вторая же случилась, когда Марго подарила ему солнцезащитные очки, чтобы он не пугал народ своими фиолетовыми глазницами. Фотографий, на всякий случай, отпечатали штук десять.
Пока что всё шло по-задуманному, и уже через следующие полчаса они стояли на пороге центральной городской библиотеки.
– Не заметил ли ты за нами хвост? – прежде чем зайти в здание, поинтересовался у напарника Борис.
– Нет.
– Что нет? Смотрел и не заметил или не смотрел, потому что уверен?
– Не заметил, потому что не смотрел, а не смотрел, потому что забыл начисто.
– Грубейшая ошибка, Николай Васильевич, грубейшая, на руку врагам и на радость им же.
– А сам-то ты?..
– А что я?
– Смотрел или нет?
– Я-то?..
– Да, ты-то!
– Нет, Кольша, не смотрел, я всецело полагался на тебя.
– Всё, теперь точно пропали, накроют нас здесь тёпленькими.
– А кто накроет?
– Кто-кто… эти… как их… посланники потусторонних сил.
– И как нам быть?
– Заметём следы. Сделаем отвлекающий манёвр вокруг библиотеки.
– А может, отбросим паранойю и просто войдём?
– Хорошо, затеряемся в гуще народа.
Центральный холл в форме полукруга, с уходящими ввысь окнами, которые где-то в вышине сливались со стеклянным потолком-крышей, был огромен и пуст. Изредка из залов, проскользнув между створками высоких массивных дубовых дверей, появлялись одинокие фигуры и, мелко семеня по мозаичному полу, отлитому из мраморной крошки ещё в прошлом веке, осторожно и даже как-то устало двигались каждый в своём направлении, видимо, заранее зная куда идти. Они не останавливались и не крутили головой, чтобы сориентироваться в пространстве, они только, словно родное дитя, крепко прижимали к груди только что отобранную кипу книг. Да и видок у них был такой, как будто от внезапно разразившейся страшной головной боли на лице свело все мышцы или, того хуже, – не рассчитав свои силы, сдуру перебрали знаний, которые теперь нужно было сохранить и ещё донести домой, не расплескав по дороге.
– Нам к третьей стойке, – сквозь зубы процедил Николай.
– А почему именно к третьей? – вторя напарнику, так же сквозь зубы процедил Борис.
– Потому что эта библиотекарша вызывает у меня меньше всего подозрений.
– Да-а-а! Ну, если так, то пошли.
«Интересно, – прикинул в уме Борис, – почему же именно этот образ не вызвал у Николая никаких подозрений? Надо бы и мне проявить проницательность. – Борис свёл брови к носу и сосредоточился на кандидатке. – Ничего не выходит, хоть заглядись, девушка как… и положено быть библиотечному работнику, ничего запоминающегося – белый верх, чёрный низ, большие очки, а также, Бог ты мой, густые тёмные брови, изящно огибающие большие карие глаза, маленький рот с чуть припухлыми губками на пышущем здоровьем румяном лице и, наконец, шикарная тёмно-русая коса, преломляясь на высокой груди, спускается почти до самого пояса. Да, действительно, подозрений никаких не вызывает. – Борис посмотрел на других девушек, стоящих за стойками, и как-то совсем разочарованно подытожил: – Может быть, я совсем профан в разведке, но лично у меня вообще никто не вызывает никаких подозрений».
Девушка приветливо улыбнулась подошедшей парочке.
– Нам бы… это… ну… – забуксовал Николай.
Прочитав на бейджике имя красавицы, Борис поспешил другу на выручку.
– Какое у вас редкое русское имя – Степанида. Спасибо вашей прабабушке, сумевшей сохранить в памяти наследие прошлых времён?
Девушка даже не смутилась, продолжая с профессиональным любопытством изучать необычных посетителей.
– Не судите строго моего брата, тоже, кстати, наречён русским именем – Николай, и поймите его правильно, ведь он не виноват, что находится здесь впервые. А теперь, если позволите, перейдём к сути проблемы. Загвоздка у нас в… – Борис чуть не рассмеялся, поймав себя на мысли, что и он совершенно не подготовлен к разговору, а поэтому не может деликатно сформулировать просьбу, не выдав при этом тайны. – Как бы это правильней вам объяснить… Загвоздка эта вот в чём… – Он почувствовал, как рубаха прилипла к спине. – Хотелось бы чего-нибудь почитать.
– А что вас интересует?
– Всё! – возглас Бориса расколол тишину.
– Всё и сразу, это прекрасно, но спешу предупредить, объять всё и сразу невозможно, начните с чего-нибудь конкретного, – очаровательная улыбка не сходила с её лица. – Для начала сказки можно почитать. Советую русских классиков, например Лескова или Бажова.
– Классики – это хорошо, и живые хорошо, и мёртвые не повредят, – теперь Борис ощутил влажность в подмышках. – Однако наш вектор мы бы хотели направить в область научных изысканий.
– Физика, химия, мат. анализ, генная инженерия?
– Скажите, Степанида, – Борис перешёл на шёпот, – в вашей библиотеке в последнее время никаких аномальных событий не происходило?
– Я работаю два через два, и только за свои дни могу гарантированно ответить, что ничего такого необычного не случалось. А что, – Степанида тоже перешла на шёпот, – было сообщение в интернете?
– Да, нет, это я так, на всякий случай. Кондиционеры у вас плохо работают, прям вспотел весь.
– Так какая отрасль науки вас всё-таки интересует?
– Отрасль… – Борис посмотрел на Николая, а тот, в свою очередь, на Бориса, и после короткого молчаливого совещания их взгляды разошлись. – Шпионаж, раздел шифрования и дешифрования. – Улыбка исчезла с ангельского личика Степаниды. – Да вы не пугайтесь. Что ж вы так резко-то, уж не думаете ли вы, что мы действительно эти… Нет, мы не эти, о которых вы подумали, нам для всестороннего развития. Интерес вдруг, знаете ли, проявился. – Борис кое-как натянул улыбку на лицо. – Нехорошо, когда, не разобравшись, вот так, с ходу, неправильно делать выводы.
– Да нет, почему же… – Девушка перешла на официальный тон. – Давайте паспорт, я оформлю вам читательский билет.
– Кольша, доставай паспорт, тебе читательский билет нужнее, у тебя вся читательская жизнь впереди.
– У меня нет паспорта.
– Забыл, что ли?
– Ничего не забыл, я его ещё не получал, мне по возрасту не положено.
– Тебе ещё нет четырнадцати?!
– Нет.
– Боже мой, я связался с малолеткой.
– А у тебя-то у самого есть паспорт?
– В отличие от вас, Николай Васильевич, я имею привычку готовиться заранее, а поэтому портфель в школу собираю с вечера.
Девушка взяла паспорт, и через несколько минут Борис стал счастливым обладателем читательского билета. Проверив на развороте картонки свои данные, он задал наводящий вопрос.
– Теперь нам куда?
– Если у вас есть конкретный автор и название книги, то прямиком в читальный зал, а если нет ни того ни другого, то для начала посоветую вам покопаться в разделе криптографии.
– Автора нет, названия книги тем более, и что такое криптография, мы понятия не имеем, зато есть вот эта надпись, – и Борис, сам не зная почему, достал книжицу, открыл последнюю страницу и в развёрнутом виде протянул сотруднице. – Посоветуйте, с чего нам начать.
Степанида подняла взгляд сначала на одного, потом, опустив взгляд, перевела на другого, и со словами «ну, хорошо» взяла протянутую ей книжку. Буквально через пару секунд на её лице опять появилась очаровательная улыбка.
– Так значит, эти три знака не дают вам покоя? – она возвратила книжицу Борису.
– Пока что дают, но потихоньку начинают волновать.
– Не знаю, что вас так взволновало, ведь это всего лишь, насколько я в этом разбираюсь, обычные рунические знаки.
– Сами вы… руническая, – обиделся Николай, ведь это рушило всю его концепцию. – Скажете тоже, всего лишь… и никакой это не всего лишь, это самый настоящий шифр.
– Коля, не хами, – наградив напарника подзатыльником, Борис опять обратился к девушке. – Вы утверждаете или предполагаете?
– Конечно же, я утверждаю, потому что учусь на историческом, правда заочно, но это не важно. Вы лучше за себя порадуйтесь, что подошли именно ко мне, а не к кому-нибудь другому, теперь у вас отпала нужда изучать шпионское дело.
– Порадоваться – это мы завсегда и даже выпить за это… Коля, не пихай меня, имей терпение… И всё же, если вас не затруднит, объясните нам, – Борис ласково потрепал Колину шевелюру, – малообразованным, что значит рунические, с чем их едят, и что сия надпись означает?
– Руническая надпись – это надпись, записанная рунами, то есть слоговыми значками, где каждый значок обозначает тот или иной слог, в зависимости от сочетания. Такой письменностью пользовались в очень глубокой древности.
– Послушайте, Степанида, если ко мне приглядеться, то я, а у окружающих нет иного мнения, произвожу впечатление взрослого человека. Не так ли? А если так, то пусть окружающие, и вы в том числе, не сомневаются в моей осведомлённости о древних письменах. Так что, пожалуйста, не читайте нам лекцию, а лучше по-шустрому переведите на нормальный язык эту абракадабру – и всё, мы расстанемся друзьями, удовлетворившись каждый по-своему.
– Я бы с радостью, но дело вот в чём: один и тот же слог в разных словах звучит по-разному, а это осложняет работу, поэтому-то без силлабария здесь никак не обойтись, а он у меня дома.
– Что-то вы, Степанида, темните. Сначала наговорили здесь слов всяких непонятных, правда, Кольша? Затем технично про дом тему затронули. Вы недвусмысленно намекаете мне на свидание? А почему я имею в виду только себя? Да потому что малолетка, понятное дело, не в счёт.
Перед таким напором, неприкрытой откровенностью и почти что хамством девушка устоять не могла. Бедняжка растерялась, потупила взор и залилась лёгким румянцем.
– Я ни на что не намекаю, у меня даже в мыслях ничего такого не было. – Ещё немного, и она бы разрыдалась.
– Смотри, Николай Васильевич, как надо разоблачать. – Борис уже не походил на себя на обычного, словно какая-то заразная муха укусила его. – Силлабарий у неё дома! А этот склад готовой продукции тогда для чего? Неужели в это грандиозное хламохранилище до сих пор не завезли какой-то там занюханный силлабарий? Вот холера ясная! Как же тогда люди-то жили до этого без него? И как ни странно это прозвучит, но я вам верю, такое возможно, а хуже всего, так и должно быть – когда тебе что-то нужно, то этого как раз и нет. Россию не исправить.
– Я хотела вам помочь, а вы… – Степанида, справившись с чувствами, успокоилась и продолжила разговор уже в обычном тоне. – Как хотите, раз вы такие продвинутые, то разбирайтесь самостоятельно, если сможете. Освободите стойку!
– Ой-ёй-ёй, что ж вы так сразу-то, Степанида, горячитесь, не надо нас торопить…
– Нет, надо, я на работе, и меня люди ждут.
– Подождут, – Борис оглядел пустой зал. – Последний вопрос. Скажите, этот… как его… этот силлабарий, он сильно объёмный?
– Вот такой, – толщину она показала большим и указательным пальцами, а габариты двумя руками.
– Ого! А потоньше и поменьше разве нет? – Борису как-то сразу стало тоскливо.
– Мужчина, не задерживайте меня и других читателей.
– Да нет здесь никаких читателей, кого бы я смог задержать!
– Не кричите, пожалуйста, здесь вам не футбольная трибуна, идите лучше в читальный зал, или вообще идите… или просто отойдите.
– Степанида, давайте вы не будете сердиться, и мы не будем ругаться, а если вы сможете успокоиться, то мы окончательно помиримся. Я сейчас же попрошу у вас прощения за свою грубость, и вы, как добрая девушка, меня простите. Ну, мир?
Степанида упрямо молчала.
– Между прочим, плохой мир лучше худой войны.
– Не худой, а доброй, – поправил Николай.
– Вот именно, если даже она и добрая, то всё равно худо, а вот плохой мир, он всё-таки хороший. Так что, мир?
– Ох, не знаю!
– Я приношу извинение от своего лица, а также от лица своего младшего брата и повторно прошу нас простить.
– Принимается, – и на лице Степаниды вновь засияла обворожительная улыбка.
– Вот это радует, – Борис тоже улыбнулся, но теперь это произошло само собой. – Итак, какие наши дальнейшие действия?
– Какие действия?
– Наши, Степанида… извините, не знаю вашего отчества, наши! Ведь нас теперь трое – вы, как узкий специалист, Николай Васильевич, как менеджер проекта, ну и где-то сбоку я.
– Да-а-а, вот никак не ожидала попасть в проект и работать в такой славной команде. Ну, раз такое дело и нас уже трое, тогда конечно, тогда без вопросов, и сразу же, как специалист узкого профиля, хочу предложить свой вариант дальнейшего развития ситуации.
– Вы нас просто спасаете, спасибо вам, а то у нас с Николаем от пробелов в образовании сплошной тупик и никаких проблесков.
– Я перепишу в свой блокнот вашу надпись, а вы запишите мой домашний телефон. Сегодня, после работы, займусь переводом, а завтра с утра, часов эдак в десять, вы мне позвоните узнать результат.
– С утра?
– Ну да, с утра, у меня следующие два дня выходные.
– А сегодня вечером разве нельзя позвонить?
– Борис Брониславович, ну что же вы такой нетерпеливый? Я два дня работала, сегодня заканчиваю поздно, пока доберусь до дома, приготовлю чего-нибудь, хотя бы лёгкого, поужинаю, приведу себя в порядок, малость передохну…
– Я всё понял, не продолжайте, с вечерним звонком я погорячился, опять же извиняюсь за эгоистичную мысль. Давайте свой телефон.
Обменявшись информацией, они расстались. Решив, что такси для них будет слишком жирно, тем более что и торопиться теперь было некуда, напарники решили обойтись троллейбусом. Две остановки ехали молча, не доезжая третьей, Коля не выдержал.
– Зря мы посвятили её в свою тайну.
– Какую тайну? О чём ты говоришь, Николай?
– А вдруг её придётся ликвидировать, как ненужного свидетеля? Жалко, ведь по незнанию она взялась нам помогать, потому что добрая, а мы её не уберегли.
– Мне она тоже понравилась, славная девушка. Но дело не в этом, ты сам-то, Кольша, с ума не торопись сходить, очнись от потустороннего, а то у тебя от мозгового перенапряжения уже гуси летят, и это меня больше всего беспокоит.
– И всё равно, надо было самим, в таком деле доверять никому нельзя.
– Так в чём же дело, напарник, ещё есть время всё исправить, вернуться назад, извиниться, попросить Степаниду обо всём забыть и на неопределённое время погрузиться с головой в библиотечную пыль. А что, времени у нас навалом, правда, знаний с гулькин нос, но не беда, при нашей-то работоспособности мы махом наверстаем, не пройдёт и полгода.
– Было бы неплохо, но она всё равно уже знает, и потом, чё ты так разошёлся?
– А ты чё орёшь на весь троллейбус о своей тайне?
– Я не ору.
– Хорошо, значит, ору я.
– Благо фотографию ей не засветили.
– Я думал об этом, но решил обождать, пускай для начала покажет себя как специалиста…
– Ты что, и фотографию ей покажешь?! Мы же её совсем не знаем, а может, она аферистка на доверии.
– Во-первых, не кричи, а то все пассажиры во главе с водителем выйдут за нами на нашей остановке, во-вторых, если она окажется специалистом, почему бы и нет? А насчёт аферистки ты не прав, скорее мы похожи на аферистов, чем она. Ты себя-то в зеркале видел? Волосы не причёсаны, носом постоянно шмыгаешь, глаза хитрые, беспокойные, ногти на руках не подстрижены, под ногтями хорошо если земля, рубаха неглаженая, брюки по полу волочатся, и я везде говорю, что это мой брат. Интересно, что же в таком случае люди обо мне думают?
– Но, Борь, завтра утром, это же так долго, я не вынесу столь долгого ожидания!
– Здоровый у тебя мозг, Николай Васильевич. Я тебе про Фому, а ты мне всё про Ерёму.
– Тогда нам надо забыться на время, а для этого занять себя чем-нибудь, а то я точно сойду с ума.
– Не вылечившись от первого, невозможно сойти с ума во второй раз. А вот насчёт заняться – тут ты прав, давай займёмся.
– А чем?
– Теперь настала моя очередь выручать тебя. Сейчас приедем домой, возьмём удочки, купим червей и чего-нибудь пожрать, захватим клыкастого – и на речку, на наше укромное место.
– И будем ждать.
– Нет, будем удить рыбу.


Лета давно минувшие

Алим встретил Светозара на подходе к хоромам, и для князя это было вполне понятным знаком.
– У нас гости? – В ответ слуга утвердительно кивнул. – Много? – Алим показал четыре пальца. – Останешься здесь, – и князь зашёл внутрь.
Четверо мужчин сидели за большим княжеским столом и неторопливо вели беседу, проявляя большой интерес друг к другу, так как были давно знакомы и очень дружны. За разговором гости не заметили, как к ним тихой походкой подошёл сам хозяин.
– Да хранит вас, братьев моих, всевышняя! В это лихолетье я безумно рад снова видеть вас рядом с собой.
Все разом поднялись, чуть склонили головы в почтительном поклоне, затем поочерёдно подходили к князю и после долгих объятий возвращали, каждый свой, вжатец (плоский круглый камень, похожий на сегодняшнюю хоккейную шайбу, только чуточку меньше размером, в центре которого отчётливо выделялся вдавленный княжеский профиль, а вокруг него, по окружности, таким же способом были нанесены надписи). Закончив с формальностями, Светозар пригласил гостей присесть.
– Отдыхайте после долгого пути, ешьте, пейте, отвлеките себя пустыми разговорами. Совет начнём только тогда, когда прибудут остальные.
– А если кто-то не сможет?
– Значит, пришлёт кого-нибудь вместо себя, так или иначе, но вжатец обязаны вернуть.
Прошло ещё три дня, прежде чем собрались все одиннадцать приглашённых. Поутру, отведав княжеских угощений, начали совет. На правах хозяина Светозар, призвав всех к тишине, первым взял слово.
– Нет нужды пересказывать меру опасности и то, что нас, возможно, ожидает, вы это всё смогли наблюдать воочию по дороге сюда. Враг силён, враг не знает пощады и не остановится ни перед чем. Нет надобности напоминать, что только объединившись, мы сможем одолеть супостата, а если кто из вас сомневается или, хуже того, не желает подставить своё плечо, думая, что сможет защитить себя сам, то пусть покинет нас сейчас же и непременно. – Князь специально выжидал, дав остальным время подумать, но когда никто не сделал даже попытки встать, у него сразу полегчало на душе. – Я вижу ваше единодушие и рад, а теперь говорите, хочу услышать всех своих дружинников.
Князья вновь оживились, зашушукались, переглядываясь между собой, и первым, не сдерживая себя какими-либо условностями, высказался Добрыня, самый молодой из всех.
– Враг силён, но и мы не слабы. Встретимся на поле брани и померимся силою в открытом бою.
– Правильно говорит Добрыня. Объединимся и, пока враг оправляется от предыдущих битв, зализывая раны, нанесём упреждающий удар.
– Добрыня молод и неопытен, – вступил в разговор Храбр, самый возрастной из присутствующих. – Супостат подобен саранче, которую невозможно сосчитать. Топором махать можно день, другой, если силы есть, то хоть до недели, но потом-то всё равно устанешь. Нет, как ни крути, а без хитрости и смекалки здесь не обойтись.
– Пока мы будем хитрить и смекать, от нас уже ничего не останется. Выбирать не приходится: если суждено победить – победим, а если нет – значит, не судьба нам и нашим потомкам жить на этой земле.
– Уйдём в леса, а нападать будем из засады, не давая покоя врагу ни днём, ни ночью, пусть земля под их ногами озарится пламенем.
– Все не уйдём, старики, жёны, дети останутся без защиты.
– Возьмём их с собой.
– А храмы со жрицами тоже с собой?
– Выход есть, обратимся за помощью к северянам.
– Пока обратимся, пока придёт подмога, момент будет упущен, а в результате, ожидая их, сами не успеем как следует подготовиться.
– Никто не собирается сидеть сложа руки, пока идёт подмога, начнём нападать сами исподтишка.
– Вот если бы мы сумели каким-то образом разделить их на части, то смогли бы решить исход битвы в свою пользу, и даже северян не пришлось бы звать.
Долго и бурно обсуждали князья создавшееся положение, ещё много было разных предложений, но чем дальше, тем всё больше несущественных, а порой даже нелепых. Светозар в разговор не вступал, молча наблюдая, старался запомнить самую, казалось бы, незначительную мелочь. В душе он был несказанно рад, слушая своих товарищей, что не обманулся в своих ожиданиях, и это было для него главное, то есть это было той отправной точкой, от которой зависело принятие последующих решений. Чутко чувствуя ситуацию, Светозар заговорил вновь только тогда, когда князья, выпустив весь пар, притомились, теряя интерес к беседе.
– Мы говорили, не скрывая своих мыслей, и теперь каждый знает всё, о чём думают его товарищи. И если я правильно понял, то все исполнены решимости повести своих дружинников в бой. – Возглас одобрения сотряс свод княжеских хором. – Но это ещё не конец нашего сборища. Закончим мы его только тогда, когда выберем себе вождя.
Переглядываясь между собой, князья почувствовали себя сразу как-то неловко. Воины, но не политики, они терялись в этих тонких хитросплетениях и, как большие дети, более всего боялись обидеть ближнего, а поэтому хмурились, сводя к переносице густые брови, злились, покусывая пшеничные усы, но переломить себя так и не смогли. И тогда встал Храбр и сказал:
– Достойны все, но есть среди нас тот единственный, кто приведёт нас к победе, и вы знаете, о ком я говорю, – он мог и не произносить это имя, так как в предварительных обсуждениях только оно звучало как единственная достойная кандидатура, но Храбр всё же произнёс его: – Светозар достоин быть нашим вождём, ибо только под его началом я хочу сражаться, и если придётся умереть, то, испуская дух, хочу знать, что он видел мою доблестную смерть. А теперь пусть каждый встанет и произнесёт имя, которое я предложил, или скажет нет.
Ни секунды не раздумывая, поднялся Добрыня и громко крикнул: «Светозар!» Вслед за ним поочерёдно поднялись остальные, и никто не сказал нет, все как один отдали свой голос за Светозара. Последнее слово оставалось за князем, и он не заставил себя ждать, встав в один ряд со своими товарищами.
– Да будет так, и пусть благословит нас всевышняя, поможет и защитит в трудную долю. А теперь слушайте меня. Доносят мне верные люди, что едут к нам посланники супостата. Какова их цель, доподлинно не известно, только догадки, но мы всё узнаем при встрече. Сейчас самое главное – опередить их и, сбив с толку, сделать первый хитрый ход. Обойдите всех и прикажите от моего имени, чтобы, прихватив самое необходимое, уходили подальше в леса и, затаившись в чащобе, ожидали сигнала для возвращения. Сами же, выбрав для себя жильё, останетесь здесь. Сидите тихо, очаг не разводите, еду вам будет приносить Алим, и будьте готовы, когда я вас позову. При мне останутся Храбр и Добрыня. Всё, идите, и да хранит вас всемогущая Магужь!
Послы появились в княжеских хоромах на четвёртый день после памятного совещания. Четверо из пятерых всадников были крепкого телосложения и легко вооружены (лук за спиною наперевес, кожаный колчан, полный стрел, а на поясе изогнутый костяной нож). Пятый же, с измождённым лицом и тщедушным тельцем, кое-как поспевал за товарищами на своей старой и такой же худой, как и он сам, кляче. На подъезде к городищу парламентёров остановил заранее предупреждённый об их визите дозорный, который, после непродолжительных объяснений с той стороны, взялся проводить их до князя.
Светозар встречал незваных гостей, стоя во главе стола. Алим остался снаружи, а внутри у выхода караулил Храбр вместе с Добрыней, который присоединился к нему после того, как усадил гостей напротив князя. Воцарилось долгое и напряжённое молчание, как будто с той и другой стороны забыли слова. Нет, слов никто не забывал, просто началась битва – битва невидимая, битва нервов и психологий. Но это маленькое сражение закончилось, и закончилось оно первой маленькой победой князя. Старший из переговорщиков, сидевший как раз напротив него, сломался и заговорил первым. Отхаркнув из себя гавкающую фразу, он сразу же повернул голову в сторону худого, тем самым давая ему понять, что уже можно.
– Слова повелителя нашего мы принесли тебе, князь, дабы ты услышал их и ответ дал, – перевёл толмач.
– Говорите, – ответствовал Светозар.
– Повелитель уважает тебя, как достойного противника, но принуждает смириться перед силой и подчиниться его воле. Тебе будет дарована жизнь, но все едоки станут данниками.
– Не скажу, что предложение повелителя вашего для меня стало неким откровением, но всё же не могу не спросить об иных возможных исходах.
– Другой исход один, и он таков. Ты будешь жить до тех пор, пока не увидишь смерть последнего своего человека. Потом тебя отпустят, и ты, став свободным, будешь искать смерть.
– Как скоро мне дать ответ?
– Тебя, князь, никто не вправе торопить, и мы готовы ждать.
– Я посоветуюсь со своими соплеменниками и послезавтра, в обестину1, дам ответ.
Иноземцы погыркали между собой, после чего старший утвердительно кивнул, а худой перевёл: «согласны».
– На том и порешим, – князь встал, встали и гости. – Сейчас Храбр подыщет вам жильё и обеспечит всем необходимым.
Когда переговорщики вышли, Светозар, придержав Храбра, дал ему дополнительные указания, которые касались строжайшего контроля за нежелательным передвижением послов.
– Присматривай лично, ни на мгновенье не оставляй одних, за еду и питьё не переживай, это возложим на Добрыню.
Светозар остался один. «Теперь ждать, ведь осталось не так долго, с завтрашним рассветом будут даны кое-какие ответы, получив которые станет легче… а может быть, и нет».
День тянулся нестерпимо долго, а ночь, казалось, вообще никогда не кончится. Измяв себе все бока, Светозар подскочил со своего ложа, как только блеснул первый лучик восходящего солнца. Сегодня его ждали в мастерской Рода, и он, всё убыстряя шаг, просто летел туда.
Дух перевёл только внутри и, привыкнув глазами к полумраку, оглядел помещение. Пришлось слабо крикнуть, чтоб появился хоть кто-нибудь. Не сразу из бокового прохода возник мужичок, в котором Светозар узнал старшего мастера.
– А-а-а… это ты, князь. – Мастер тут же развернулся и снова исчез в проёме, из которого только что появился. В следующий раз он вышел с каким-то продолговатым предметом в руках, завернутым в кусок ткани. – Не суетись, князь, сейчас всё покажу и всё обскажу. – Тряпица слетела на землю, и в руке мастера сверкнуло необычное изделие, похожее на большой нож, с прямым обоюдоострым лезвием. Деревянная рукоятка была копией костяного ножа, только чуть массивнее и по-особому вытянута, так что за неё можно было взяться обеими руками. Лезвие, длиной в аршин, бликуя в лучах утреннего солнца, отливало светло-серым цветом.
Князь принял в руки изделие и сразу почувствовал его тяжесть.
– Не лёгкое, – дивился Светозар, держа изделие в руках, – и холодное.
– Это железо.
– И чем хорошо твоё, как ты говоришь, железо?
– Всю прелесть этого меча ты узнаешь позже, а сейчас могу сказать только то, что он не крошится, как камень, не так быстро тупится, как кость и… – Мастер задумался, но, улыбнувшись, закончил: – Для первого знакомства, я думаю, этого будет достаточно.
– Подожди, но я хорошо помню, что тот, оставленный в храме, наконечник другого цвета.
– Ты прав, другого, но, как и в цвете, у того вещества другие свойства, и в данном случае не в лучшую для него сторону.
– Я должен знать.
– Конечно, князь. – И мастер опять скрылся в своих лабиринтах. Вскоре он появился, неся в руках точно такой же меч, только красного цвета. – Клади, князь, свой меч на брёвнышко, только не плашмя, а на остриё, и держи крепко.
Страшный удар обрушил мастер, рубанув со всего плеча по мечу князя. Металлы лязгнули, сойдясь друг с другом, и Светозар собственными глазами увидел разницу. От удара красный меч прогнулся, хоть и на малую величину, но уже достаточную, чтобы броситься в глаза, тем более что это был всего лишь первый удар. Но и это ещё не всё: на лезвии красного клинка осталась глубокая зазубрина, наглядно свидетельствующая о его мягкости. Зато меч князя не пострадал никоим образом, если не считать лёгкого притупления на лезвии, куда был нанесён удар.
– Наконечники для стрел мы сделаем тоже из железа, – добавил довольный собой мастер. – Первой заточки наконечнику хватит не на один охотничий сезон, если, конечно, в камни не пускать стрелу.
– Я заберу меч?
– Забрать-то заберёшь, только сейчас он тебе для какой надобности?
– Надобности нет, согласен. – Князь с превеликой неохотой вернул оружие. – Жаль, ведь он мне так понравился. Ладно, пойду я, мне ещё в храме надо появиться.
С необычайным волнением входил он в священное сооружение, именуемое храмом Магужь. А событие, ожидавшее его там, волновало больше, глубже, сильнее предыдущего, приятно щемя сердце.
Главная жрица встретила князя доброй улыбкой. Тут же попросила его встать с колен и подойти к трону с левой стороны.
– Сейчас, князь, приведут деву, и прежде, чем что-то сказать, вглядись в неё и проникнись сердцем. Не торопи себя, жди – душа сама подскажет, какой дать ответ.
Девицу вывели под локотки две молодые помощницы главной жрицы и оставили справа от трона.
– Подойди, Светозар, и полюбуйся на свою весту.
Никогда даже в мыслях не представлял он, что для него это будет настолько волнительно. «Вроде бы ничего такого особенного, подумаешь… – соглашался он сам с собой, – но от чего же тогда коленки мои подрагивают, а в горле образовалась сухость, и лицо пылает жаром, как будто его сунули в раскалённые угли, зато плечи, наоборот, мёрзнут, и поэтому жутко хочется поёжиться».
Ему надо сделать всего лишь несколько шагов, и вот оно, счастье, перед тобой. И всё же шаг мелкий, неуверенный, а внутри дух сомнения, рвущийся наружу. Но поздно, путь пройден, и не избежать реальности, представшей во всей своей красе.
«Она говорила: любуйся, и я…» – тут сердце князя затрепетало, забилось, как птица в клетке, хотя по существу он ещё ничего толком и не увидел, только то, что ростом она была даже выше его, голову покрывало, скрывая под ним лицо, полотенце, сотканное из тончайших нитей, вокруг шеи белоснежная запона была заткана красно-синей вязью, которая повторялась на рукавах в предплечье. Понёва же, наоборот, собранная из четырёх частей, в основе своей красная, с бело-синим узором по нижнему краю. Пока что это всё, что можно было выудить из представленного образа, но почему-то голову кружило, и кружило основательно, а руки сами тянулись к её рукам.
– Теперь, князь, можешь снять полотенце и взять весту за руку. Подойдите оба ко мне и встаньте между жертвенником и мной, – услышал он откуда-то сверху.
«Конечно, конечно, снять, и как можно быстрее, нельзя же так долго тянуть, ведь мне так хочется взглянуть, я изнемогаю от любопытства. И всё же мне чуточку страшновато». Полотенце скользнуло по плечам и, обогнув талию, повисло на руке у князя, обнажив перед его взором большие синие глаза под чёрными коромыслами бровей, высокий лоб, чуть вздёрнутый нос, аккуратный рот с тонковатой верхней и пухленькой нижней губами, русую косу, перекинутую на грудь, которая, с вплетённой в неё белой лентой, спускалась до пояса. И эта забавная ямочка на правой щеке, её было видно, потому что веста улыбалась. Светозар вдруг забыл, где он, что с ним и кто там говорит, беспрестанно называя его имя.
– Князь, ты слышишь меня?
– Кто, я?.. Ах, да, ну конечно, слышу, всё прекрасно слышу, но ты что-то сказала?
– Светлана, так зовут твою будущую жену.
– Светлана… – «Ну, конечно же, Светлана, светом озарённая внутри и прекрасная снаружи». – Пойдём, Светлана, нас позвали.
Они встали так, как просила их жрица, и сразу же у них за спиной, на алтаре, вспыхнул огонь. Они не смели поднять глаза, боясь пошевелиться, и только стук сердец, прикосновение плеч, да тепло по всему телу.
– Руки ваши соединились сейчас, но сердца ваши соединятся только через сорок дней, а до той поры, в течение этого месяца, Светлана уже не будет считаться вестой, но и женой её тоже назвать нельзя. Днём будьте как брат и сестра, ночью спите порознь, она на своей половине, а ты, Светозар, на своей. Пройдёт срок, и вы снова придёте сюда, чтобы сказать друг другу слова, которые или разделят вас навсегда, или объединят для жизни вечной. А теперь ступайте своей дорогой.
– Благодарю тебя, госпожа, – Светозар предложил Светлане свою руку, и она приняла его приглашение, взявшись за неё. – Я отведу тебя в свои хоромы.
Верный друг и слуга, по заведённой им же традиции, в почётном карауле встречал хозяина с новой хозяйкой у входа в жилище, позволив себе, как только заметил парочку, в первый раз улыбнуться. Пройдя мимо склонившегося в глубоком поклоне Алима, Светозар приостановился, чтобы пропустить вперёд себя Светлану, так как только ей полагалось первой пересечь порог жилища.
К немалому удивлению князя, Светлана прямо с порога, нисколько не тушуясь и без всяких лишних расспросов, сразу же принялась хлопотать по хозяйству, делая всё так заправски и сноровисто, как будто всю жизнь только этим и занималась. Светозар смотрел на неё с восхищением, и удивлению его не было предела. Прервал благостное созерцание князя Алим, красноречивыми жестами, дополняемыми невыразительным помыкиванием, как смог, напомнил, что настала пора звать парламентёров.
– Ты прав. – Князь положил руку на плечо Алима и крепко его сжал. – Передай Храбру и Добрыне, чтобы привели посланцев сюда.
Чужеземцев рассадили точно так же, как и в первый раз. Как ни создавали они на своих лицах иллюзию безмятежности, а всё никак не получалось. Бегающие глаза, беспокойные руки и деланая улыбочка, больше похожая на лисий оскал, выдавали их нестерпимое желание, но одновременно и боязнь узнать судьбоносное решение.
– Вот что передайте повелителю своему, – убийственно спокойным голосом начал Светозар. – Пока не поздно, надлежит ему покинуть земли наши, и если есть у него жилище, то пусть найдёт в нём угол, где остаток дней проведёт в молитвах за отпущение грехов своих, сотворённых им по злому умыслу, а иначе… умрёт грешником здесь, и тело его растащат по кусочкам дикие звери.
– Передадим слово в слово, – озвучил толмач слова старшего.
– Перед вашим уходом хочу спросить. Ладно ли с вами обращались, тепло ли вам спалось и сытно ль елось, и не осталось ли обид каких?
– Ложе было мягкое, покрывало тёплое, еда обильная, и невысказанных обид тоже нет. – Когда слова были переведены, старший встал, давая понять, что переговоры окончены, и, гаркнув своим товарищам, предварительно отвесив скромный поклон князю, направился к выходу.
Стук копыт ещё не затих, а князь уже отдавал приказания.
– Подойдите все ко мне, и пусть каждый запомнит, что я ему сейчас скажу. Битвы нам не избежать, а поэтому будем готовиться к ней. Ты, Храбр, скачи в лес, скажи всем, чтоб возвращались, а сам отбери себе добровольцев столько, сколько сочтёшь нужным, и отправляйся по следу иноземцев. Проберись в их логово, выведай про них всё и не отправляйся назад, пока не удовлетворишься полностью. От того, что ты скажешь, зависят наши дальнейшие действия. Ты, Алим, сходи за князьями, а ты, Добрыня, мне здесь нужен будешь, но прежде поезжай к родственникам, да не задерживайся там, оставь за себя достойного, а сам, с малой дружиной, скорым ходом возвращайся ко мне.
Оставшись наедине с собой, как в былые времена одиночества, Светозар, скорее повинуясь своей давней привычке, подошёл к очагу и, присев на чурбан, стал смотреть на огонь, забывшись в думах своих. Так, загипнотизированный магической пляской пламенных языков, он сидел и смотрел, вспоминая прошлое, удивляясь настоящему и изредка забегая в будущее. Он не заметил, как к нему подошла Светлана, не почувствовал, как на его плечо легла её лёгкая рука, он только чуть вздрогнул, когда, присев рядом, она преклонила голову к его плечу. «Как же я мог забыть… видимо, не привык ещё, – первое, о чём подумал князь, когда ощутил близость женщины. – Не знаю, как и чем объяснить, но раньше мне так хорошо не было. Мой очаг согревал меня только снаружи, а теперь мне тепло внутри».


Глава 5

Наше время

Борис почувствовал, что его кто-то тормошит. «Вот противный пёс, и не спится же ему. Не злись, ведь сам виноват, разбаловал его ранними походами – вот и просится». Но это был как раз и не Перун, это был Николай, который прилагал недюжинные усилия для того, чтобы растолкать вконец заспавшегося друга.
– Собака, будь человеком, дай ещё хоть немножко поспать, – не желая расставаться со сном, умоляюще прорычал Борис.
– Это я!
– Мне это снится или взаправду – собака заговорила человеческим голосом?
– Какая, к чёрту, собака, это я, Коля!
Борис с трудом открыл глаза и долго рассматривал сидящего рядом с собой подростка с взъерошенными волосами и безумными глазами.
– А-а-а… Николай Васильевич. Ну что ж, тогда с добрым утром вас и вас всех.
– Вставай, Борь, вставай, всё равно уже глаза открыл, ну, вставай.
– Черносотенец на улицу просится, ему уже невмоготу?
– Нет, не просится, потому что я уже с ним погулял, и он никакой не черносотенец.
– Ну, а кто же он?
– Черноносец!
– Ну да, конечно, черноносец. А я что сказал? Черносотенец? – Борис вяло хохотнул. – Вот болван, надо же такое ляпнуть спросонья. А сколько вообще времени?
– Уже девять.
– Ещё только девять?! – Борис демонстративно повернулся на другой бок, спиной к Николаю. – И за каким… я извиняюсь, надобностью ты не даёшь мне отоспаться и отваляться за все слёзы, пролитые клерками на каторжной службе ненасытного капиталиста?
– У нас много дел на сегодня.
– Самое главное мы… то есть ты, уже сделал – выгулял собаку, а других дел, кроме как пожрать, я не предвижу.
– А Степаниде позвонить?
– Эка невидаль, успеем ещё, день впереди длинный.
– А вдруг как уйдёт?
– Куда, куда она может уйти? – Борис снова перекатился на другой бок, но на этот раз уже лицом к Николаю. – Ей учиться надо, да она ради знаний и должности младшего научного сотрудника готова день и ночь напролёт… каждую свободную минуточку… Ей бы в колхоз, да на трактор, чтобы пахать, пахать и пахать, чтоб насытить свою тягу к созиданию и остудить пылающую страсть к науке. А ты говоришь, уйдёт. Наивный ты парняга, Николай Васильевич.
– Значит, ты отказываешься?
– Зачем отказываюсь? Ни в коем разе, но и рыхлить понапрасну не вижу смысла.
– Тогда я сам ей позвоню.
– А это сколько угодно. Я даже больше скажу: правильно, Кольша, прояви мужской характер и позвони… и завтрак приготовь… и мусор вынеси, пыль вытри да пол помой, а потом – волонтёром на уборку улиц. А мне уж позволь здесь… на мягком диване, по-стариковски забывшись в полудрёме, дожидаться твоего молодецкого клича: «К столу, Борис Брониславович, завтрак стынет!».
Коля ушёл, Борис откинулся на спину, натянул до носа покрывало и буквально через несколько минут, как и обещал, задремал.
Сладкая дрёма длилась недолго. Через пятнадцать минут, если строго хронометрировать события, до сознания Бориса через его правое ухо донёсся истошный вопль, в котором с трудом угадывался молодецкий клич «к столу», а таких слов, как «Борис Брониславович» и «завтрак стынет», вообще было не разобрать. Подскочив как ошпаренный, Борис сначала помчался на кухню, но, вспомнив по дороге о чём-то более важном, развернулся и галопом припустил в ванную комнату. Оттуда он вышел совсем другим человеком. Гордо прошагал на кухню, сел за стол, взял вилку и, хлопнув свободной рукой по столу, повелительно протянул:
– Ну-у-у!
Завтрак был, конечно, не ахти, но переварить можно, а поэтому, не имея представления о возможном времени обеда, его съели без остатка.
– Спасибо, Кольша, еды было много.
– А как насчёт вкусно или невкусно?
– О вкусах, Николай Васильевич, можно было бы и поспорить, а вот о вкусности лучше помолчим.
– Подумаешь, не сильно-то и хотелось.
– Да, опустим…
– Время почти десять, пора звонить Степаниде.
– Глядя на вас, Николай, так и хочется сказать: звони.
– Ну, хорошо, если ты настаиваешь… только напомни её отчество.
– Чьё отчество?
– Борь, ну хорош уже шутки шутить и прикидываться неизвестно кем.
– А я и не шучу и уж тем более не прикидываюсь. Сам-то пораскинь умишком, ну зачем мне знать про её отчество, когда она в полтора раза младше меня? Для меня она – Стеша на все времена. Ладно, не морщись, как сдутый мячик, я тебе помогу выкрутиться, подскажу тактику разговора, чтобы без всяких там отчеств и имён. Первое – забудь, как её зовут, и во время диалога не обращайся к ней напрямую. Ну, чего захлопал ресничками, не понял, что ли? Поясняю, употребляй только местоимения, такие как вы, вам, вас. Ну, сейчас-то дошло?
– Дошло, – Коля прям-таки схватил трубку. – Диктуй номер! – К телефону долго никто не подходил, но Николай, выслушивая длинные гудки, упрямо ждал, хмуря свои выгоревшие на солнце брови. Когда же на том конце наконец прозвучало «слушаю», Васильевич от неожиданности или, наоборот, от долгого ожидания, враз растерялся и напрочь позабыл, для чего звонил.
– А-а-а… э-э-э… – А Борис, нет чтоб помочь другу, в пику ему стал корчить всякие рожицы, тыкать в него пальцем и изображать хохот. – Здрасте, – весь раскрасневшийся и вспотевший, только и смог выдавил из себя Николай.
– Доброе утро, – ответила трубка.
– Это Коля.
– Да я уж догадалась, но, честно говоря, не думала, что именно этот недоверчивый и такой ершистый юноша решится мне позвонить.
– Да, это я.
– Молодец, а я, представляешь, о вас только что вспоминала. И чего это, думаю, они не звонят, неужели им неинтересно узнать, а может быть, это вообще был своеобразный розыгрыш и я, не распознав его вовремя, попалась на крючок как последняя простушка.
– Ты что, знаешь как нам интересно, я почти всю ночь не спал, всё думал и переживал, а потом опять переживал и думал, справишься ты или нет.
– Справиться-то я справилась, но здесь не так всё просто и однозначно, и поэтому нам необходимо встретиться, чтобы я смогла наглядно показать и разъяснить.
– Разъяснить? Подожди минутку. – Коля прикрыл ладонью трубку. – Борь, она говорит, что надо встретиться, ну… чтобы всё наглядно было.
– Какие могут быть встречи, когда луны в зените нет, пусть просто назовёт фамилию, а тонкие намёки оставит при себе. Я всегда говорил, что сегодняшний уровень образования, со стыдливо протянутой преподавательской рукой, деградирует пропорционально количеству вымороженных взяток. – Борис, почесав себе под подбородком, сощурился от удовольствия. – Кстати, нам, в нашем тайном обществе, новые члены не нужны, своих девать некуда.
– Степанида, приезжай.
– Нет, – она была явно смущена, – давайте где-нибудь в кафе или парке встретимся, а то после мимолётного знакомства и сразу же домой – это как-то….
– Да никаких проблем, Степанида, вон и Боря головой машет, соглашаясь со мной. И потом, в кафе неуютно, там народ туда-сюда, не даст поговорить, а на улице жарища, зато у нас… на кухне… под кондиционером… ну, просто оазис, самая та обстановка для секретных разговоров. А-а-а, я понял, ты, наверное, боишься?
– Ну, ты уж и скажешь, вот ещё, и ничего я не боюсь, родители всегда знают, куда я пошла и с кем.
– А раз так, то не заставляй нас так долго тебя уговаривать, приезжай и точка.
– Ну, хорошо, сейчас приеду, – и в телефонной трубке послышались короткие гудки.
Коля нажал на кнопочку, положил трубку на стол и, облегчённо вздохнув, довольный, посмотрел на своего товарища по тайному сообществу. Борис тоже улыбался, но, в отличие от Николая, как-то ехидно.
– Скажу только одно слово, вы, Николай Васильевич, дипломат, но позвольте сказать ещё одно только слово, короткое и понятное всем слово: адрес.
– Чё адрес?
– Вы, товарищ дипломат, дипломатично не успели сообщить Степаниде наш адрес.
– Ах, чёрт! Вот идиот! Просто склеротик! Балбес, валенок, дырявая башка, тупица!
– Ну, что ж вы уж так-то… Николай Васильевич?
Коля схватил трубку и нажал повтор вызова. На том конце ответили сразу же.
– Степанида, зачем же ты так быстро отключаешься, ведь я не сказал тебе адрес, куда нужно ехать.
– Ничего страшного, я и так знаю, куда ехать.
– Как, откуда?!
– Оттуда. В вашей библиотечной карточке кроме фамилии также записан и домашний адрес. Я вчера, не знаю почему, переписала все ваши данные в свою электронную записную книжку.
– Книжку, говоришь? А-а-а вдруг случилось бы несовпадение, и мы проживаем не там, где прописаны?
– Вот чёрт, какой ты молодец, я об этом и не подумала. – Послышалось какое-то шебуршание, после чего уже строгий женский голос продолжил: – Коля, диктуй адрес.
– Диктую, адрес тот же, что записан у тебя в книжке
– Тот же? – Степанида сначала даже не поняла. – Ах, тот же, конечно, тот же, ну, Коля… ах, Николай, и всё-таки заставил меня поволноваться.
– Так значит, я вас жду, через сколько вы примерно подъедете? – Получив ответ, Николай, в гордом повороте головы, вновь посмотрел на коллегу, на лице которого на сей раз не увидел, как раньше, той идиотской ухмылочки. – У неё электронная книжка есть!
– Живут же библиотекарши! Послушайте, Николай Васильевич, а я вам случайно не мешаю? Что-то у меня на этот счёт большие претензии. Не далее как вчера вы только познакомились с дамой, и уже на ты, в гости приглашаете, не церемонясь с хозяевами, чай, наверное, пить будете?..
– Точно, надо за тортом сбегать. Борь, дай денег!
– Ну, конечно, я так и думал, а на что же я ещё годен?
Целый час в непрерывном томлении, если не сказать хуже, прошло ожидание. Хотя и не для всех, некоторые вообще читали книжку, лёжа на диване.
И вот для кого-то свершилось! Соловьиная трель возвестила о прибытии Степаниды, но возвестила почему-то не так, как всегда (заливаясь громогласно и радостно), а как-то болезненно и с хрипотцой. Коля, заплетаясь в собственных ногах, стремглав бросился открывать дверь. Борис, от души наслюнявив пальцы, шумно перелистнул очередную страницу.
– Здравствуйте, – Степанида прошла в прихожую, не прибегая к помощи рук, сбросила босоножки и сразу же вручила Николаю принесённый с собой небольшой пакет. – Там пирожки к чаю, я сегодня с утра напекла, так что они у меня, как у нас говорят, с пылу с жару.
Неожиданно из-за спины Николая выскочил пёс. В два прыжка он оказался возле застывшей от ужаса девушки и… лизнул ей руку.
– Боже, у меня аж всё внутри оборвалось, когда я увидела несущуюся на меня собаку.
– Да он у нас смирный, когда сытый.
– Смирный не смирный, а чужой в доме это… не всякой собаке понравится.
– А вот вы ему сразу понравились. Он хороших людей чувствует за версту, не каждому, знаете ли, будет руки лизать. Да вы проходите… на кухню.
– Коля, раз уж мы давно на «ты», то давай договоримся раз и навсегда, что забудем слово «вы». Хорошо?
– Замётано. А у вас… ой, извини, у тебя пирожки с какой начинкой?
– Есть с капустой, есть с луком и яйцом, и даже с ливером.
– С ливером – это хорошо, Перун очень любит.
– Кто?
– Да вот он, самый хитрый из всех дворняжек.
Пока шли, Степанида внимательно осматривала квартиру. Не успели они зайти на кухню, как Николай тут же схватил чайник и кинулся наливать в него воду.
– Сейчас чай будем пить с тортом. Я такой вкусный торт купил, пальчики оближешь.
– Обожди, Коля, не спеши, сперва дело, а уж потом видно будет, кто его знает, может, такое случится, что и кусок в горло не полезет.
– Ну, конечно, у кого-то, может быть, и не полезет, но у меня-то завсегда... Ну, раз ты настаиваешь… тогда ладно… – Николай отставил чайник в сторону. – Дело так дело.
Они сели за стол, Степанида достала из пакета пару-тройку листков и ручку. Она собралась уже было начать и даже набрала в лёгкие побольше воздуха, но потом вдруг покрутила головой вокруг и вопросительно посмотрела на Николая.
– А-а-а где Борис… э-э-э…
– Просто Борис, – выручил Николай, с важным видом делая упор на «просто», давая тем самым понять, что отчества здесь не приветствуются.
– Хорошо, пусть будет просто Борис, – Степанида подняла вверх руки, как будто сдаётся. – А его что, не будет?
– Почему ж не будет, он как раз и будет, только его высочество позвать надо.
– А откуда позвать-то?
– С лежбища своего.
– Понятно, а лежбище это?..
– Это его любимый диван.
– Так что ж мы сидим, беги, зови его, или постой, раз он сам не горит желанием прийти, значит…
– Да что ты! Это он малость важничает, поэтому и выпендривается, а так-то ему знаешь как интересно, у него от всех этих напрягов не далее как позавчера аж… аж… аж синяки под глазами выступили. Да ты же сама видела. Посиди здесь, а я мигом.
Борис, конечно же, вышел, ведь по большому счёту ему было не всё равно, а даже в некотором смысле интересно. Но вышел он с таким лицом, как будто ему только что сообщили о награждении его Золотой Звездой Героя России и он уже представлял её на своей груди, такую маленькую, сверкающую, видную издалека, правда, так и не докумекал, за какие подвиги такое признание, но это всё мелочи по сравнению со всеобщей любовью, признанием и почитанием.
– Привет, Стеша, – по-простому, по-свойски, решив не изображать из себя невесть что, сказал Борис, слегка пожимая оторопевшей девушке руку. – Наслышан, наслышан. Позвольте краешком глаза… знаете ли, очень хочется увидеть результат научного изыскания.
– Ну-у-у… результат более чем скромный.
– Ничего, мы тоже не в гламуре воспитывались, правда, Кольша?
– Как есть правда! Не тяни, Степанида, давай, а то я уже весь извёлся, да и торта хочется.
– Ну что ж, тогда приступим, – перебрав бумажки, она взяла одну из них. – Вот сюда я переписала ваше слово, вот оно, – и показала листок, на котором крупными буквами было написано: «Т – Ь – //», – всем хорошо видно? А сейчас расскажу ход своих рассуждений. На первый взгляд, мне показалось, что всё просто, и если предположить, что слово написано знаками руны, то, значит, воспользовавшись футарком, можно запросто и просто прочитать его.
– Чем воспользоваться?
– Футарком. Это… ну, как вам объяснить, что-то отдалённо напоминающее алфавит.
– Коля, давай не будем вдаваться в подробности. Тебе что важнее – результат или процесс блуждания в научных дебрях? Стеша, не отвлекайся на глупые расспросы.
– В своё время немецкий исследователь Гвидо фон Лист составил так называемый Арманический прафутарк. По его заявлению, это самый древний первоначальный рунический ряд, состоящий из восемнадцати рун, а также с претензией на сакральность. Исходя из своего анализа, он утверждал, что остальные футарки, такие как немецкий, датский и шведско-норвежский, вышли именно из Арманического. Не могу объяснить, чем он руководствовался, делая вывод насчёт сакральности, наверное, 3 х 6 = 18, тремя шестёрками, но дело ещё вот в чём. Доисследовавшись, как говорится, до ручки, учёный признался, что этот ряд ему явился в образе ночного видения, когда он, после операции по удалению катаракты, проходил курс реабилитации, не уточняя, однако, во сне это произошло или наяву.
– Прям как Менделееву! – довольный собой, вставил Николай.
Борис хотел одёрнуть несдержанного мальчишку, но что-то остановило его и заставило призадуматься. Он смотрел на него, а в это время его мучили догадки, от напряжения у него даже застучало в висках. «Ну, довольно истязать себя, нашёл о чём печалиться… А о чём я печалюсь? Действительно, о чём? О Николае или над тем, что он сказал? Наверное, и о нём, и над тем… Постой-ка, ну конечно же, он упомянул Менделеева. А откуда ему, сироте при живых родителях, полубеспризорнику, проходящему курс средней школы заочно, можно знать про Менделеева? Теоретически, конечно, возможно, но вот реалии… Ладно, Бог с ним, узнал так узнал, иногда такое случается, здесь поражает другое: зачем и для чего в его памяти зацепилась эта, не пригодная для его дальнейшей жизни информация? Ещё раз удивлюсь, если окажется, что он и про братьев Ползуновых знает, и про Лазо читал, хотя это уж совсем из области фантастики. А между прочим, зададим теперь вопрос самому себе: а действительно ли Лазо сожгли живьём в топке паровоза? Надо будет как-нибудь на досуге порыться в интернете или в библиотеку сходить, не лежать же читательскому билету мёртвым грузом, да и люди там у нас свои заимелись.
– Да, но есть маленькая разница, – от эмоционального возбуждения глаза Степаниды просто сверкали. – До Менделеева другой таблицы не было, и никто её даже не пытался составить, и уж тем более облачить её в какую бы то ни было форму. А вот что касается Листа, то до него уже вовсю пользовались немецким, датским и тем же шведско-норвежским футарками. Доказано, что старший футарк, то бишь немецкий, а это уже не сновидения, самый древний из всех, и состоял он из двадцати четырёх рун. И вот именно из него в середине десятого века нашей эры сформировался так называемый младший футарк, в который входили датский и шведско-норвежский, и оба они состояли уже из шестнадцати рун каждый.
Всё равно, думала я, Гвидо фон Лист – это только начало, надо отработать все варианты, чтобы утвердиться в правильном мнении. Так вот, в Арманическом футарке таких значков, какие вы мне показали, я не обнаружила вообще и, забегая вперёд, скажу, что и в остальных тоже. Единственное, что я нашла в старшем и младшем футарках, так это руну «вуньо» и «турисаз», они более-менее похожи на ваш значок «Р». Вот и всё.
– Да-а-а… – подытожил Борис. – Глубоко, широко, а главное научно! И стоило из-за такого пустяка тащиться через весь город сюда?
– Не совсем через весь город, но причина в другом. Я хотела, если это возможно, взглянуть на оригинал. Может, вы не точно перерисовали или второпях ошиблись, всякое же бывает?
– Без проблем, – Борис встал, взял чайник и пошёл наливать воду. – Эх, чаёк-чаище, да тортец песочный… Коля, ну а ты чего сидишь, быстренько сбегал и принёс гостье древние надписи, да смотри не растеряй по дороге. – Борис вдруг рассмеялся. – Надо же, чуть не сказал, наскальные надписи.
– А где они?
– Где-где, в Экибастузе рядом с Карагандой, в правом кармане моих брюк пошарь.
Коля принёс ту самую бабушкину записную книжицу, развернул её на последней странице и показал Степаниде.
– Эту я уже видела, – как будущий научный работник, она разочаровалась, увидев то же самое. – Я-то думала, что вы мне покажете артефакт.
– Да не вопрос, сейчас кусок скалы притащим, и будет, как у Гвидона фон Лиственница, – виденье артефакта натрезвяк.
– Так что, артефакта нет?
– Артефакт, Стеша, у тебя в руках.
Степанида тщательнейшим образом сравнила записи и, разочарованно вздохнув, возвратила книжицу.
– Я так и думала, «турисаз» отпадает, остаётся «вуньо».
– И что нам это даёт?
– А то, Коля, и даёт, что ничего не даёт. Сама по себе эта руна обозначает радость, а в сочетании с двумя другими – неизвестно.
– Раз эта руна обозначает радость, так давайте порадуемся, друзья, хотя бы тому, что у нас уже есть. А есть у нас, ни много ни мало, руна радости. Ты, Стеша, не расстраивайся, а ты, Коля, выйди на несколько минут из состояния самадхи и стань радушным хозяином: налей чаю, достань кухонный ножичек, порежь торт на кусочки и подай красиво каждому. За сладеньким, оно, знаешь, как-то лучше думается.
– Это урок мне, хотелось показаться умной… вот и показалась во всей своей красе, получила щелчок по заносчивому носу.
– А вкусные у тебя пирожки, давно таких не ел. Да что там давно, вот как бабушка слегла, царствие ей небесное, так и не ел. Сама пекла, что ли?
– Сама, – пискнула Степанида и заплакала.
– Коля, – заорал Борис, – полундра!
– Что, что случилось?
– Надувай лодку!
– Ага! – Сначала Коля бросился вон из кухни, но затем вернулся весь в непонимании и слегка расстроенный. – Какую лодку?
– Ну не дюралевую же, конечно, резиновую.
– А зачем?
– Вот теперь вопрос корректный. Отвечаю: чтоб не утонуть и выплыть из бурлящего, сметающего всё на своём пути потока. Большая вода пришла с гор, дамбу прорвало, смотри, первая волна уже близко, нельзя терять ни секунды.
– Эх, – Коля махнул рукой. – Нет чтобы помочь человеку, успокоить…
– Запомни, Кольша, крепко запомни, когда имеешь разговор с женщиной, всегда держи лодку про запас, а сковородки одолжи соседям.
– Да ну тебя, – Коля сел рядом со Степанидой, отрезал кусок торта, положил на блюдечко и лёгкими толчками пододвинул его к рыдающей девушке. – Ты действительно поешь, ведь торт… он такой… сладкий, а сладкое успокаивает нервы. Ты его не слушай, это он только рисуется, а на самом деле он добрый.
Уговоры не помогали, Степанида не на шутку разошлась.
– Что же нам с ней делать-то, а? Вот ведь Ниагара какая. – Боря и сам был не против каким угодно образом утешить вконец расплакавшуюся гостью. – Хоть бы ты, Перун, подсказал.
Пёс, услышав своё имя, навострил уши, поднял с пола морду, посмотрел сначала на одного хозяина, затем на другого и тут же, без лишних объяснений со своей стороны, подбежал к Степаниде и, встав на задние лапы, стал облизывать ей лицо.
– Ай да Перун! Вот тебе и собака! Нашёл-таки выход из положения. – Борис даже захлопал в ладоши. – Я до такого никогда бы не додумался.
Против таких аргументов даже столь впечатлительная Степанида и то устоять не могла. Теперь уже она гладила пса по голове и приговаривала:
– Хороший мой, ну, что ты так разволновался, всё прошло, видишь, я уже не плачу.
– Ну, довольно, Перун, я сказал, отстань от дамы, иди вон… ляг возле моей левой ноги.
Перун был послушной собакой и после того, как заслышал грозные нотки в голосе главного по стае, тут же, без всяких огрызаний и какого бы то ни было недовольства, исполнил команду. Степанида, надо отдать ей должное, перестав плакать, всё-таки угостилась тортом. Откусывая маленькие кусочки, она нет-нет да всхлипывала, а когда это совпадало, на её губах оставался крем. Вот и получилось, что не успела она покончить с куском торта, как основательно измазалась.
– Перун… – Борис специально выдержал долгую паузу. – Как ты смотришь на то, чтобы полакомиться кремом сливочным?
– Нет-нет, я сама, – Степанида бросилась к умывальнику.
– Ну что же, – Борис дождался, когда Степанида вернулась к столу. – Дорогие мои братья по оружию, это хорошо, что мы опять веселы и полны здорового оптимизма, но, хотим мы этого или не хотим, а надо как-то двигаться вперёд. Что предложите? Коля, я знаю, что ты готов, хоть и не состоишь в пионерской организации, но будь тактичен, уступи очередь даме.
– Я заварила, мне и расхлёбывать. – Вернувшись в свои берега, Степанида вновь обрела уверенность и исполнилась решимости. – Поедем в университет.
– Куда?! – в один голос вскричали братья.
– Есть у нас один профессор… большой любитель всей этой чертовщины и большой профессионал. Имеет два высших образования: филологическое и историческое. Вот он-то нам в два счёта разгадает загадку.
– Спасибо, ваша позиция нам ясна. Теперь ты, Коля, будут ли у тебя встречные предложения?
– Степанида права, нам нужен специалист высшего порядка. Самим нам… похоже, опять не справиться.
– Странно как-то. У всех что-нибудь да есть. У одной конкретное предложение, у другого его нет, зато есть предложение поддержать первое предложение. Ну почему же у меня никогда не возникают бредовые идеи, почему только я один хочу уснуть с книжкой на лице? Выручай, Перун, похоже, в моей квартире случился переворот и большевики опять захватили власть, а ведь ты у меня, как-никак, палочка-выручалочка.
– Если ты не поедешь, то я и Степанида обойдёмся без тебя.
– Железный аргумент, Николай Васильевич.
– Так да или нет?
– Эх, что намекай, что не намекай, а всё едино. Конечно же, я поеду с вами, – а про себя добавил: – А так хотелось услышать столь милое сердцу слово – пожалуйста.
– Очки надень! – крикнул на ходу Николай. – И нигде не снимай, а то провалишь нам всё дело.


Лета давно минувшие

Стылое осеннее утро застало князя сидящим на большом валуне под старым раскидистым вязом. Он наслаждался тишиной, постигая её вечную мудрость, восхищался утренней зорькой, созерцая, как солнце появляется из-за макушек вековых деревьев, которые своим бесконечным буйством красок напоминали палитру художника, любовался травой-муравой, которая, примерив зимний наряд, в одночасье поседела, скрыв под ним до первых утренних лучей свой изумрудный макияж, умилялся торопыгам муравьям, спешащим закончить свои дела до наступления настоящих морозов. «Вот именно, – подумал князь, – они уже заканчивают, а мы только-только начинаем».
Увлёкшись окружающей природой и восходящим солнцем, князь, уже в который раз, не заметил подошедшую Светлану. Он понял это только тогда, когда на его плечи лёг тёплый свит. Поймав её руку, князь поспешил привлечь её к себе. Она не артачилась, однако присела на самый краешек его колена и тут же, без всяких объяснений, встала, потому что прежде князя заметила на тропинке Храбра, поднимающегося к ним в сопровождении Алима. Удалилась она, как будто испарилась, так же тихо и незаметно.
– Доброе утро предвещает нам день удачный. – Храбр поклонился. – Пришёл проститься с тобой, князь, ибо сбор веду в дорогу дальнюю, и кто знает, может, не увидимся больше.
– Присядь, Храбр, вот сюда, на этот камень, – Светозар указал на торчащий из земли похожий на тот, что под ним, валун, только поменьше. – А ты, Алим, пойди, помоги государыне нашей.
Алим, если можно о нём так сказать, ни слова не говоря, удалился, а Храбр расположился напротив князя.
– Запомни главное, верный мой дружинник Храбр, сейчас от тебя как ни от кого другого зависит успех предстоящей битвы. Ты мои глаза и уши, так что береги их.
– Будь покоен, князь, я не позволю тебе ослепнуть и оглохнуть, кто-нибудь из нас да вернётся.
– Возвращайтесь все.
– На всё воля всевышней, князь.
– Добрых ли ты воинов подобрал себе, Храбр?
– Я не выбирал, потому что добры все, брал тех, кто подходил первым, а вот если бы я стал выбирать, то своим недоверием обидел бы остальных. – Храбр встал. – Перед уходом хочу предупредить. Так же, как ты посылаешь нас на тайное соглядание, так и к тебе могут отправить лазутчиков.
– Ты прав, Храбр, никогда не будет лишним предупредить своего дружинника, но, чтобы лёгок был твой путь, спешу обрадовать тебя и сказать, что пойманы они все и в яме сидят под охраной, и сидеть будут до поры до времени. А как с ними поступить, решим тогда, когда ты из похода вернёшься и расскажешь нам, что и как.
– До свиданья, князь.
– Я жду тебя, Храбр.
Светозар встал, подошёл к товарищу и крепко обнял его. Когда Храбр исчез из виду в ближайшем кустарнике, князь, более не задерживаясь на этом месте, двинулся в обратную сторону. Он шёл протоптанными кривыми дорожками сквозь городище, без какой-то определённой цели и направления, всякий раз останавливаясь и затевая нехитрую беседу с встречающимися на своём пути горожанами, будь то муж, женщина или ребёнок, которые, обременённые поутру своими заботами, спешили по неотложным делам, но всё же останавливались и с охотой делились своими мыслями. Так, за разговорами, и не заметил он, как, добравшись до окраины, оказался возле жилища Онфима.
«Вот и добре, – решил князь, – если не ушмыгнул ещё старый уток, то, может случиться, что и встреча будет, а за ней, глядишь, и разговор по душам».
Онфима он нашёл неподалёку. Тот, сидя на широком комле, правил рогатину, а рядом, изнывая от ожидания, не находил себе места суетливый внук.
– Никак, на медведя собрался? – Увидев перед собой словно выросшего из под земли князя, дед бросил рогатину. Через долю секунды они обнялись, как будто не виделись по меньшей мере несколько лет, и долго не разжимали объятья. – Ну, довольно, старче, довольно.
– Прости, Светозар, это я так… – Дед смахнул накатившую было слезу. – Расчувствовался трошки.
– Вот я и говорю – медведь нынче отъетый, нагулял жирок-то на долгой осени.
– Да что ты, князь, до медведя мне ль теперь, да и слаб я уже для охоты такой. – Онфим поднял рогатину, чтобы вновь ей заняться. – Траву шебуршить пойдём да в копны складывать, нужда заставляет оставшийся скот поддержать, да и коней подкормить до весны, вдруг снег будет глубокий, такой животиной я рисковать не могу. Сейчас для меня крупного зверя добыть… это уж не по моим силам, а людины останутся, когда я покину их и уйду с вами супостата рубить, они-то уж точно на зверя не пойдут.
– Как, а сыновья? Подожди-ка… так ты что же хочешь сказать… – князь отказывался в это верить. – Неужели?..
– Да, Светушка, не вернулись мои соколята в гнездо своё и, видать, никогда уже больше не вернутся. Который день оплакиваем их, утешиться не можем.
– А не рано ли оплакиваешь?
– В начале осени оправились они на отлов. А сейчас у нас что?.. Вот то-то и оно… бегуны давно ушли на юг, и вилороги тоже ушли, другого зверя нет, а поэтому задерживаться им там без надобности. Горе, князь, горе без стука зашло, и не ко мне одному, теперь вот оплакиваем его всем миром. – Шлёпнув по мягкому месту в очередной раз подвернувшегося под руку внука, старик вдруг ощерился в гордой улыбке. – Зато вон какой у меня помощник растёт, и, я надеюсь, ещё вырастут, и не один и не два.
– Постой-ка, старче, что-то не соображу я, уж не хочешь ли ты мне сказать, что у тебя добрые вести?
– Чего ж скрывать-то, имеются, как же без них, не всё ж в горе купаться.
– Ну и… не томи, дед, не вынуждай тебя упрашивать.
– Взял я тут себе в жёны одну из беглянок, уж больно приглянулась мне она.
– Смелый шаг, а у жрицы узнавался, совета спрашивал?
– Конечно, как же без этого, первым делом повёл её туда. Жрица не возражала против нашего соединения, о чём и сообщила мне после длительной беседы с ней, которая происходила, как ты сам понимаешь, без меня.
– И она способна рожать?
– Ещё как способна.
– Но в таком случае родившиеся дети не будут принадлежать вашему роду.
– Да-а-а… не будут. – Онфим потянул было руку к бороде, но, остановившись на полпути, резко махнул ею вниз. – А-а-а… мы им об этом и не скажем, правда, Макарша? Ну, а если серьёзно, то к такому решению мы пришли единодушно, когда хороводили вокруг печи на новую луну. Да и жрица сказала, что у неё, то есть у жены моей, будут рождаться только сыновья.
– Сыновья – это хорошо, это даже… так ты… это… давай, поспешай, дед, нам воины сильно как необходимы.
– Не всё от меня зависит. А ты сам-то, люди доносят, в женихах ходишь, никак тоже решился? Пригласил бы по глупости, а я бы по хитрости на родоначальницу вполглазика зыркнул.
– Отпираться незачем, да и ни к чему, что есть, то есть, возымел я страстное желание род новый основать.
– И то дело….
– Дело-то дело. – Князь не дал деду договорить. – И это моё дело, а вот как насчёт твоей… другой новости?
– Какой другой?
– Плоха память твоя, старче, врачевать тебя надобно, дабы исцелившись, не забывал бы ты облик жены своей молодой и последышей бы не путал при дневном свете. А на сей раз я выручу тебя и напомню слова твои. Ты сказал: чего ж скрывать-то, имеются новости. Это о чём говорит? А говорит это о том, что новостей всяко больше, чем одна.
– Да, помню… – Рука Онфима уже гладила бороду. – Ты молодец, что заметил… И вправду, была ведь новость… – Старик обратил внимание на внука, который своими выразительными жестами что-то ему пытался показать. – И-и-и-эх… – хлопнув себя ладошкой по лбу, старик радостно закричал: – Вспомнил! Макарша, ну-ка давай, сбегай, принеси нам… штуковину, она там возле короба лежит.
Макар живо припустил в сторону жилища и, буквально только исчезнув, вновь появился, неся в руках что-то объёмное и тёмное, но, судя по его лёгкой трусце, совсем не тяжёлое. Забрав у мальчонки штуковину, князь стал пристально её рассматривать. С виду как рубаха, цвета тёмно-коричневого, но как будто околевшая, оттого и гнуться не хотела. Собрана она была из шести цельных пластин толстой кожи, одна из которых закрывала грудь спереди от горла до бёдер, другая, точно такая же, была сзади, и по две на рукава, которые спускались до локтя. Все пластины для соединения между собой прошнуровывались сыромятной лентой, которая закреплялась намертво только с одной стороны.
– Смекалистость твоего ума, Онфим, удивляет меня всё больше и больше, но в чём загадка?
– А ты пощупай.
– Пощупал… рубаха толстая, и что?
– Вот в ней-то, толщине, вся хитрость и спрятана.
– Да-а-а?!.
– Вот именно. Рубаха не простая, а двойная. Кожа снаружи, кожа изнутри, а между ними… Ну… соображай, нет, князь, никогда не отгадаешь, свалянная шерсть проложена. – Дед важничал, а поэтому через каждое слово выдерживал многозначительную паузу.
– Ох, дед, любишь ты… ну, заканчивай уже.
– Заканчиваю. Стрела, пущенная вон от того ясеня, уже не страшна, а если подойти ещё ближе, то здесь уже не стрела нужна, а топор. Так вот, пробивая верхнюю пластину, она, увязая в шерсти, не успевает дойти до пластины внутренней. А теперь сюда смотри… Чувствуешь, какой он лёгкий?
– Ну, согласен, чувствую.
– А что это значит? А значит это, что в таком панцире будешь долго рубиться без устали.
– Как… как ты сказал? Панцирь, ты назвал эту штуковину панцирем?
– Панцирем, как видишь.
– Но с чего?
– Да вроде бы и не с чего, но уж сильно напоминает черепаший.
– А ведь и вправду похож. Ну и дед, опять удивил. Востёр же у тебя глаз.
– И память не подвела, так что рановато мне к ведунье за помощью.
– Так от какого ясеня, ты говоришь, стрела бесполезной становится?
– Дык один он здесь растёт, другие что-то не прижились.
Светозар сначала прикинул расстояние на глаз, потом, удовлетворённо кивая головой, прошёлся туда и обратно, пересчитывая шаги.
– А помнишь, дед, тот наконечник, который ты мне передал? Ведь он оказался не костяной и не каменный.
– Конечно, помню, поэтому я и сходил в мастерскую Рода, чтобы забрать его. Наладил стрелу, а потом пускал её с разных расстояний, проверяя на прочность эту штуковину.
– Эх, – вздохнул князь, – кабы ещё знать, какие у них луки… Но всё равно, ты, Онфим, умница, и панцирь твой в ратном бою будет ох как незаменим. Я возьму его с собой, отягощу Алима заботой, пусть обходит дворы и показывает.
– Всем князьям разошли, и чтоб не медля в работу пускали.
– Так что ж я сижу, то есть стою, время теряю, да и ты, старче… тоже давай поспешай. – Князь привлёк к себе старика и тихо шепнул ему на ухо: – Сам знаешь с чем.
Возвращался Светозар в прекрасном настроении. Увидев Алима, встречающего его на своём любимом месте, князь вдруг осознал, что поторопился с решением озадачить своего слугу. «Ну, конечно же, как я не додумал, ну какой из него объясняльщик!»
Поравнявшись с Алимом, князь попросил его сходить за Добрыней, что тот, заразившись хозяйским настроением, с превеликим удовольствием и исполнил.
– Звал, князь? – протрубил молодой великан, выпрямляясь после низкого, не подходящего под его рост входного проёма.
– Да, звал, проходи, Добрыня, присядь рядом, кислого испей.
– Благодарствую.
– Вот тебе, Добрыня, штуковина одна. – Светозар вытащил из-под стола кожаные доспехи. – Панцирь называется, так ты снеси её по дворам да мастеровым покажи, пусть немедля налаживают работу, а через пару-тройку дней, а лучше всего, чтоб не торопиться, в третейник1 соберёшь нужное количество и с гонцами разошлёшь по всем князьям.
– Я сделаю всё, как ты велишь, князь Светозар. – Выслушав секрет производства, светлокудрый силач, подхватив, точно воздушный шарик, доспехи, без лишних вопросов вышёл.
В то время как Добрыня, выполняя приказ, обходил каждый двор, Храбр с дюжиной своих дружинников догнал парламентёров, не так давно отъехавших от князя, и, пристроившись им в хвост на достаточном, чтобы не выдать себя, отдалении, сопроводил их до самого вражьего логова.
Землянку Храбр приказал вырыть в глухом неприглядном месте, землю носили к ближайшей речушке и сваливали прямо в воду, входов, на всякий случай, сделали два, и всё замаскировали так ловко, что даже самый опытный охотничий глаз не усмотрел бы обмана. Разбившись на семь двоек, организовали наблюдение за противником и круглосуточную охрану лагеря. Три двойки каждое утро отправлялись на свои наблюдательные пункты в стан врага, ещё три двойки, поочерёдно сменяя друг друга, круглосуточно охраняли подходы к землянке, а оставшаяся пара занималась добычей провизии и готовкой пищи, причём костёр разводили на приличном расстоянии от базы. Себя Храбр включил в одну из первых трёх двоек, что для остальных не явилось какой бы то ни было неожиданностью.
А рядом с отважной горсткой, во широком поле, что не объять глазу, раскинувшись лагерем от края и до края, расположился враг, пришлый народ, неизвестно откуда взявшийся, но зато с известной целью – стереть с лица земли всех, кто не похож на них и не говорит на их языке, и чтобы через поколение даже упоминаний о бывших хозяевах не осталось. Их убогие шатры, как уходящие за горизонт кочки на болоте, представляли собой лёгкие конструкции, собранные из нескольких жердей, которые были как попало обтянуты шкурами. В центре же этого болота возвышался главный шатёр, яркий и красочный, он на гнетущем серо-коричневом фоне красовался примерно так же, как цирк шапито на развалинах после землетрясения.
Возвращающихся послов заметили издалека. Раздались радостные крики вперемешку с улюлюканьем, из пирамидок повалили люди, которых становилось всё больше и больше, настолько, что они, превратившись в единую массу, как селевой поток заполнили всё свободное пространство, через которое, утопая по холку, продиралась пятёрка уставших коней. Остановились посланники у главного входа шатра, после чего четверо без промедления скрылись внутри, а оставшегося чахоточного тут же поглотила толпа.
Внутри шатра, на возвышенности вокруг центральной опоры, на шкурах полулежал повелитель. Он, ожидая своих переговорщиков, о которых уже был оповещён, играл с недельным ягнёнком. Вокруг него, четверо с каждой стороны, немыми изваяниями застыли самые доверенные телохранители.
– Слава тебе, повелитель Регарт! – приветствовал за всех Хаво, самый старший, который вёл переговоры с князем.
– И я рад видеть вас живыми и невредимыми. Всем воды, мёд потом пить будем. – Тут же из-за перегородки, отделяющей меньшую, заднюю часть шатра, выбежал худощавый старикашка с ведёрной бадьёй и черпаком в руках.
Напившись, старший продолжал:
– Дозволь нам, повелитель, рассказать тебе, что видели мы, что слышали, да мыслями кое-какими поделиться.
– Возле меня сядьте, разговор долгий, а продолжать тебе, Хаво, раз начал.
– Да, я начну, но если что забуду, то пусть дополнят товарищи мои. – С минуту Хаво собирал свои мысли и начал незамедлительно, как только выстроил их в логическую последовательность. – На твоё требование, повелитель, их князь Светозар ответил отказом, и я передаю слово в слово то, как он ответил, дабы имел ты представление о его характере. Он сказал так, что пока не поздно, надлежит тебе покинуть земли ихние, и если есть у тебя убежище, то найти тебе в нём угол, да-да, он так и сказал, – угол, где остаток дней своих ты должен провести в молитвах за отпущение грехов, сотворённых тобой якобы по злому умыслу.
– Именно так он ответил?
– Я повторюсь, но так оно и есть, повелитель, я передал слово в слово.
Регарт нахмурился и сжал шею ягнёнка так, что тот, бедняга, даже не успев подать голос, с отчаянием в глазах начал задыхаться. Когда же повелитель расслабил хватку, полумёртвый ягнёнок, хватанув спасительного воздуха, нашёл в себе силы, чтобы жалобным блеянием напомнить о себе как о ещё живом существе. Однако, на беду беззащитной животине, совсем некстати, щегольнув перед хозяином своей памятью, влез другой парламентёр.
– Дозволь мне, повелитель, дополнить? – и сразу же расстарался, увидев царственный одобрительный кивок. – В конце своей речи он угрожал тебе, сказав, что иначе, если не уберёшься восвояси, умрёшь ты грешником, а тело твоё пожрут волки.
Бедный ягнёнок, он так и не узнал, чем закончился разговор! Отброшенный в сторону, валялся он бездыханный, с переломанной шеей и вывалившимся наружу языком.
– Есть ещё слова, которые вы забыли мне передать?
– Нет, повелитель, – косясь на безжизненное тельце ягнёнка, поспешил вставить Хаво. – Это последние его слова.
– Хорошо, эти же слова будут последними, которые я напомню ему перед смертью, когда, пойманный живьём, предстанет коленопреклонённо пред очами моими. Он не первый наглец, который бездумно даёт волю языку своему. Многих я встречал, и все хотели пощады для себя, да вот только сказать об этом не могли, не получалось у них без языка. Нет, не тот это народ, чтобы противостоять мне, и я избавлю землю от недостойных. Они не способны защитить её и не могут сохранить, значит, не нужна она им, а они ей. Что ещё видели вы интересного? Рассказывайте подробно, ничего не упускайте.
– Городище их отстоит от нас довольно далеко, и переход до него будет долгий. Местность не такая, как здесь, и очень отличается. Ровные места встречаются редко, да и те наполовину заболочены, лес там несравненно гуще, а местами вообще непроходимый, горы приходится преодолевать, не такие уж высокие, но достаточные, чтобы переломать себе шею, – и Хаво опять невольно покосился на каракулевый комочек, так до сих пор и не убранный. – Дорога до самого городища с той и с другой стороны сплошь усеяна свежими холмиками земли. Они мрут, повелитель, мрут как мухи. А также страх гонит их дальше на север. Все едоки, вслед за беженцами, покинули свои жилища, в городище, кроме князя и его охраны, никого не осталось. Слух о тебе, повелитель, выкосил народ без единой пущенной стрелы. Сам князь Светозар, я так думаю, вскоре последует за своими соплеменниками, потому что не такой уж он и храбрый, как хочет казаться, да и с чего: росточку-то он невысокого, а значит, силушкой не наделён, также мудрость в его голове не просматривается, ведь не смог же он остановить свой народ, вот и сбежал народец, не поверив увещеваниям княжеским. Нет, не высокого полёта эта птица, чтобы противостоять тебе, повелитель. Ты победил всех, и преград для тебя более не существует. А об этом жалком племени забудь, оно само выбрало свою судьбу – сгинуть в пучине якияна. Теперь и на все времена эта земля твоя, владей, повелитель, землёй своей!
– Кто ещё хочет добавить или поправить? – Желающих не оказалось. – Идите, верные слуги мои, вы честно заслужили свой отдых.
Как только за последним послом заколыхалась занавеска, прикрывающая вход, из-за перегородки в центр шатра вышли шесть воинов. Это были главные военачальники и проверенные в боях товарищи. Не спрашивая разрешения, они, подогнув под себя ноги, полукругом расселись вокруг повелителя.
– Вы слышали всё о начала и до конца, и теперь я жду, что вы скажете.
За долгие годы, проведённые в походах, они научились быстро думать и медленно говорить, а поэтому в беседе со всей тщательностью подбирали слова, не смея перебивать очередного оратора.
– Кроме отказа князя, который мы и так предполагали, послы не сообщили нам ничего нового.
– Скоро зима, повелитель, и было бы правильным обосноваться в тёплых жилищах.
– Разницы нет, что там, что здесь, и зимы нам не страшны, плохо будет, если мы окажемся в окружении врагов, которые, как я понял, ещё не сложили луки и топоры и, по всей вероятности, не собираются этого делать, а поэтому зимовка в тепле может превратиться для нас в непрерывный ледяной дождь.
– Я поддерживаю Кнепа, сначала надо уничтожить всех до единого и только после этого можно будет задуматься об успокоении. Предлагаю перезимовать здесь и, набравшись сил, по весне двинуться на север, вот тогда-то наша мощь будет несокрушимой.
– Мы торопимся с выводами, не дождавшись возвращения наших лазутчиков.
– А если их уже давно нет, вдруг их изловили и казнили, тогда как?
– Тогда тем более не стоит торопиться.
Выговорившись, все разом посмотрели на Регарта, ожидая, что скажет главный.
– Я вас выслушал и запомнил всё, что здесь было сказано, а теперь идите, мне надо крепко подумать.
Прошло уже семь дней, как Храбр с товарищами организовал наблюдение за неприятелем. В этот день обстановка ничем, в общем-то, не отличалась от той, которая была неделю назад, и глаза, продолжая потихоньку замыливаться скучным однообразием, всё труднее воспринимали происходящее, совершенно не обращая внимания на мелкие детали, пропуская их мимо себя. Но многовековой опыт охотника всё-таки не подвёл, и в это морозное утро, а мороз действительно был крепок как никогда, наблюдатели заметили, может быть самые важные в свете будущих событий изменения. То там, то здесь лагерь противника стал менять свой внешний облик. Их шатры уже не стояли, как раньше, продуваемые всеми ветрами, безобразные и недоделанные, теперь они выглядели аккуратно укутанными благодаря добавленным новым шкурам, чуть расширенными и хорошо укреплёнными. Не надо было никому ничего объяснять, все поняли нововведенье во вражьем лагере так, как и следовало понимать.
Но радость от полученной информации длилась недолго. Дальнейшие события не укладывались ни в один из просчитанных вариантов, опровергнув даже самые нелепые прогнозы.
Нежданно-негаданно на дороге, выходящей из леса и огибающей лагерь по дуге, появился одинокий беженец. Это был маленький мальчик, видимо, потерявший своих родителей, так как никто вслед за ним из леса не появился, хотя мальчишка удалился от него уже порядком. Кутаясь в свои лохмотья, он шлёпал босыми ногами по затвердевшей от ночного заморозка пыли. Зато вместо родителей из леса с криками и гиканьем выбежали два здоровяка, по всей видимости дозорные, каким-то образом прозевавшие его во время своего дежурства. Недвусмысленно угрожая, они размахивали длинными копьями, принуждая беглеца остановиться. Но беглец и не думал останавливался, хотя и не бежал, потому что от усталости и голода у него заплетались ноги и он едва-едва передвигал ими. Дозорные без особого труда настигли мальчишку и первым же ударом древка сбили его с ног. Собрав последние силёнки, мальчишка подскочил, но даже шага не успел ступить, как получил второй удар, пришедшийся ему прямо в голову. Маленький беглец упал и, не подавая признаков жизни, остался лежать на промёрзшей дороге. Один из воинов наклонился над телом, осмотрел его, пощупал голову и, успокоив товарища, опёрся на копьё, чтобы спокойно и не торопясь обсудить ситуацию. Их обсуждение закончилось, так и не начавшись, потому что в следующее мгновенье оба рухнули, сражённые метко пущенными стрелами. Оказавшись поблизости, храбровские дружинники, наблюдая из засады за разыгравшейся трагедией, не выдержали и, нарушив все правила скрытного наблюдения, решили рискнуть, чтобы спасти мальчика. Прошло несколько минут, всё было тихо, три тела продолжали лежать на дороге, и только выждав для верности ещё несколько минут, дружинники вышли из укрытия, чтобы забрать мальчика, а убитых на время спрятать в траве. Дальше случилось самое худшее из того, что можно было бы ожидать. Как только мальчик оказался на руках одного из ратников, откуда ни возьмись, из высокой пожухлой травы выскочил довольно многочисленный вражеский отряд и, как вороньё, огромной тучей налетев на оторопевших дружинников, облепил их плотным кольцом.
Храбр видел всё от начала и до конца и, оставаясь на приличном расстоянии в своём укрытии, он в этот момент даже при огромном желании, даже ценой своей жизни ничем бы не смог помочь так глупо попавшим в переплёт товарищам, да и нельзя было этого делать, потому что, спасая их, он бы подставил под удар не только себя но и всех остальных, провалив тем самым задание. Пошумев ещё немного, толпа, весело и громко ликуя, двинулась к лагерю, уводя пленников и унося своих убитых товарищей. Храбр, злобно кусая губы и ожесточённо выщипывая себе бороду, не то что бы негодовал, он был просто взбешён детским поступком своих совсем не желторотых юнцов, но довольно зрелых и опытных ратников. Однако что случилось, то и случилось, прошедшего не вернуть, а поэтому надо было срочно думать, что делать дальше. В связи с изменившейся обстановкой возникла реальная угроза провала всей операции, которая – и для всех это было очевидным – теперь висела на волоске. Поэтому вечером в землянке, при свете лучины, что до этого ни при каких обстоятельствах не дозволялось, собрался совет из десяти дружинников, без тех двоих, что в это время находились в карауле, а чтобы при горении лучины не задохнуться от угарного газа, обитателям пришлось пойти на некоторый риск и приоткрыть оба люка, тем самым организовав сквозняк.
– Как они могли так неоправданно поступить, это же глупо, глупо, о чём они думали, куда подевался их разум, такого поступка я что-то давно не припомню, ну, попадитесь мне на глаза, уж я вам быстренько разум верну на место. – Язычок пламени нервно подрагивал, отражаясь в храбровских глазах. – Но сейчас не об этом, сейчас надо соображать, как нам выбраться из этой ямы, любезно выкопанной нашими дружками.
– Согласен с тобой, Храбр, глупо получилось, но ведь и мальчонку жалко, пропал бы малец.
– Он бы и так пропал, если уже не пропал, а если и не пропал, так всё равно умрёт не сегодня так завтра.
– Что ты всё пропал да пропал, говори толком, что делать.
– Уходить надо, а их мы так и так не спасём.
– Бросим соплеменников поганым на растерзание, да вы представляете, что их ждёт?
– Что бы ни ждало, а рисковать нельзя, смерть рано или поздно приходит ко всем, выходит, что у них она стояла за спиной.
– Значит, бросим?
– А у тебя есть замысел, как их спасти?
– Нет, но может появиться, стоит только хорошенько задуматься и…
– Вы как хотите, а я без них не уйду.
– И что же ты делать будешь, выйдешь один против всего их войска?
– Эх, ну и попали же мы в переплёт, и дёрнул же их чёрт за руку!
– Видать, не за руку он их дёрнул, а за голову.
– Храбр, а ты почему молчишь, аль сказать нечего?
– Ну почему же, есть чего, – Храбр затушил лучину. – Закройте лазы, и всем спать, вечер уже давно настал, завтра по заурнице1, со свежей головой, и решим, как нам дальше быть.
Утром, как только рассвело, Храбр собрал всех, кроме отдыхающих, которые сменились с ночного дежурства, на небольшой полянке, поодаль от землянки.
– Поступим так, – Храбр ещё раз, как будто кого-то не досчитался, обвёл пристальным взглядом своих товарищей. – Продолжаем наблюдение так же, как и всегда, только никакой спешки, и очень прошу, будьте предельно внимательны и осторожны.
Без возражений и каких бы то ни было вопросов, все разошлись на свои прежние места, а попавшую в плен двойку заменили другой, взятой из лагерного охранения. Когда стемнело, все опять собрались на этом же самом месте и при достаточном лунном свете поделились своими дневными наблюдениями. Никто не ожидал, что заменившая двойка как раз и увидит из своего наблюдательного пункта то, что произошло с их товарищами.
– Мы наблюдали с противоположной стороны от дороги, – докладывал один из напарников. – Они начали, как только проснулись, их было много, а поэтому рыли они быстро. Как только закончили, тут же привели мальца с дружинниками и, развязав им руки, сбросили в яму.
– Руки, говоришь, развязали. – Храбр полушёпотом рассуждал сам с собой. – Это хорошо, можно будет быстрее выбраться. Так где, говоришь, эта яма?
– Яма на краю лагеря, возле рощицы. Три охранника постоянно дежурят возле неё, только не понимаю зачем, яма и так довольно глубокая, и им оттуда всё равно самостоятельно не выбраться.
– А дежурят потому, что, предполагая наше нападение, хотят предотвратить побег пленников, и правильно делают, ведь мы всё равно попытаемся их освободить. – В глубине души никто не упускал такой возможности, однако и всерьёз не воспринимал ввиду её абсурдности, но когда Храбр вдруг предложил такой рискованный и заведомо обречённый на провал вариант, все поначалу даже опешили. – Они знают, что мы здесь и никуда не ушли и не уйдём без своих дружинников. Они нас ждут, и мы придём. – Все оживились, вполголоса загалдели, и в ночном воздухе повис единственный и единодушный вопрос – когда? – Следующей ночью. Они рассчитывают, что мы будем присматриваться, усыплять их бдительность, ведь не зря же они вырыли яму ближе к лесу, всё сделали для того, чтобы приманить нас. Если получится, то спасём, а если нет, ну что ж… отдадим свою жизнь подороже.
– А как же наше задание?
– Ты прав, Стоян, о главном забывать нельзя. Вот поэтому ваша двойка не медля соберётся и сейчас же отправится обратно с докладом князю.
Возражений не было, да и не могло быть, приказ есть приказ, и его не обсуждают. Тут же Стоян со своим напарником, собрав всё необходимое и попрощавшись с товарищами, выдвинулись в обратный путь.
Оставшиеся десять храбрецов, хорошенько выспавшись, провели последнюю дневную разведку и, собравшись засветло в лагере, ещё раз уточнили детали предстоящего нападения.
Сгустились сумерки, и дружина выдвинулась на исходную позицию. Когда обходили вражеский лагерь, освещавшая дорогу луна вдруг исчезла, скрывшись за тучами, и это было им на руку, а также поднявшийся ветер, заставивший лес громко шуметь. Поздняя осень, длинные ночи, и Храбр не спешил действовать, выжидая самого сонного момента перед рассветом.
«Пора», – прозвучала команда, которой всю ночь с таким волнением ждали дружинники. Бесшумно подкравшись, тихо убрали дремавших охранников, те даже ойкнуть не успели, спустили в яму заранее приготовленное сучковатое бревно и дали знак пленникам, чтобы те выбирались быстро, но без лишней суеты и шума. Мальчишку пришлось нести на руках, так как он очень ослаб, а поэтому не то чтобы быстро, он вообще идти не мог.
С рассветом добрались до своего лежбища. Всё прошло на редкость тихо и гладко, что отчасти беспокоило Храбра. Мальчишку первым делом напоили специальным крепким травяным настоем, а потом, укутав в тёплые шкуры, уложили в землянке подремать, чтобы он набрался сил перед дальней дорогой. Собирались неторопливо, продумывая каждую мелочь, а когда всё было готово, тут-то и случилась та обыкновенная трагедия, какие случаются на войне повсеместно.
Враги налетели, как ураган, сметая на своём пути тех, кто успел-таки в последний момент достать оружие. Сопротивление было недолгим, то есть его вообще практически не было, четверых убили сразу, а оставшихся восьмерых, вместе с Храбром, пленили.
По предварительному распоряжению Регарта пленников должны были сразу же привести в шатёр. Их и привели, ему на радость, поставив перед ним на колени. Повелитель ликовал, а возле него, с подобострастной улыбкой, вился ужом уже знакомый нам иуда-переводчик.
– Кто из вас главный, кого бы я мог допросить? – перевёл болезнеликий толмач.
– У нас все равны, – отозвался Храбр.
– Значит, ты главный, раз осмелился отвечать за всех. Назови своё имя, я хочу знать, под чьим командованием вы так глупо попались.
– Моё имя Храбр, а теперь ты назовись, я хочу знать, кого мне искать в царстве Мары, когда я спущусь за тобой в Навь.
– Я повелитель, затмевающий солунце и владычествующий на этой земле.
– Как же зовут того, который уверил себя, что затмевает солунце?
– Ты не Храбр, ты злослов, а злословишь, потому что боишься, вот поэтому умрёшь последним, а сначала вдоволь налюбуешься страданиями своих дружинников, а также услышишь их мольбу о пощаде, но только прежде они расскажут мне всё, что меня интересует, ну а потом я, в великой щедрости своей, одарю тебя кожей, снятой с них живьём.
– Твоя ненасытная кровожадность тебя же и погубит, ты захлебнёшься в этом потоке.
– Да, не скрываю, люблю вкусно поесть, и у меня сильный желудок. А вот у вас ни желудка, ни мозгов. – Его хохот был похож на икание. – Так глупо попасться можно только в очень умно расставленные сети. Не печалься, Храбр, не ты первый и не ты последний, скоро, очень скоро вы все там окажетесь. Я тебе открою один секрет: твоя жизнь прошла зря, ты напрасно появился на этом свете, согласен?
– Любой мой ответ будет для тебя пустым звуком.
– От вас веет скукой, а я ожидал веселья, а когда мне скучно, у меня просыпается голод. – Регарт выбрал из стоящего перед ним огромнейшего блюда мосол побольше и с садистским наслаждением вонзил в него свои крупные белые зубы. – Я что-то устал, поэтому на сегодня хватит. – Мотнув головой, он вырвал огромный кусище. – А вот завтра… – Его набитый до отказа рот продолжал что-то говорить, однако разобрать это мычание было не так-то просто, но когда часть мяса провалилась в утробу, слова стали более-менее понятны. – Охрана, посадите этих в ту же яму, они, похоже, любят возвращаться на старое место. Окружите яму плотным кольцом и не спускайте с них глаз. Детёныша не искать, оставьте волкам полакомиться.
Мальчик проснулся оттого, что как будто сквозь сон услышал, что его кто-то зовёт. Он ещё долго прислушивался, продолжая лежать с открытыми глазами. Было тихо, темно и немножечко страшно. После чудодейственного травяного настоя и долгого сна он чувствовал себя прекрасно, как заново рождённый, и был вполне готов для дальнейшего длительного перехода. Выбравшись из-под шкур, он нащупал в темноте лаз и, прильнув к нему ухом, ещё некоторое время слушал звуки, доносящиеся снаружи. Не услышав ничего подозрительного, мальчишка решился приоткрыть крышку, но только на очень узенькую щёлочку, которой было достаточно для того, чтобы осмотреть окрестность вокруг землянки. Опять ничего подозрительного, а вдобавок и никого в округе. Возникающие в голове вопросы уже выстроились в очередь, и каждый ждал своего ответа. Ответы он нашёл сразу же, как только вылез из землянки и осмотрелся кругом. Четыре убитых дружинника лежали совсем недалеко, их ещё не остывшие тела кое-как прикрывал лапник. Разыгравшаяся здесь трагедия ясно предстала перед глазами мальчика. Немного погоревав, он стал собираться в дорогу. Кое-какие съестные припасы нашлись в землянке, там же, на радость ему, попались нож и топор, а вот одежду пришлось снять с убитого, и он снял, оставив угрызения совести на потом, затем, как мог, подогнал её под свой размер, где обрезал, где подвернул, а где и просто несколько раз обмотал вокруг себя, подобрал валявшийся рядом с убитыми лук с колчаном, полным стрел, и, больше уже не оглядываясь, скрылся в лесу. Выбравшись на дорогу, он свернул в сторону севера.
А в это время в яме, на сырой земле, восемь ратников вели последнюю печальную беседу, решая свою дальнейшую судьбу.
– Простите меня, дружинники мои, простите меня, если сможете, это я во всём виноват, это я погубил вас, это из-за моих недосмотров и просчётов вы оказались в этой яме. – Храбр с великой скорбью рвал на себе волосы. – Ваши телесные муки, каким я вас подверг, будут великие, но это ничто по сравнению с моими душевными муками. Будь моя воля, я бы один отстрадал за всех за вас.
– Что сделано, то сделано, чего ж теперь руками махать. И не казни себя, Храбр, не ты один несёшь ответственность.
– Да-а-а… не всё нам быть хитрее.
– Ловко, ничего не скажешь, ловко они нас передумали.
– Давайте говорить тихо, чтоб они не слышали.
– Зачем, они же всё равно не разбирают нашего разговора, не понимая ни единого слова.
– А вдруг за их спинами поставили этого червяка склизкого, ну, который в шатре переводил, чтобы разговоры наши подслушать да планы выведать.
– Ага, особенно наш план побега – с этой-то глубины и при такой-то охране.
– И всё-таки нужно быть потише, хотя бы для того, чтобы не раздражать охранников.
– Тише не тише, какая разница, всё равно умирать, давайте, наоборот, разозлим их до бешенства.
– Правильно, чем завтра мучиться, наблюдая, как с тебя сдирают кожу, так уж лучше сейчас, разозлив охрану, получим в сердце стрелу и умрём достойно, как подобает воину.
– Размечтался, так тебе и дадут умереть славно, а тем более быстро, лишив себя завтрашнего удовольствия.
– Не дадут они, сделаю сам, всё равно не видать им моих мучений.
– Интересно, и как ты собираешься это сделать?
– Очень просто, заколю себя ножом.
– У тебя есть нож?
– Есть.
– Откуда?
– Я его очень хорошо спрятал, а они второпях не сумели его найти.
– Прежде чем заколешь себя, Твердислав, сделай милость, отправь мою душу к предкам моим, я так чувствую, заждались они меня, да и я скучаю по ним.
– И мою душу тоже!
– И мою!
Давняя привычка вставать рано выгнала Регарта из шатра ещё затемно, и, прогуливаясь вокруг него, он встречал рассвет, погружённый в свои думы. Не рассеялась ещё толком ночная хмарь, как, запыхавшись от быстрого бега, появился один из воинов, охранявших яму с пленниками. Выслушав его, Регарт, ни слова не говоря, ударил бедолагу плёткой по лицу и сейчас же отправился к яме, чтобы самолично убедиться в достоверности плохой новости.
Всё, что сообщил охранник, подтвердилось в мельчайших подробностях. На дне ямы, плечо к плечу, лежало семь мёртвых тел. Единственный живой стоял возле них на коленях и, оплакивая их, проговаривал молитву. В нём, к своему разочарованию, Регарт узнал Храбра. Отдав короткие распоряжения, повелитель вернулся в свой шатёр, куда через некоторое время привели и Храбра, а яму засыпали, сравняв с землёй.
– Почему ты остался жив, почему не заколол себя? – по разговору было видно, что Регарта это всё уже мало интересовало, а с пленником разговаривал лишь только для того, чтобы хоть как-то компенсировать недополученное удовольствие. – Твоя вера не позволяет тебе убить себя? Да? Потому что боги разгневаются и отвернутся от тебя? Говори, скотский выродок, не испытывай моё терпение!
– Если нет терпежу, тогда к чему эти задушевные беседы?
– Это мне решать, беседовать или не беседовать, а также когда, как и где тебя казнить. Ты, кабанье рыло, должен только отвечать, пока я спрашиваю.
– Тогда я отвечаю. А твоя богиня не будет против, чтобы разрешить тебе собственноручно удавиться, пока ещё не поздно?
– Мне без надобности богиня, я сам бог и властелин мира!
– Если ты такой великий, то прикажи рекам, чтобы потекли вспять.
– Они потекут, когда это будет необходимо, но без тебя, ты этого не увидишь.
– У безбожника, идущего против воли Всевышней, только одна дорога, – дорога в ад.
– А ты, значит, вознамерился обосноваться на небесах, под крылом своих богинь?
– У меня одна Богиня, и она, наложи я на себя руки, не осудила бы меня…
– С чего бы это?
– Незачем тебе объяснять, не вижу смысла для безбожника. Не имеющий души не в силе понять душу бессмертную.
– Самоубийца с бессмертной душой, так я должен тебя понимать?
– Понимай, как считаешь нужным для себя.
– Я не собираюсь играть здесь с тобой в догадки. Или ты объясняешь, или я повыдёргиваю все ногти на твоих руках. – Регарт, подойдя к Храбру, сделал вокруг него круг, затем, остановившись напротив, несколько раз наотмашь ударил русича по лицу плёткой. – Ну, и что же ты замолчал, продолжай, объясни, почему ты не зарезался?
– Я хотел посмотреть на твоё бессилие и рассмеяться тебе в лицо, – Храбр захохотал от души, и смех его был слышен далеко за пределами шатра.
– Веселись, ведь тебе только это и осталось. Должен ещё кое-что тебе сказать напоследок, хотя заранее знаю, что пустое это, но всё же скажу, для своего самоуспокоения. Была у меня мысль предложить тебе и твоим сотоварищам перейти ко мне на службу, но ты всех зарезал, лишив их последней надежды на жизнь.
– Я лишил их возможности породить в своих сердцах малодушие. Неужели ты взаправду думаешь, что русич согласился бы служить ходячему мертвецу?
– Твоя уловка не прошла, ты не разозлил меня, а поэтому я не дам тебе уйти в мир теней, как подобает витязю, быстро и достойно. Я предоставлю тебе другой способ умереть. Ты будешь подыхать медленной позорной смертью. Тебя посадят на кол, который вкопают в муравейник, твою кровь будут высасывать большие мухи, а хищные птицы будут выклёвывать тебе глаза. Но если вдруг случится и ты надумаешь что-то сказать, чтобы облегчить себе мучения, то дашь знать сторожнику, который неотступно будет следить за тобой и днём и ночью. Он передаст мне твою мольбу, ну а дальше всё будет зависеть от моего настроения.
Ничего не ответил Храбр, только запрокинул голову и, по-детски щурясь, вгляделся в бесконечную синеву неба. Вдруг его пшеничные усы шевельнулись, и лёгкая улыбка очертилась под ними. Высоко в небе, прямо над ним, зависла тёмная точка. «Ты здесь, мой верный сопутник, я верил в тебя и не ошибся, да и как я мог сомневаться? Теперь я спокоен, моя душа в надёжных когтях».
Что-то больно кольнуло промеж лопаток. То вражье копьё подталкивало Храбра к его судьбе, и он пошёл, ступая твёрдо и держа голову прямо, чтобы незамедлительно принять её.


Глава 6

Наше время

Троица весёлых друзей, а по этому поводу у них уже не возникало никаких сомнений, уверенно шагала по длинным, но зато, из-за своих толстенных стен, таким прохладным университетским коридорам к заветной для них двери, на которой должна была висеть табличка с надписью «Зав. кафедрой истории древнего мира Т. А. Нетудыха». Впереди всех, с серьёзным видом, прокладывала курс Степанида, рядом с ней, в нетерпении, с горящими глазами, козликом подпрыгивал Николай, а сзади безучастно плёлся Борис. Пробежавшись на всякий случай глазами по табличке, Степанида уверенно рванула дверь на себя, и искатели приключений очутились в просторной приёмной. Над столом, слева от двери, которая разделяла мир на внешний и собственный, возвышался колосс в виде уже знакомой нам секретарши Анны. Шевеление, а также звуки для неё были излишними, потому что запрет на любое беспокойство шефа, как Великая Китайская стена, отражался в её в глазах.
– Здрасьте, – Степанида, подтверждая возложенный на себя статус, пробивала, на правах предводителя, брешь в прочной секретарской кладке и, глядя глаза в глаза, уверенно приближалась к столу.
– Здравствуйте, молодые люди.
Борис, в отличие от остальных, аж просиял от такого лестного обращения, от этого его правая бровь горделиво полезла вверх. Он ещё раз обвёл взглядом приёмную. «Да-а-а… жаль, что здесь, кроме нас, никого больше нет».
– Можно пройти к Трендафилу Аспаруховичу? – Степанида коснулась кончиками пальцев холодного металла серебристой дверной ручки.
Молчаливый ответ секретарши красноречиво и однозначно выразил: читайте по глазам. Но Степанида, не зря провозгласив себя главной, но поскромничав объявить об этом остальным, всем своим видом, а также твёрдой речью и решимостью взгляда тоже красноречиво намекала, что отступать, по крайней мере в ближайшие пару-тройку минут, не собирается.
– Девушка, – секретарша опустила свой пудовый взгляд на слабую девичью руку. – Он сейчас занят.
– А-а-а?..
– А потому что должность моя обязывает меня знать обо всём и разъяснять вот таким страждущим посетителям.
– И долго он будет занят?
– Пока не загорится красная лампочка на моём аппарате внутренней связи.
– Но нам очень надо, мы его долго не задержим, буквально на одну минуту.
– Я вас понимаю, для вас это всего лишь минутка, а для учёного это ускользнувшая мысль, вынашиваемая годами, так что пока ничем помочь не могу. Извините.
Было очевидно, что этот редут друзьям вот так запросто не пройти, и тогда Степанида решила действовать по-другому.
– Мы нашли очень древний артефакт, взглянув на который, даже студент первого курса поймёт, что перед ним информация, способная произвести переворот во всей истории… – и через короткую паузу блеснула познаниями: – Неолита, а может быть, даже и верхнего палеолита, и не исключено, что и среднего тоже.
– Хотелось бы верить.
– Разве мы производим впечатление лживых людей?
– Покажите мне хотя бы кого-нибудь, кто производил бы впечатление правдивого человека.
– Коля, дай фотографию, – Степанида взяла припрятанный козырь и прямо-таки сунула его под нос секретарши. – Вот эта вещь, покажите её профессору, и он, я думаю, сделает правильный вывод.
Секретарша Анна впилась глазами в снимок. Долгая работа в этой области, даже если и непосредственно с ней не соприкасаешься, всё равно накладывает какой-никакой научный отпечаток, и волей-неволей начинаешь разбираться, хоть и не так глубоко, в общих исторических темах. Чем дольше Анна всматривалась, тем учащённее билось её сердце. Она нутром почувствовала, что на снимке действительно запечатлено что-то очень значимое. Она с трудом оторвала взгляд от изображения на карточке, а затем как будто по-новому взглянула на странных посетителей.
– Хорошо, я постараюсь вам помочь, – Анна встала и направилась к двери, отделявшей кабинет от приёмной.
Неожиданно дорогу ей перегородила Степанида.
– Возьмите, пожалуйста, этот листок, на котором написано важное слово, скопированное с оригинала, оно прилагалось к этому артефакту и является его неотъемлемой частью.
– Давайте, – секретарша взяла листок и скрылась за дверью.
Степанида повернулась к своим друзьям, оставшимся скромно стоять у входной двери, ведь присесть им так никто и не предложил и, ободряюще подмигнув, показала кулачок с поднятым вверх большим пальцем. Ожидать, подпирая спиной стенки, было как-то не с руки, и друзья в молчаливом согласии решили всё-таки не дожидаться приглашения. Расположившись на свободных стульях, расставленных вдоль стены, они приготовились к долгому ожиданию. Однако нет, ожидание оказалось совсем коротким, не прошло и минуты, как из кабинета вышла секретарша. Возвратив только листок, она добавила на словах:
– Фотография заинтересовала профессора, и с ней он решил основательно поработать, а что касается знаков на листке, то это всего лишь «знаки собственности». Я от вашего имени разрешила профессору оставить снимок у себя, думаю, вы не будете возражать? Зайдите через пару-тройку дней, может быть, кое-что и прояснится к этому времени.
– Да, но у нас нет этих трёх дней, – вскричала Степанида. – Нам некогда ждать, нам нужно сейчас… – Ещё секунда, и она готова была наброситься на эту, изначально не располагающую к любезности, а теперь вообще ненавистную секретарскую морду и укусить её за какое-нибудь оттопыренное место.
– У вас что, взяты билеты на поезд?
Но тут, к спасению секретарского лица, подоспела ватага студентов, шумно ввалившихся в приёмную.
В полной растерянности, с поникшими головами, почти пятясь задом, заединщики, повинуясь какой-то невидимой и неведомой силе, были как будто выдавлены из приёмной. Но всё это в полной мере касалось только Степаниды и Николая, а вот Борис, наоборот, с превеликим удовольствием, широко улыбаясь, вышел первым.
– А что это ты такой довольный? – Николай не понимал и тем более не одобрял поведения Бориса. – Все переживают, а он, видите ли, скалится.
– Ты знаешь, Кольша, я вдруг ясно представил себя лежащим на своём любимом диване напротив широкого экрана плазмы, а рядом, тоже лежащим, преданнейшее мне существо с отвислыми ушами и влажным носом, которое я всякий раз поглаживаю, когда поворачиваюсь на правый бок. Я рад, что эта никчёмная затейка так быстро разрешилась.
– А я нет!!
– Тише, Кольша, не кричи, оглянись, ведь вокруг тебя пока ещё храм науки. Пойми, дружище, кроме нас троих, не хочется сказать идиотов, которые, поддавшись какому-то бредовому наваждению, поверили в сказку, никому в целом свете до этого артефакта и всяких там непонятных надписей дела нет. А насчёт пирамидки я мыслю так: нам не учёного надо искать, а толкового электрика с допуском до десяти тысяч вольт, а ещё лучше опытного сапёра.
– Ребята, – от былого предводительства не осталось и следа, только извиняющийся тон в голосе Степаниды, – надо использовать все шансы.
– Ещё один шанс? – Борис еле сдерживался, чтобы не поддаться Колиному примеру, он по-отечески положил руку на девичье плечо и ласково посмотрел в её большие карие глаза. – Какой шанс, сестрёнка?
– Последний.
– Разве он есть?
– Я не совсем уверена, что он сработает, но попробовать стоит, чтобы уж окончательно…
– Стеша, вот… – звучным шлепком Борис приложил ладошку ко лбу, – положа руку на сердце, я бы никогда… – теперь он перенёс ладонь на нечесаную голову Николая, – но только ради тебя, Стешенька, и только ради того, чтобы головная боль у тебя прошла, ведь, в отличие от нас, тебе дальше учиться. Не принимай так близко к сердцу, побереги его, настанет время, и когда ты, закончив свою академию, станешь дипломированным специалистом, а потом попрактикуешься лет эдак с пяток, ковыряясь в земле, вот только после этого, вооружённая до зубов знаниями, какими только возможно, ты снова вернёшься к этому вопросу. А пока пусть наша тайна полежит в шифоньерной тиши, тем более что пить-есть она не просит и даже не гниёт, а поэтому никуда от тебя не денется, будет ждать столько, сколько нужно, уж я-то, будь насчёт этого спокойна, проконтролирую. Ну… и что встали, как… потерявшиеся в своём поколении самородки, пошли, предъявим последнему шансу чёрную метку. Степанида, не дрейфь, тебе ещё рано умирать, ты ещё не взглянула последнему шансу в глаза.
Двинувшись за ведущим, Степанида опять пошла впереди, ведомые скрылись за углом, там, где коридор делал резкий поворот на девяносто градусов. А в это же самое время в противоположном конце коридора появился человек, при ходьбе заметно припадающий на левую ногу, и в странном для такой жары прикиде. Дойдя до двери с вывеской «Зав. кафедрой древнего мира Т. А. Нетудыха», он, постояв несколько секунд, прошёл внутрь, её не открывая.
Профессор, с большой лупой в руке, увлечённый изучением фотографии, не то что не видел, даже не прочувствовал, что в кабинете присутствует кто-то ещё. Этот кто-то выхватил у ошалевшего от неожиданности Трендафила Аспаруховича карточку и, тыкая пальцем в снимок, обрушил на бедолагу град вопросов, от которых тот сразу же растерялся, затем, не откладывая в долгий ящик, сник, ну а после вообще потерялся в пространстве и во времени, как настоящий трус и истинный «плохиш».
– Откуда?! Кто принёс?! Как его зовут?! Где живёт?! Говори!..
– Да я не… Позвольте, а как это вы без стука?.. Без разрешения, знаете ли, нельзя. – Трендафил Аспарухович на секунду вдруг вспомнил, что вообще-то это его личный кабинет и приказа о снятии его с занимаемой должности, к которой он так долго карабкался, не видел. И как только он это осознал, ему сразу же захотелось накричать на наглеца, обругать его с ног до головы и с позором выставить за дверь, дав напоследок пинка. А для этого ему нужно было всего-навсего разозлиться, что он и делал, тщетно предпринимая одну попытку за другой, но вместо угрожающего рыка с его мокрых от слюней губ срывалось только жалкое блеяние. – Что-то личность ваша мне подозрительна, где-то я вас уже видел, причём, чувствую, что где-то в нехорошем месте. – Профессор протянул руку к аппарату внутренней связи, чтобы вызвать секретаршу. Она-то куда смотрела?
Внезапно в кабинете запахло жжёной пластмассой. Профессор вовремя отдёрнул руку, увидев, как аппарат внутренней связи на глазах превращается в бесформенную кучку расплавленного пластика. Он не понял, как это произошло, но испугался не на шутку, а когда встретился взглядом с проходимцем, страх в его душе прописался на постоянной основе.
– Повторяю вопросы, отвечай согласно очерёдности. Итак, первый – кто он, и второй – где его найти?
– Отвечаю… – сложив руки на груди и поджав ноги, профессор, уменьшаясь в размерах, всё больше походил на утробного младенца.
– Я жду!
– Конечно, отвечаю… – Своей подбадривающей интонацией Трендафил Аспарухович тщетно пытался унять мелкую дрожь всего тела.
– Так отвечай же!
– Вот уже и отвечаю… – Последний раз на него кричали в десятом классе, на уроке физкультуры, когда он висел на турнике, сдавая нормы ГТО. – Отвечая на ваш первый вопрос, спешу сообщить конкретно: я его не видел, а на второй ваш вопрос отвечу более определённо, что не знаю, как на него ответить, потому что человека этого тоже не видел, что я и сказал, отвечая на первый вопрос.
– Но кто-то же принёс эту фотографию, дубина ты стоеросовая!
– Конечно, принёс, и не кто-нибудь а… человек. – Самое обидное, запереживал вдруг профессор, это то, что если его сейчас поставят в угол, то, по закону подлости, непременно зайдёт секретарша, а это конфуз. – Этот человек или кто там ещё, пришёл и просто передал через Анну фотографию… для меня. Да он, наверное, до сих пор в приёмной ждёт ответа.
– Так что же ты сидишь?
– А что, надо куда-то сходить?
– Вызывай секретаршу, только спокойно и без поросячьего визга.
– Да, но как же я её вызову, ведь аппарат-то… – Трендафил Аспарухович указал было пальцем на аппарат или то, что ещё от него осталось, но, к его удивлению, переговорное устройство по-прежнему лежало на столе целым и невредимым, так сказать в своём первозданном виде – в том виде, в каком его вынимали из упаковки, когда привезли из магазина. – Да никаких проблем, – он нажал клавишу и вернувшимся к нему барским тоном коротко скомандовал: – Анна, зайдите ко мне.
На сей раз секретарша отреагировала молниеносно. Но когда за ней захлопнулась дверь и она увидела неизвестно откуда взявшегося мерзкого типа, то всё, что она смогла в следующий момент выговорить, так это только удивлённое «здрас-с-с-те».
– Виделись уже. – Профессор расправился, заполнив собой всё пространство кресла, дрожь прошла, а голос зазвучал в привычном мажоре. – Скажи мне, родная, кто принёс эту фотографию, как его зовут и где этот ходок сейчас? Нас заинтересовала эта личность.
– Карточку принесла девушка, совсем юная, по-моему, школьница.
– Как её зовут?
– Э-э-э… не спросила, а она не представилась.
– Где живёт?
– Как же я могу знать, где она живёт, если я даже не знаю, как её имя, а также отчество и фамилия.
– Как выглядит?
– Помню… глаза… тёмные и коса шикарная, почти до пояса, тоже тёмная, лицо европеоидное, с аристократической бледностью, платьице чуть ниже колен, креп-жоржет, маленький жёлтый цветочек в голубых тонах, босоножки кремовые на «липах», платформа без каблука, в общем, китайский самопал, сляпанный под «Гуччи».
– Где она сейчас?
– Ну, уж этого я точно не знаю, они ушли, как только услышали от меня ваш ответ.
– Жаль, что…
– Ты сказала, они, – незнакомец нагло прервал профессора, а тот, в свою очередь, возражать почему-то не стал. – Значит, она была не одна?
– Нет, не одна, с ней был подросток, мальчишка лет десяти-двенадцати, одет… неброско, во что-то серое, не исключаю, что младший брат, также мужчина был, по всей видимости, их отец, в чём я, конечно, могу и ошибаться, потому что вот сейчас, восстанавливая его образ в памяти, прихожу к выводу, что всё-таки слишком молод он для отца, да… скорее всего, старший брат или какой-то родственник, возможно, их дядя, – и, слегка задумавшись, добавила: – Да, слишком молодой, неприятный, да ещё и ниже меня, в общем… не к чему взгляд приложить.
– Это даже не кое-что, это уже конкретная зацепка: девушка, мальчишка и мужчина, – неприятный тип сузил свои мелкие, как булавочная головка, глазки, но не так, как обычно делают все нормальные люди, подводя нижнее веко к верхнему, а совсем другим непостижимым образом, вытягивая их по вертикали. – А давно они ушли?
– Буквально с минуту назад ещё сидели в приёмной, а сейчас наверняка плутают где-то в прохладных лабиринтах нашего университета и не торопятся с выходом на уличное пекло. – Незнакомец рванулся с места, но следующие слова Анны задержали его на некоторое время. – Ещё у них был листок с какой-то надписью…
– И где он, где этот листок?!
– Я показала его профессору, а потом, за ненадобностью, вернула.
– Там ничего стоящего, – важно оправдывался учёный. – Набор ничего не значащих «черт и резов», и я сделал вывод, что это знаки собственности.
– Ты… ты великий учёный, и побольше бы нам таких, как ты, а также знаков собственности, таких как Т. А. Н., вот где была бы польза для… – окончание фразы прозвучало уже за закрытыми дверями, потонув в нетерпеливом галдеже ожидавших в приёмной студентов.
– Анна, повтори, что он сказал после слов «была бы польза для…», а то я что-то не разобрал.
– Я тоже не расслышала, слишком шумно было в приёмной.
– А чего тут гадать? Кроме как «для всей российской науки» больше ничего и не подходит. Согласна?
– Нет.
– Как это?
– Не российской, а мировой, так будет справедливее. Ой! – Анна всплеснула руками. – Я ведь не успела ему сказать об очень существенной детали.
– Какой такой детали?
– Которая при встрече сразу бросается в глаза и которую ничем другим не заменишь.
– М-м-м… интересно было бы узнать.
– У этого неприятного дядьки солнцезащитные очки от «Армани», и причём не подделка.
– Как пить дать, украл.
– И я так же подумала.
Напротив университета, в тени старой липы, на пустой лавочке вдруг появился человек. Мужчина, с первого взгляда, лет сорока, со второго взгляда, лет пятидесяти, а с третьего – вообще неопределённого возраста. На нём широкая гавайская рубаха навыпуск, под стать ей бриджи, раскрашенные под цвет российского флага, и вся эта палитра скрывала под собой неимоверно тощее тело. Следующее, на что можно было бы обратить внимание, это узкие зеркальные очки на смертельно бледном лице и широкополая шляпа, болтающаяся на голове, как ведро, насаженное на рог носорога. В общем, ничем особым гражданин среди окружающих его людей не выделялся и внимания к своей особе не привлекал.
Тем временем, не зная ничего о том, что их уже пасут, Степанида, Николай и Борис спокойно зашли в университетскую библиотеку.
– Степанида! – не выдержал Борис. – Ты куда нас завела? Сусанин в юбке.
– Я в платье.
– Хрен редьки не слаще. Мы уже имели счастье парковаться в одной библиотеке, и причём не просто в библиотеке, а в самой лучшей, самой продвинутой на сегодняшний день библиотеке, зачем нам этот занюханный стеллаж со старой макулатурой?
– Здесь работает Маргарита Михайловна, добрейшей души человек.
– Ах, вон оно что, так значит, мы пришли не в библиотеку, мы пришли к Маргарите Михайловне, чтобы почирикать с ней за жизнь. Так вот, у меня на этот счёт сразу же возникло предложение – сначала наш шанс, последний и решительный, ну, а потом, может быть, когда-нибудь, в далёком будущем с Маргаритой Михайловной оторвёмся за кружкой чая.
– Так Маргарита Михайловна и есть наш последний шанс.
– Она здесь полы моет?
– Она заведует библиотекой со дня образования университета.
– В киоске «Роспечати», моя дорогая, тоже можно всю жизнь проработать, правда, с литературой там жидковато, всё больше кроссворды да глянцевые «Весёлые картинки». Иногда, правда, марки завозят, но это на любителя, а мы, как известно, не филателисты.
– Может быть, она и не учёный, но знаний, а также опыта ей не занимать, даже может поделиться кое-какими с доцентами, и поэтому её совет вполне может оказаться нам полезным, подсказав направление поиска. И потом, за спрос ведь денег не берут, так что грех не воспользоваться.
– Сделаем так. Она… как ты её назвала, Маргарита Михайловна? Очень хорошо, вот пусть она подсказывает тебе и Николаю всё, что только помнит, начиная с «кровавого воскресенья», а вы, естественно, постарайтесь ничего не упустить, а что касается меня, то сейчас ты мне быстренько подскажешь короткий путь на улицу, где я вас с удовольствием и подожду.
– Борис, вы…
– Степанида, где выход?
– Там! – она махнула в сторону библиотечной двери.
– Коротко, ёмко, а главное понятно. Что бы я без тебя делал, уж и не знаю, заблудился бы в научных дебрях, факт, заблудился бы. Короче, вам удачно побиблиотекарствовать, а мне уж, извините, пора на воздух, делать ингаляцию.
Перешагнув порог и оказавшись на университетских ступеньках, Борис жадно глотнул раскалённого воздуха свободы и, к своей радости, увидел свободную скамейку, выгодно стоявшую в тени пожилой липы. Скамейка эта, правда, не совсем была пуста, но его никоим образом не смущал пассажир в петушином наряде, пригнездившийся на самом её краешке.
«Устал, полезный. Понимаю. Реклама, хоть и двигатель прогресса, но в такую жару не то что рекламу, самому двигаться проблематично. Интересно, что он рекламирует, жвачку или шоколад, или и то и другое одновременно? Одну позицию, видимо, со спины, а вторую, получается, с живота? Ну что ж, ему надо зарабатывать». – С такими мыслями на вольную тему он подошёл к скамейке.
– Отменная нынче жара, не правда ли? – Теперь, когда Борис досыта наглотался воздуха свободы, ему вдруг жутко захотелось поболтать, и он начал издалека. – И ни облачка. – Но сосед даже ухом не повёл. – Жара, говорю, нынче разгулялась, не замечаете? – «Глухой попался. А я-то размечтался язык почесать».
– Не замечаю.
– Да-а-а?! – Борис чуть не подпрыгнул от радости.
– Ну конечно, да. А что вы так кричите?
– А я подумал, что вы глухой.
– Да-а-а?!
– Ну конечно, да. А вы-то что ж так кричите?
– Нет, я не глухой, не дальтоник, и даже СПИДом не болею.
– Значит, можно не переживать, неожиданностей больше не предвидится?
– Будьте спокойны.
– Рад, несказанно рад, в основном, конечно, за вас, ну и немножечко за себя. Но как же всё-таки насчёт жары?
– А что?
– Почему вы её не чувствуете? Первый раз, а я прожил немало, встречаю человека, не реагирующего на жару, и не просто жару, а адское жарево.
– Ничего сверхъестественного, врождённый талант, доведённый до совершенства.
– Вы занимались культуризмом?
– А что это такое?
– Значит, оккультизмом.
– Нет, оккультизмом я не занимаюсь. А с чего вы взяли, что я вообще чем-то занимаюсь?
– Как с чего, как с чего, довести себя до такого состояния… тут целая наука нужна.
– До какого такого состояния?
– До такого. Вы когда на себя в последний раз в зеркало смотрели? Я уж не говорю, что вы законченный рахит, это ещё полбеды, но вот какой загламуренный кутюрье посоветовал вам обмотаться нашим флагом ниже пояса, да ещё в комплекте с буржуйской петушиной рубахой и соломенной шляпой времён завоевания кроманьонцами севера Европы?
– Что-то я вас плохо понимаю.
– Не удивлён. Понаехали тут… гастарбайтеры.
– Кто?
– Кони в рабочем одеянии, вот кто. Гастарбайтеры, и ты один из них, у тебя все признаки налицо: недостаток белковой пищи – это раз, привычный к жаре – это два, хамское отношение к моему родному флагу – это три, а самое главное – нежелание работать, и это четыре. Так что перебор у тебя, голубчик.
– Я вас чем-то обидел или просто мешаю?
– Паспорт при себе имеете?
– Паспорт?
– И всё-таки ты немного туговат на ухо, раз постоянно переспрашиваешь. Да, я спросил про паспорт, про него, родного, книжечка такая есть, для определения личности, а к ней бумажка с разрешением на работу.
– Вы смеётесь?
– Я?! Никоим образом. Повсюду теракты, требуется повышенная бдительность, и я, как сознательный гражданин и законченный патриот, не имею права пройти мимо вашей личности, а поскольку она подозрительна, и не только мне, то её необходимо проверить. Сидите тихо, никуда не уходите, а я сбегаю за милиционером, надеюсь, слово «милиционер» ещё не забыто вашим народом после обретения независимости от ненавистного ига русских угнетателей. – Борис встал и тут же удивился самому себе, поражаясь своей откуда-то взявшейся прыти.
– Не дёргайтесь, товарищ, я ухожу, тем более что мне всё равно уже пора. А вы не обольщайтесь тем, что добились чего хотели, просто обстоятельства сложились таким образом. Можете наслаждаться своим одиночеством. – Выплюнув последнюю фразу через плечо, гастарбайтер зашагал по гаревой дорожке, и чем дальше он удалялся, тем быстрее был его шаг. Через мгновение он исчез из виду, скрывшись в глубине университетского парка.
– Знать надо, что такое культуризм, – прокричал вслед Борис. – И товарищами сейчас у нас никто никого не называет. – «И чего это я так взъелся, хотел ведь просто поболтать, а он тоже, хорош… испугался чего-то, ломанулся так, как будто о наследстве узнал. Подожди-ка… это что ж такое получается, выходит, я угадал с гастарбайтером?»
Насладиться одиночеством Борису не удалось, потому что на освободившемся краю сразу же расположилась влюблённая парочка, которая, не замечая жары и никого вокруг, обнималась, целовалась, шептала и хихикала. А ещё через несколько минут на пороге университета появились Степанида и Николай. Они крутили головами по сторонам – могло показаться, что они кого-то потеряли. Они ещё о чём-то оживлённо переговаривались, помогая себе выразительными жестами. Борис хотел было махнуть рукой, но притормозил, залюбовавшись своими друзьями, вдруг ставшими для него такими близкими и родными, а ещё через мгновение он узнал, как щемит сердце, а слёзы разрывают глаза. Даже когда умирала бабушка, он не испытывал подобного.
– Стеша! Кольша! Ребята, я здесь! – его крик получился совсем уж негромким, а всё из-за какого-то комка в горле, наконец он взмахнул рукой, и его тут же заметили.
Они подбежали к нему радостные и возбуждённые.
– Вы такие счастливые. – Борис и сам был почему-то счастлив. – Неужели Тортила раскрыла секрет золотого ключика?
– Да! – Коля не замечал, что почти кричит. – Едва выслушав нас, она сразу назвала человека, который нам поможет.
– Кольша, не кричи… А впрочем, почему бы и нет, кричи, Кольша, кричи, не стесняйся, пусть всё, и влюблённые в том числе, знают, что когда на сердце радость, а душа поёт, то об этом надо кричать. Давай, Николай, объяви всему миру имя этого гения электричества.
– Его зовут… зовут его… погоди-ка, сейчас вспомню… вот чёрт, забыл, а ведь помнил, такое простое имя, и отчество тоже…
– Валерий Алексеевич, – не выдержала Степанида.
– Точно, Валерий Алексеевич, ну куда уж проще, правда? А вот фамилия у него не совсем простая, а какая-то чудная.
– Чапаев.
– Вот-вот, именно такая у него заковыристая фамилия.
– Ну что ж, фамилия и впрямь заковыристая, да и вы, ребята, молодцы. Теперь осталось найти нашего комдива и, надеюсь, познакомиться с ним. Эх, кабы ему ещё имя с отчеством… Ну, да ладно, не суть важно. Пошли.
– Да-да, надо торопиться, – Степанида взяла Колю за руку, и они пошли по дорожке, но не в сторону университета, а совсем в противоположную.
– Эй, следопыты, а вы направление не перепутали случаем, университет-то у вас за спиной.
– Нет, не перепутали, он уже давно там не работает, поэтому мы едем к нему домой.
– Ах, вот как. – Борис поспешил догнать своих друзей. – Подождите, а адрес… мы же не знаем его адреса.
– Маргарита Михайловна, спасибо ей, всё для нас разузнала, мировая бабуленция.
– Ну, вы и впрямь следопыты. – Борис тоже взял Колю за руку.


Лета давно минувшие

Светозар почувствовал, что его кто-то усердно толкает, причём толчки были настолько реальны, что он тут же открыл глаза. Обшарив руками пустоту и не наткнувшись на ответ, он стал вглядываться в темноту, но даже привыкшие к темноте глаза ничем не могли помочь, хоть выколи их совсем. Князь злился, однако продолжал упрямо таращиться по сторонам. «Значит, никого? Ни справа никого, ни слева никого, сверху тем более, ну а подо мной?.. А что подо мной? Нет, подо мной тоже никого. Получается, что всё-таки приснилось». Князь облегчённо вздохнул, но на всякий случай всё же прислушался и после недолгого ожидания, окончательно уверив себя в беспричинном беспокойстве, встал и вышел за порог, охладиться на осеннем, но уже по-зимнему морозном воздухе. Присев на одно из приготовленных к долгой зиме брёвен, он почему-то стал смотреть не куда-нибудь, хотя ночь предоставляла такую возможность – звёздное небо, огромная, как замёрзшее озеро, луна, от которой на земле лежали длинные тени, да и сама окрестность, отбеленная по верхам ночным светилом, привлекала своими необычными формами, – а смотрел он на тропу, которая чёрной змейкой сбегала от его усадьбы вниз, теряясь в густом подлеске. «Светлана не проснулась, в первый раз не проснулась, и хорошо, пускай спит. Ночи сейчас долгие, теперь у неё появится возможность высыпаться. Странно, но я рассуждаю так, как будто она мне жена».
Вдруг далеко на тропе Светозар заметил какое-то движение. Сначала он рассудил, что ему это кажется, и причиной тому утренний воздух, настолько плотный, что иногда удавалось увидеть, особенно у самой земли, как он бликует от малейшего дуновения, отражая лунный свет, однако, приглядевшись пристальнее, он понял, что не ошибся в первой мысли. Навстречу к нему поднимались три фигуры. Фигуры мужские, и только при ближайшем рассмотрении князь распознал шедшего впереди Добрыню, а за ним двух воинов из отряда Храбра. Сердце учащённо забилось, и Светозар с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к ним навстречу. А Добрыня с воинами, не заметив сидящего на обочине князя, поспешно прошли мимо, и не окликни он их, то неизвестно ещё, какой бы переполох они наделали своим ночным появлением.
– Как же вы так неосторожно, куда подевалось ваше охотничьё чутьё?
– Князь!..
– Тише, Добрыня, твой голос – как раскаты грома, напугаешь спящих, ещё подумают спросонья, что поздней осенью разразилась гроза, и решат, что настало светопреставленье.
– Хорошо, я буду говорить шёпотом.
– Правильно, так будет лучше, – Светозар обнялся с дружинниками Храбра. – Давно жду, и хочу прямо сейчас услышать ваш рассказ. Вижу, что вы с дороги, вижу, что устали, но прошу ещё чуток потерпеть.
– Мы не устали, князь, а голос дрожит, так это от волненья. – Когда все расселись в круг, Стоян продолжил: – Мы здесь, потому что Храбр приказал нам идти с донесением, а почему только двое, так на то были причины, о которых мы тебе, князь, поведаем, и не только об этом, а ещё о многом другом.
Вот уже и солнце, выскочив из-за макушек деревьев, устремилось к зениту, и Светлана не раз звала к столу, а разведчики всё рассказывали и рассказывали, заново проживая все перипетии долгого похода. Ни разу не перебив, Светозар дослушал доклад до конца.
– Пойдёмте к столу, Светлана заждалась, – князь жестом руки дал гонцам понять, чтобы те шли первыми. Пока Добрыня с путниками, омывшись, усаживались за стол, на ходу вытираясь белым полотном, князь сходил за Алимом, который неподалёку от хором занимался княжескими лошадьми. На предложение присоединиться и разделить трапезу слуга, в знак благодарности приложив руку к груди, отвесил поклон, но при этом остался стоять на месте. Настаивать было бесполезно, и Светозар вернулся к столу. Разлив по чаркам хмелевую настойку, он сказал:
– За последний месяц эта первая радостная весть, и её принесли вы. Пейте, ешьте и постарайтесь забыться и снять с себя всю тяжесть, накопившуюся в долгом и трудном походе. – Князь выпил со всеми, но впоследствии к питью, а также к еде больше не притронулся. А гости, наоборот, не скрывали своего веселья и с удовольствием угощались от княжеских щедрот. – Стоян и ты, Мирослав, до прихода Храбра останетесь здесь, на постое у Добрыни. Если вздумаете отлучиться по любому поводу, то предупредите, а если меня не найдёте, то есть, опять же, Добрыня или Алим.
– Будет так, как ты скажешь, князь, – почти в один голос ответили дружинники.
Наевшись и напившись, но не обожравшись и не перепившись, гонцы, возглавляемые всё тем же Добрыней, ещё засветло, отблагодарив хозяина, покинули его хоромы.
Тихой поступью подошла Светлана и стала прибирать на столе. Светозар, чтобы ей не мешать, ушёл к очагу. Сухие полешки живо занялись пламенем, потрескивая, они горели почти бездымно, что особо нравилось князю. Он заворожённо глядел, как рыжие языки, облизывая закопчённые бока камней, наполняют их жаром, поднимаясь всё выше и выше, и начинало казаться, что окружающее пространство исчезает, и теряется чувство времени, а мысли, как снежинки на ладони, одна за другой тают, опустошая голову, зато остаётся он, этот магический танец огня перед глазами.
Он услышал шаги и, больше того, он узнал их, что было для него неожиданно, потому что это были её шаги, до этого ни разу им не услышанные и не узнанные. Она предложила ему чарку с мёдом, и он не отказался.
– Сядь рядом со мной. – Светозар не отпускал её руку. – Не уходи. Без тебя радость не полна, а горе через край.
– Ну что ты, это жар разморил тебя, да мёд игривый голову затуманил.
– Не жар, не мёд причина тому. Вот, Стоян с Мирославом вести принесли добрые, а мне почему-то тревожно. А отчего, понять не могу, чтобы хоть самому себе объяснить.
– Видать, уж слишком тяжела твоя ноша, которую ты взгромоздил на себя.
– Не страшно мне, но сомнения – а вдруг как не справлюсь и, не рассчитавши сил, надорвусь на полпути? – Светозар протянул руки к костру, и так близко, что почти касался ладонями пламенных языков. – Зачем мне это всё? Сбросить груз и уйти налегке. Одному спастись легче.
– Легче, кто ж спорит, а двоим? Ведь нас теперь двое.
– Да, двое… конечно, двое… А с чего вдруг двое… – Светозар как будто заснул с открытыми глазами, замерев на непродолжительное время. – Ну что ты говоришь, свет мой, вдвоём с тобой мы вовсе не пропадём, а защитить нас двоих у меня хватит сил.
– А троих?
– Троих?! А кто третий? Ах, вон ты о ком, об Алиме вспомнила? Вот его-то как раз защищать и не надо, он сам кого хочешь защитит.
– Нет, я о ребёнке нашем вспомнила.
– О ребёнке?.. Ах, о ребёнке! Ну конечно, как же я… Надо же, ты вспомнила, а я нет. А что ребёнок, ребёнок – это… будущая подмога, и здесь не то что спорить, говорить даже не о чем.
– Но ребёнку ещё надо вырасти, и ладно если сын, а вдруг как дочь?
– Ничего, и троих защищу, я же сказал, сил у меня хватит.
– А если два, или три, или пять детей?
– Погоди, ты слишком быстро говоришь, я не поспеваю за твоими мыслями, чтобы вот так сразу догадаться, понять, а тем более ответить.
– Поймёшь, обязательно поймёшь, никуда не денешься. – Загадочная улыбка скользнула по лицу Светланы. – У тебя просто нет выбора, зато есть время, – она ещё плотнее прижалась к его плечу. – Завтра заканчивается срок, отпущенный нам жрицей. Сорок дней прошло.
– Да-а-а… эти незабываемые сорок дней. Месяц пролетел, как будто взмах крыла. Что и говорить, летят дни, иногда даже быстрее, чем бы нам этого хотелось. А что касается именно этого дня, то о нём я помнил всегда и с нетерпением ждал его. Нынче светает поздно, так что мы завтра, не торопясь, по настя1 и пойдём.
Встав пораньше, и прежде чем разбудить Светлану, Светозар, тщательно пересматривая свой гардероб, подбирал наряд для такого торжественного случая. Промучившись над несвойственным ему занятием, он наконец определился с выбором и даже остался им доволен. Голову его обрамляла широкая синяя лента, сотканная из тонкой шерсти, – погода ещё позволяла не прибегать к головным уборам; рубаха из тёплого грубого льняного полотна с подоплёкой, расшитой угловатым красно-синим орнаментом, и с чёрными ластовицами в подмышках, рукава на концах имели такой же рисунок, как и на подоплёке; портки тёплые суконные в серый цвет, подвязанные простым гашником; зато поверх рубахи, чуть ниже талии, кожаная перевязь с двумя заячьими хвостами на концах; на ногах доходящие до щиколотки поршни без меха внутри, но зато на подошве; онучи тоже серые, с синей полосой по одному краю, поэтому создавалось впечатление, как будто голень обвивает синий шнурок, а завершала наряд овчинная безрукавка мехом внутрь, зашнурованная спереди сыромятным ремешком. Шнуровка не доходила до самого горла, а заканчивалась в центре груди, специально для того, чтобы была видна подоплёка. Теперь можно было смело ступать на женскую половину и производить впечатление. К огорчению князя, Светлана уже поджидала его, сидя на краешке своей постели, и, чтоб смягчить возникшую неловкость, заговорила первой, не забыв при этом одобрить его наряд. Взявшись за руки, они, сопровождаемые, но только до порога, Алимом, обогнув городище с западной стороны, что было гораздо длиннее, чем если бы они шли сквозь него, вышли к редкому сосняку, за которым уже проглядывался храм.
– Тебе зябко? – князь остановил шаг, как только они, миновав полесье, вышли к храму.
– Что ты, совсем не зябко.
– Но я же чувствую, ты вся дрожишь.
– Это не от холода, поверь, то охвативший мою душу трепет. Пойдём скорее, а то мы и так уже долго в пути, нельзя заставлять себя ждать.
– Хорошо, тогда поспешим.
Пройдя по узкому и низкому проходу, они оказались внутри храма, а когда, выпрямившись, подняли головы, то приняли как должное, увидев жрицу сидящей, как обычно, на своём каменном троне.
В этот раз она была облачена в долгополую рубаху бледно-голубого цвета, украшенную тончайшим, едва различимым красным узором, шедшим вокруг шеи, по середине рукавов, а также вкруговую на подоле. Поверх рубахи накидка, настолько тонкая и лёгкая, что вздымалась даже при обычном вздохе и поражала не только своим загадочным происхождением, но также нежно-пастельными тонами, которые переливались от прозрачно-белого и далее, следуя цветам радуги, до фиолетового. Её волос видно не было, и были ли они вообще, понять было невозможно, потому что голову покрывал ослепительно белый убрус с большой жемчужиной в центре лба, собранный сзади, он спускался на плечи поверх накидки. Шею жрицы опоясывал, в палец толщиной, хрустальный обруч.
– Подойдите к алтарю, – голос жрицы звучал чисто и звонко, многократно отражаясь, он уходил ввысь под каменные своды, повторяясь там уже едва слышимым отголоском. – И прежде чем я приложу к челу венец, пусть каждый ответит мне. Первой будешь говорить ты, Светлана.
– Я готова.
– Так вот, ты обязана знать, что тебя ждёт. А ждёт тебя вот что: ты будешь любить, но также будешь и страдать, будешь смеяться, но будешь и плакать, будешь сыта, но испытаешь голод, познаешь радость материнства и страх за детей. Зачем тебе это, возвращайся в храм, и я отгорожу тебя от любых невзгод.
– Благодарю тебя, великая жрица, но я выбрала себе путь и сопутника, с которым хочу пройти до конца.
– Подумай, только одно слово, и если скажешь да, то всё решится прямо сей миг.
– Нет, великая жрица, мой выбор сделан.
– Теперь ты, князь. Скажи мне, зачем разрываешь сердце Светлане, зачем обрекаешь её на страдания? Умри сейчас же, и она будет избавлена от терний.
– Умереть… мне… сейчас?.. Но я не хочу умирать, и ей… не хочу причинять боль. Великая жрица, я не знаю, как ответить на твой вопрос.
– Тогда встань перед ней на колени и моли прощенья за ту боль, которую ты, вольно или невольно, причинишь ей в будущем.
Как только Светозар опустился перед Светланой на колени и стал тихо наговаривать молитву, из тёмной глубины храма появились две женщины преклонного возраста. Одна несла чашу, наполненную тёмной жидкостью, другая несла в одной руке остро отточенный, с кривым лезвием, костяной нож, а в другой руке длинный отрез белого, без всякой вышивки, полотна. Поставив чашу на алтарь, женщины сразу же принялись за Светлану. Они обрезали ей косу до плеч, затем из оставшихся на голове волос сплели две косички и хитроумно собрали их на затылке в тугой узел, после чего покрыли голову полотном, закрепив его сзади костяной заколкой. Закончив, они отступили на три шага и, оставаясь за спиной Светланы, замерли в ожидании дальнейших приказаний.
– Поднимись, Светозар, и встань по левую руку от Светланы. Теперь забери то, что по праву принадлежит тебе. – Одна из женщин подошла и отдала князю отрезанную часть косы, туго перетянутую пеньковым шнурком. – Храни это.
Светозар тут же спрятал волосы за пазуху.
– Подойдите к алтарю и отведайте сама, но не больше глотка. – Князь взял чашу, пригубил напиток и, не выпуская из рук, дал отпить Светлане, затем чаша вернулась на прежнее место. – Ты, Светлана, родившаяся под чертогом Сокола, дашь начало роду новому. Принесите ей её оберег. – Из-за трона появилась совсем юная девушка, почти подросток, в глазах которой от оказанного ей доверия, как в открытой книге, можно было прочитать всё, начиная от восторга своей причастности к магическому обряду и заканчивая трепетным страхом. Однако держалась она стойко, шла, как и подобает помощнице великой жрицы, выступая степенно, мелкими шажками, но всё же так, чтобы из-под подола был виден хотя бы кончик носка искусно сделанных черевик. Подойдя к Светлане, девочка повесила ей на шею терракотовую глиняную фигурку в виде летящей птицы на тонком сыромятном ремешке, который был продет через дырочки в крылышках. – С этого момента вы под его защитой. Когда вернётесь в свои хоромы, не забудьте перед входом посадить вишню. А теперь возьмите чашу и подойдите ко мне. – Как только чаша оказалась в их руках, тут же вокруг них, на полу вдоль стены вспыхнули слабые огоньки. Похожие на звёздочки в ночном небе, они так же не освещали, а только мерцали слабым зелёноватым свечением. Светозар и Светлана встали перед троном и, устремив взгляд на жрицу, замерли в покорности. Жрица, спустившись к ним, сперва приложила свою ладонь ко лбу Светланы. – Ты жена ему, и на чело твоё венец наложен. – Потом приложилась ко лбу Светозара. – Она жена тебе, а ты муж ей, и также венцом своим отяготи чело себе. – И через недолгую паузу добавила: – А теперь пейте из чаши до дна, не оставляя ни капли. – Жрица ещё держала прислонённые к их челам руки, когда они начали по переменке маленькими глоточками отхлёбывать из чаши. Только после третьего глотка жрица отстранилась от них и вернулась на трон. Дальше для Светозара и Светланы началось самое интересное, захватывающее, поражающее воображение своей необъяснимостью представление. Откуда ни возьмись, снизу, сверху, из-за спины, а также спереди, не оставляя ни малейшей щёлочки для тьмы, появилось яркое, а в какие-то моменты даже слепящее разноцветное сияние в сопровождении незнакомого, но приятно ласкающего слух звучания. А затем произошло вообще что-то невообразимое. Их кто-то подхватил, и эти невидимые руки, не прикасаясь к ним, сначала медленно, но потом всё быстрее и быстрее, раскручивая их по спирали, поднимали вверх, унося в бесконечность. От этого круговорота кружилась голова и пьянел разум.
Они проснулись, открыв глаза одновременно. Был полдень следующего дня после того, как они посетили храм. Лежали в постели на женской половине лицом к лицу. Им не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга, они лишь улыбались, переполненные чувствами. Светозар провёл рукой, и плотно прилегающая косынка с лёгкостью соскользнула, а прядь русых волос тут же скрыла ямочку на разрумянившейся щёчке. Кончиками пальцев, очень осторожно, не дотрагиваясь до лица, он отстранил мягкий локон и нежно поцеловал так полюбившееся ему углубление. В ответ она, обвив руками его шею, всем телом прижалась к нему. Дрожь волной пробежала от макушки до кончиков пальцев на ногах, и Светозар, усмиряя до времени клокотавшее внутри него желание, поцеловал её в губы, долго и страстно. Затем стал осыпать поцелуями всё её лицо: лоб, щёки, шею, ну а когда выскользнул из объятий, то её одежды сверху и до самых пят, а потом в обратном порядке, только уже обнажённое тело. Страсть захлестнула их, и они с удовольствием отдались этому чувству.
– А знаешь что? – Светозар приподнялся на локте.
– Не знаю, а что? – Светлана лежала на спине, закрыв глаза.
– Я вдруг почувствовал страшный голод.
– И что это значит?
– Я так думаю, что завтра резко похолодает, а может быть, даже ляжет снег.
– С тобой трудно спорить.
– Пойдём, поедим чего-нибудь.
– Да, неплохо было бы, только вставать не хочется.
– Давай я принесу сюда?
– Нет-нет, что ты.
Соскочив с постели, накинув на себя только рубахи, они наперегонки кинулись прямо к столу. А там, чего они, конечно же, не ожидали, их ждало праздничное угощение, приготовленное заботливыми руками Алима и до этого не тронутое никем, правда, в течение прошедших суток основательно подостывшее на сквознячке. Однако счастливые молодожёны совсем этого не заметили.
– Я скажу Алиму, чтобы нагрел камни в каморе и веток пихтовых наломал.
– Ага! – с набитым ртом кивала Светлана.
Разговор возобновили только тогда, когда насытились основательно.
– Ох, хорошо, – Светозар навалился спиной на стену. – Не забыть бы Алима поблагодарить за такое изобилие.
– Да, очень вкусно.
– Ой, – Светозар чуть челюсть не вывернул в глубоком зевке. – Что-то меня опять в сон потянуло, прямо переламывает пополам. С чего бы?
– Желудок на глаза давит.
– Да-да, постарался так постарался, нельзя так, надо бы усмирять свои желания. – Он встал, снова зевнул и, прикрыв рот рукой, прямиком направился на женскую половину, забыв отдать распоряжение своему слуге.
Светлана собрала грязную посуду, оставила её возле очага, затем вышла наружу, чтобы набрать воды. Увидев Алима, она передала пожелание князя.


Глава 7

Наше время

– Кажется, где-то здесь. – Борис, увлекая за собой друзей, свернул с проспекта в узкий проход между двумя старыми панельными пятиэтажками. – А может, мы промахнулись и рано свернули? Какая, говоришь, на его доме должна быть буква, «бэ» или «вэ»?
– «Гэ»! – сверившись с бумажкой, выкрикнула Степанида.
– Тогда нам туда, в каменные джунгли, – и Борис указал в глубь хаотичного нагромождения домов.
Они подошли к дому, на котором надеялись увидеть ожидаемую букву «Г». Пришлось потрудиться и обойти длиннющую крупнопанельную коробку кругом, чтобы убедиться в отсутствии не только буквы, но и какой бы то ни было надписи вообще. Другие рядом стоящие дома-близнецы тоже оказались без единой подсказки.
– Вот, смотрите, люди, это результат титанического труда муниципальных паразитов, сосущих налогоплательщическую кровь, и какие же они всё-таки сукины дети, на всё им наплевать, только бы мошну свою набить, ни одной таблички, ни надписи, ни чёрточки, хоть тресни. Добро что сейчас лето, а если зимой, в трескучий мороз, да ещё ночью, когда на улице ни души и фонари на столбах не горят? А? – Борис с досады хотел сплюнуть, но из пересохшего рта вырвалось только «тьфу». – Ну, искатели приключений, и что нам теперь делать?
– Продолжать искать.
– Неужели? А я-то, дурак, терзался в сомнениях, а оказалось так просто – искать и не сдаваться. Осталось только выяснить, как это осуществить практически?
– Не знаю.
– Вот то-то и оно, что не знаю. Привыкай, товарищ искатель, к безвыходным ситуациям. А пока ты набираешься опыта, пребывая в отчаянии, я, как всегда, приду на выручку. Будем определять на нюх, как те голодные собаки, на каком из них нарисована или была нарисована, да и рисовали ли её вообще, эту букву-невидимку. Ну, как вам моё предложение? Если молчите, значит одобряете. Итак, кто будет собакой?
– Спросить надо, – в свою очередь, мудро заметил Николай Васильевич.
– Тоже шанс, имеющий право на жизнь. Иди, Кольша, иди и спроси.
– Я?
– Конечно, ты, твоя ведь идея, так что сбегай и подтверди её практическими результатами.
Коля, надо отдать ему должное, недолго думая, и откуда прыть взялась, тут же подскочил к бабулькам, сидевшим на лавочке возле подъезда, и после минутной беседы узнал всё, что было необходимо.
– Это вон та, облезлая, первая, к которой мы подходили, – сообщил он, возвратившись.
– Ага, ну и кто оказался прав?! Не слушаете старших, а ведь я всё верно рассчитал и сразу привёл вас к ней.
– Случайность, – зло огрызнулся Николай.
– А я тебе отвечу. Неправда твоя, Николай Васильевич, у меня случайностей не бывает, только тонкий математический расчёт, ну… и плюс немного интуиции.
– Да если бы… Да не я бы… так ты бы… так бы и стоял бы перед домом до самого Нового года, просчитывая формулы в своей… этой…
– Бы-бы-бы да бы-бы-бы… Ну, что ты буксуешь, как лодка на асфальте, давай, сплавляйся уже на воду и заканчивай свою мысль, режь по живому, да соли не забудь подсыпать, а то ведь…
– Надо будет подсыпать, не боись, подсыплю и перчиком приправлю…
– Ах, даже так!
– Ах, даже и вот так!
– Ну, Николай Васильевич… уж от кого, от кого… Не ожидал, что на тебя жара так подействует.
– Мальчики и взрослые! – стараясь перекричать спорящих, встряла Степанида. – Может быть, прекратим балаган и всё-таки войдём в подъезд?
– Прошу вас, Николай Васильевич, заходите первый, видите, сударыня в нетерпении.
– Да что вы, Борис Брониславович, у нас в стране старикам почёт, так что только после вас.
– Спасибо вам, Николай Васильевич, за уважение, за напоминание про возраст, однако позвольте также заметить, что у нас в стране, наряду с почётом, есть ещё и дорога для молодых. Так что прошу…
– Так значит, вы отказываетесь, Борис Брониславович?
– Неправильно истолковываете мою мысль, Николай Васильевич, не отказываюсь, а уступаю…
– Нет, это я…
– Да ну вас! – Степанида рванула на себя дверь, окатила спорящих уничтожающим взглядом и скрылась в сумраке лестничного пролёта.
Спорщики переглянулись, оторопев от неожиданности.
– Коля, а ты помнишь номер?
– Нет.
– Так что же мы стоим?
Они догнали её у самой квартиры, преодолев четыре этажа с рекордом для книги Гиннеса.
– Звони, Кольша, кнопка над твоим левым ухом.
– Нет, лучше ты, а то я как-то ещё не отдышался.
– Юноша, не вымораживай для себя…
– Опять начинаете! – Степанида с таким ожесточением нажала кнопку, как будто хотела продавить её сквозь стенку.
За дверью послышалась безобразная какофония отечественного звонка. И тут только всем стало ясно, что они вламываются не к родственнику и не старому приятелю, а совсем к незнакомому человеку, не подготовившись заранее и не договорившись предварительно о встрече. Николая вдруг что-то неотложно заинтересовало на полу, и он, двигая носком сандалии, пытался это непременно отковырять, чтобы потом внимательно рассмотреть. Степанида, непроизвольно втянув голову в плечи, как-то сразу вся съёжилась и, приложив руки к груди, готова была, наверное, читать молитву, если бы знала. Один только Борис обратил внимание на глазок, стекло которого было всё испещрено мелкими трещинами, как будто по нему снаружи ударили молотком, и не преминул задаться вопросом: как же он может видеть сквозь такую паутину?
– Кого ещё нелёгкая принесла? – прозвучало из-за двери, как приговор.
Коля ещё усерднее стал тереть мраморную крошку на лестничной площадке, у Степаниды побелели костяшки на кулачках, а Борис, не очень-то и задумываясь, ответил прямо в глазок, простодушно улыбаясь:
– Гостей.
– Гостям всегда рады, – голос за дверью смягчился, и с некоторой уверенностью можно добавить, что повеселел. – Если с добрыми намерениями, то милости просим.
Клацнул английский замок, ржавые шарниры от забытого движения застонали, дверь, обитая грязно-жёлтым дерматином, подалась внутрь, и в проёме гости увидели смелого хозяина. Под два метра ростом, косая сажень в плечах, добродушная улыбка на заросшем густой бородой лице, а спутанные волосы, спускающиеся с головы разнообразно-причудливыми косичками, почти касались плеч, белая футболка, обтягивающая рельефный торс с пикантным животиком, казалось, вот-вот лопнет, зато спортивные шорты, вразрез ей, свободно болтались на узких бёдрах, и последний, завершающий первичное описание пятидесятилетнего мужчины штрих, от которого увернуться никак было нельзя, так это бросающаяся в глаза обильная рыжая волосатость его конечностей.
– Мы с очень добрыми намерениями, – изумлённо взирая на доктора наук, выпалил Борис и, резким, как будто отдавая честь, движением снял очки. – Мы к Чапаеву Василь… ой, извините, Валерию Алексеевичу. За помощью.
– Вот теперь окончательно вижу, что если и были у вас злые намерения, то все уже давно повыветрились, – хозяин отступил на шаг назад, а шаг у него был не маленький, тем самым приглашая незваных гостей в дом, то бишь в квартиру. – А Валерий Алексеевич это я, – и улыбка на его лице стала ещё шире. – Проходите, гости добрые, не робейте.
Со смешанными чувствами переступали они этот, их последней надежды, порог. Пройдя три шага по узкому коридорчику, гости сразу же оказались в небольшой комнате, которая служила хозяину одновременно залом и библиотекой. Книг было много, и размещались они не только на стеллажах, опоясывающих весь периметр комнаты, но и на полу, оставляя только узкий проход к балкону. Кроме книг в комнате был старомодный, но ещё довольно сносно держащий форму диван, массивный журнальный столик со стеклянным верхом и два новых, с высокой спинкой, кресла от другого гарнитура. С потолка, почти к самому столику, свисала довольно объёмная люстра, дизайном под старину, красоты необыкновенной, и действительно из чешского хрусталя.
– Располагайтесь поудобнее, разговор, я надеюсь, не на пятнадцать минут, ненавижу короткие беседы. – Привычным картинным жестом Валерий Алексеевич подкрутил себе усы, надеясь на то, что хоть кто-то из гостей смотрел легендарную картину о гражданской войне. – Для вас диван и одно кресло, второе кресло мне, ничего, знаете ли, не могу с собой поделать, предпочитаю табуретке кресло и не скрываю этого.
Степанида заняла кресло, а Коле с Борисом, естественно, достался диван.
– Ну-у-c, а теперь давайте знакомиться, – хозяин обвёл присутствующих внимательным взглядом. – Предпочтение барышне.
– Степанида.
– Прелестно! Теперь вы, молодой человек.
– Николай!
– У-ух, какой голосистый у тебя брат, Степанида.
– А он мне не брат. Я с ними только вчера познакомилась.
– Тогда, стало быть, ваш брат, или, пардон, я опять ошибся?
– Да, он мой брат, но не единокровный. По этому поводу есть даже занятные слова в одной песенке – «тарам-тарам, тарам-тарам, мы братья-близнецы, у нас одна мамаша, но разные отцы». Борис Брониславович, можно просто Борис, и желательно на «ты».
– Принято. Ну а себя представлять, я так понимаю, мне уже не нужно? – Никто по понятным причинам не возразил. – Везучие вы, ребята, что застали меня дома, не у всех желающих даже с третьего раза получается.
– А вот у нас насчёт везения в последние дни складывается другое мнение. – Борис опять надел очки, но в ту же секунду снова снял.
– Тогда скажем так, – хозяин хохотнул, – что с нашего знакомства ваша полоса невезения закончилась.
– Хотелось бы вам верить, но что-то с трудом получается.
– Борис, сходи, если тебе не трудно, на кухню, возьми в холодильнике сметану и принеси её сюда.
– А зачем нам сметана, лично я кофе люблю, насчёт Степаниды не в курсе, а вот что касается Николая, то однозначно заявляю, что он точно от этого продукта не в восторге.
– Охотно поясню. Сметана – это волшебный продукт, являющийся лучшим на сегодняшний день индикатором человеческого пессимизма, недовольства, раздражительности, злости, зависти и даже жадности.
– Вот бы никогда не подумал! – Борис повеселел, расслабился, сбросив с себя остатки неловкости. – И как же она реагирует, краснеет, как целомудренная девица или как лакмусовая бумажка?
– К сожалению, не краснеет, что было бы замечательно, – Валерий Алексеевич подправил усы указательным пальцем. – Она сначала киснет, а потом просто тухнет, постепенно превращаясь в удобрение.
– А правда, что вы академик? – по-простому, дипломатично воспользовался моментом Николай. Степанида тут же наступила ему на ногу, забыв, что столешница прозрачная.
– Нет, Коля, я не академик.
– А почему?
– Потому что мои работы считаются ересью и в научном мире не признаны.
– Но вы же доктор наук, – постепенно овладевая собой, уверенно вступила в разговор Степанида, – и ваша диссертация… это уже признание.
– Согласен с тобой, только маленькое уточнение: я доктор физико-математических наук, но в этом направлении давно уже не работаю.
– А почему?
– А потому, мой милый почемучкин, что увлёкся я письменностью, а именно русским языком, его происхождением и развитием, что для российской научной парадигмы, а для западной тем более, явилось большой неудобной неожиданностью. Но не всё так безнадёжно… Сметану ещё не принесли? Есть у нас в стране ещё светлые головы, которые в неурочное время двигают науку вперёд.
– Так вы еретик-с? – глядя на доктора-неудачника, Борис, к своему удовольствию, почувствовал, что эта одиссея, как, впрочем, и все предыдущие, скоро закончится с предсказуемым результатом.
– В некотором роде да-с, за что и пострадал-с. Хоть я и не первый, но всё же хочется надеяться, что последний. Благо, что сейчас есть Интернет, спасибо тебе, цивилизация, за это достижение.
– Да, уж кому-кому, а ему колбасой глотку не заткнёшь.
– Жму твою руку, Борис. Однако перейдём к проблеме, приведшей вас ко мне.
– О-о-о, это не ко мне, это к тимуровцам, у них вопросы, у них картинки, у них даже некие знания имеются, кстати, с парадигмой знакомы, а мы так, группа сопровождения и охраны в одном лице.
– Хорошо, обращаюсь к тимуровцам, кто из вас начнёт?
– Можно я попробую? – Степанида даже подняла руку, ну в точности как школьница за партой.
– Не можно, а нужно.
– Вот, никак не можем понять и прочитать, – Степанида достала из своей миниатюрной сумочки фотографию и листок с надписью. – Это всё, чем мы располагаем.
По мере того как учёный углублялся в изучение фотографии – листок он отложил практически сразу, – весёлость с его лица улетучилась, зато лоб с запада на восток прочертили две глубокие морщины.
– Борис, ты хотел кофе? Свари, пожалуйста, и на нас тоже, – отрешённо, как будто в никуда, отнёс учёный свою не то просьбу, не то пожелание, не то приказ.
– Я кофе не люблю, я мороженое люблю.
– А я… а я и не знаю, чего бы сейчас выпила.
– Борис, нам с тобой кофе, Николаю мороженого, а даме соку.
А Борис и не возражал, так как его в данный момент не прельщало выворачивать свои мозги наизнанку для разгадывания исторических ребусов. Нет, чего уж лукавить, он, конечно же, не против был бы узнать перевод своей фамилии и кнопку отключения напряжения в пирамиде, но только без всех этих мытарств по раскалённому городу, в которых с катастрофической скоростью иссякали физические и умственные ресурсы. Короче, почувствовав себя лишним, он решил устроить себе экскурс по квартире. Заложив руки за спину и вышагивая, словно журавль на болоте, Борис не спеша двигался по коридору по направлению к кухне. Отойдя от зальной двери четыре шага (он специально подсчитал), Борис поравнялся ещё с одной дверью, за которой была вторая и последняя комната в этой квартире. Дверь была приоткрыта, и он вошёл, оправдывая свой поступок тем, что дверь оставлена открытой специально, якобы для того, чтобы похвастаться внутренним наполнением. Крохотная комнатёнка, типичная для архитектуры застойных времён, служила хозяину кабинетом и спальней. В дальнем углу компьютерный стол, в другом односпальная кровать, а перед ней, вдоль стены, двустворчатый шкаф и книги, опять книги, напиханные везде, где только можно. «К сожалению, ничего интересного, – разочарованный вывод прозвучал в его голове. – Ни зимнего сада, ни лестницы на второй уровень, сплошное уныние, а ведь я ещё кухню не видел». И кухня оправдала ожидание, но, надо отдать ей должное, хоть и была под стать комнатам, такая же маленькая, а всё ж таки имела отличие – она была уютная и совершенно без книг, что, несомненно, порадовало Бориса. Разобравшись в нехитром хозяйстве, он сварил кофе, налил соку, а вот мороженого почему-то не нашёл. «Большие таланты – большие склеротики. Ладно, Коле не привыкать праздновать «день авиации», хлебнёт из моей чашки для бодрости». Поставив кружки на круглый поднос, Борис снова присоединился к компании.
За время его отсутствия немая сцена познания истины изменений не претерпела. Физик-лингвист, склонив голову над фотографией, не шевелился. Степанида с последней надеждой в глазах сверлила темя учёного. Коля, задумавшись или замечтавшись, не мог оторваться от невидимой точки на люстре.
– Валерий Алексеевич, ваш кофе.
– Угу.
– Степанида, тебе тыквенно-морковно-яблочное ассорти, я глотнул там, на кухне, очень вкусно.
– Спасибо.
– Коля, извини, мороженого не оказалось, придётся тебе привыкать к кофе.
– Сначала кофе, потом водка, а дальше что?..
– Ну, не было там мороженого, я весь холодильник перетряхнул. Если так сильно хочется, сбегай в ларёк, денег я дам.
– Обойдусь, не маленький.
После двух больших глотков крепкого ароматного кофе Борис почувствовал настоящий прилив сил, энергия опять вернулась к нему, ему захотелось как-то себя проявить, и он проявил, подойдя к этой ситуации неординарно, – он спросил:
– Валерий Алексеевич, вот такой нескромный вопрос, а задаю я его потому, что кроме меня никто не решится его задать. Скажите, неужели вам всё это интересно?
– Я тебе отвечу одной цитатой: «Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего». А что касается интереса, в смысле выгоды, то интерес здесь небольшой, а выгоды ещё меньше, просто это смысл моего бытия. Такой ответ тебя удовлетворит?
– Почему бы и нет?
– Теперь насчёт подставы, – учёный ткнул пальцем в снимок. – Этого не может быть. Кое-какие мелочи не стыкуются. Слишком обыденно для сенсации. Но если всё же предположить, что это правда, то значит, мы столкнулись с артефактом, значимость которого переоценить невозможно. Но учёные не должны поддаваться эмоциям, какие бы радужные перспективы перед нами ни вырисовывались. Остудим воспалённую голову и взглянем на фотографию трезво. Что же мы видим? А видим мы то, что, предположительно бесценная вещь стоит на каком-то столе, а стол, по-видимому, на чьей-то кухне, и вокруг неё валяется разорванная в клочья картонная коробка. Вы меня извините, но так безалаберно ценнейшие артефакты не хранят, на такое способен только… мягко выразимся, дилетант, а если он таковым и является, то откуда ему знать, что эта штуковина обладает ценностью, чтобы её, вот так запросто, засвечивать миру без предварительного обсуждения в серьёзных научных кругах. Поэтому я выскажу сомнение по поводу подлинности снимка, так как уж слишком серьёзная информация заявлена на пирамиде, да и сама пирамида… о ней ни в одном научном источнике до сегодняшнего дня не было никаких упоминаний. И вот мой предварительный вывод: скорее всего, это монтаж. Пирамиду пересняли с какой-то картинки или комикса, но не американского, и бездумно наложили на первый попавшийся интерьер. Кто вам подсунул эту фотографию?
– Никто! – Борис даже удивился своей прыти и твёрдости в голосе.
– Значит, вы скачали её из Интернета?
– Нет!
– Тогда где… или как она вам досталась?
– Да это наша фотография, мы сами фотографировали, вот Коля не даст соврать.
– Кончайте ваши шуточки!
– Отвечаем за базар, век воли не видать, – Николай аж подпрыгнул на диване.
– Вы что, серьёзно?
– Нет, мы из спортивного интереса проехали через весь город, чтобы пошутить с доктором наук, – рука Бориса опустилась на плечо брата и чувствительно сдавила его.
– Если это так, то мне нужны неопровержимые доказательства, – отечески ласковым тоном, в котором явно проступало скрытое нетерпение, сказал Валерий Алексеевич. – Дайте мне её, а то у меня руки чешутся от непреодолимого желания её пощупать. Ну… где сама пирамида?
– Пирамида-то, да она… – забыв обо всех предосторожностях, чуть не проболтался Борис.
– А-а-а… это секретная информация! – заорал Николай, поддерживая статус голосистого.
– Секретная?
– Да, я как-то совсем забыл, конечно, секретная, а что касается секретов, то по этой части у нас Николай заведует, с ним общайтесь, он вам всё, что разрешено, сообщит и разложит по полочкам.
– Вы меня извините, но я всё-таки недопонял, вы что, меня разыгрываете, какая ещё там секретная информация? – Учёный начинал терять терпение, не желая играть в детские игры.
– А то и значит, что мы вам раскрыть её не имеем права. – Коля даже хлебнул кофе из Борисовой кружки.
– Ах, вот даже так?
– Да, вот так, и никак иначе.
– Да-а-а… понагнали вы здесь страху… ну очень предостаточно, что даже я уже готов испугаться.
– Испугаешься тут, если учесть, что эта штука уже чуть не убила человека.
– Боже, как интересно, и кого же? – Валерий Алексеевич покосился на Бориса.
– А-а-а… это тоже секрет. Вы лучше расскажите, что за надписи здесь такие и о чём в них говорится?
– А-а-а это… – с оттенком лукавого задора Валерий Алексеевич растягивал слова, передразнивая Николая, – вообще-то разглашать нельзя.
– Почему это?
– Государственная тайна.
Теперь пришло время задуматься Николаю. Он подумал-подумал, пытливо сузив глаза, и, махнув рукой, решительно пошёл на мировую.
– Хорошо, мы расскажем вам, где спрятана пирамида, но только после вашего объяснения.
– Слово джентльмена? – Валерий Алексеевич протянул Коле руку.
– Чего?
– Понял, тогда честное комсомольское?
– Чего?
– Да-а-а, тяжёлый случай. Ну что ж, вариант последний – клянусь мамой?
– А можно просто – клянусь?
– Принято, – они пожали друг другу руку, и учёный приступил к объяснению. – По фотографии трудно судить, так как мелковата и ракурс оставляет желать лучшего, но одно могу сказать с большой долей уверенности: на пирамиду нанесены рунические письмена, а если, опять же повторюсь, не дай Бог, этот артефакт окажется реальным, то тогда перед нами во всей красе железобетонные доказательства существования русской письменности во времена палеолита.
– Наверное, вы хотели сказать, славянской письменности?
– Нет, дорогая моя Степанида, я не оговорился, именно русской. В то время, когда высекались эти знаки, этноса, позиционировавшего себя как славяне, ещё не существовало на политической карте Европы.
– Но до славян, как нам преподают в университете, в Европе преобладали в основном германцы, а чуть позже скандинавы, и никаких русских, ни единого упоминания.
– Вам неправильно преподают.
– Ну как же так, Валерий Алексеевич, даже если судить по письменности, ведь доказано, что славянская руническая письменность формировалась на основе германской, следовательно, они первыми и появились.
– Тебя, Степанида, как, впрочем, и многих других, вводят в заблуждение. Так бывает, когда наука не хочет пересматривать свои устоявшиеся взгляды, опираясь на старые догмы. А новые открытия говорят совсем о другом. О том, что изначально существовали только русские руны, а уж потом славянские, что, в принципе, одно и то же. Опять же, опираясь на последние научные данные, можно авторитетно утверждать, что славяне как этнос возникли в центральной Европе шесть с половиной тысяч лет назад, в так называемую эпоху Винча, что они, я имею в виду славян, собственноручно зафиксировали, оставляя надписи на камнях, и, как мы теперь понимаем, задолго до появления тюркоязычных племён, которые и являются настоящими предками нынешних германцев, датчан, норвежцев и шведов. Они перекочевали в Европу лишь в начале нашей эры, мигрировав из центральной Азии.
– Хотелось бы ознакомиться с этими изысканиями.
– Нет ничего проще, я помогу тебе в поисках правды.
– А вы не ошибаетесь?
– Насчёт чего?
– Насчёт тех надписей на фотографии.
– Повторю ещё раз, чтобы знать наверняка, мне для более детального изучения нужен сам предмет, а без него это всего лишь предположение, но я больше чем уверен, что его не существует. Вас, видимо, разыграли, а вы, по простоте душевной, теперь вводите в заблуждение меня.
– Есть пирамида!
– Коля, ну что ты всё кричишь? – изыскано-любезным тоном Валерий Алексеевич остудил чересчур эмоционального подростка. – Для вас есть, а для меня, извините, нет. Не вижу я её и потрогать не могу.
– Но листок-то есть, – Николай чуть не плакал от досады. – Вот он, реально лежит перед вашими глазами.
– Тетрадный листок в клеточку, выпущенный на целлюлозно-бумажном комбинате не раньше прошлого года, артефактом не является и научной ценности не представляет.
– Там написано слово.
– Вижу, а кто его написал?
– Я написал.
– Извини, Николай, но я не знал, что ты владеешь письмом наших древних предков.
– Ничем я не владею, чего вы подкалываете, эта фамилия переписана из одной записной книжки.
– Не понял, ещё раз повтори.
– Я честно говорю, что переписал её из очень старой записной книжки.
– Нет, Коля, я не про это. Ты сказал, что это чья-то фамилия?
– Да, сказал, но мы не уверены, что это так.
– Не знаю, разочарую я вас или обрадую, но эта надпись не совсем обозначает фамилию в нашем современном понимании.
– И что…– Степанида просто сгорала от нетерпения, в отличие от Николая, хотя и он нервничал в ожидании, а что касается Бориса, то он придремал, откинувшись на спинку дивана. – И вы можете прочитать эту надпись?
– Ну… честно говоря, могу.
– Вот здорово, – не удержавшись, девушка захлопала в ладоши. – Прочтите, прочтите скорее.
– Что такое? – Не меняя позы, Борис приоткрыл глаза. – Что случилось, нам пора уходить? – Двигая взгляд по кругу, он наткнулся на успокоительный жест Николая. – А-а-а… да-да, понял, извините, профессор, что перебил, продолжайте, пожалуйста.
– Охотно, только я не… ну, не важно. Итак, перед нами слово, записанное слоговыми знаками. Их всего четыре. Первый знак похож на нашу букву «Т», второй, опять же, на нашу букву «Ь», мягкий знак, следующие за ним, это «//», две наклонные палочки, и завершает текст латинская буква «U». Вот, в принципе, и всё, что мы имеем в данном случае. Но поверьте мне, этого не так уж и мало. Сразу могу сказать, что так называемый мягкий знак и две палочки обозначают слово «род». Это сочетание довольно часто встречается, и вопросов здесь не возникает.
– Валерий Алексеевич, так это же это первый славянский бог?
– Правда в том, Степанида, что он действительно был богом и поклонялись ему ещё до славян, но вот насчёт первичности, тут я тебя разочарую, он не первый. Первым богом у русскоязычных людей была богиня Магужь, а впоследствии Макошь, то есть богиня-женщина, создательница всего сущего, вот ей-то и поклонялись наши пращуры. Они полагали, что в основе всего, что может воспроизводить себе подобных, лежит женское начало. Это уж потом, где-то во время верхнего палеолита, порядка тридцати тысяч лет назад, перед последним оледенением, при главном храме Макоши возникают так называемые мастерские, одна из которых получила название «мастерская Мары», а другая Рода, но о них мы пока не будем говорить. Могу лишь вкратце сказать о причинах, приведших к возникновению мастерских в те времена, когда существовал храмовый строй.
Сначала, когда прихожан было не так много, храм Макоши без особого труда справлялся со всеми делами, мирскими и духовными. Но всё растёт, всё развивается, и работницам храмов, а это были не только девственницы, но и простые женщины, год за годом стало всё труднее управляться с делами. И вот в одно прекрасное время произошло разделение труда. Второстепенные функции отошли к мастерским, а религия, как основная из функций, а также политическое управление осталось за храмом. Так, мастерской Мары делегировали право заниматься врачеванием, погребением мёртвых, а также отвечать за охрану природы. Мастерская же Рода, в свою очередь, отвечала за промышленность, астрономию и астрологию.
Моё поверхностное и схематичное пояснение дано лишь для того, чтобы вы могли иметь хоть какое-то представление о том, о чём идёт речь.
Однако вернёмся к нашему слову, часть из которого мы дешифровали как «род». Теперь в начало слова подставим знак «Т», который не только похож на нашу букву «тэ», но и читается так же, а в конце знак «U», который в данном случае читается как русская «вэ». Записываем исходную заготовку: «-Т-РОД-В-», где чёрточки между буквами обозначают недостающие гласные. Не буду утомлять вас своими умозаключениями и сразу перейду к выводам.
Первый. Запись состоит из двух частей и предположительно может звучать так: «то род», или на нашем профаном языке, «это бог Род». Этот вариант я отметаю сразу, так как подобная надпись может быть нанесена только на храм, или на антропоморфный, или зооморфный лик этого божества, а поэтому с фамилией смертного человека не сочетается, тем более что у нас еще не задействована буква «в».
– А на мастерской?
– Что на мастерской?
– Ну, на мастерской разве не вырубали такие надписи – это бог Род?
– Когда возникли мастерские, Род ещё не был богом, поэтому над её каменным или деревянным входом, как ты правильно заметила, вырубали или, опять же, вырезали только – «мастерская Рода». Такая же надпись была и на предметах, которые изготовляли за её стенами.
Теперь рассмотрим второй вариант, который будет звучать так: «ОТ РОДАВ» или «ОТ РОДОВ». Здесь, собственно говоря, разжёвывать ничего не надо, всё и так понятно – нужен дополнительный текст, для разъяснения, кто от этого рода берёт начало. Опять же оговоримся, текст состоит из двух частей, – предлога и существительного. А нам нужно одно слово, и желательно, чтобы соотносилось с фамилией.
Вариант третий – «ОТРАДОВ». Неплохо, однако не несёт нужной нам смысловой нагрузки.
Вот, вроде бы, казалось, и всё, тупик. Но нет, не стоит торопиться, есть, оказывается, ещё варианты. Если допустить, что две наклонные палочки – это лигатура, состоящая из двух пар, но записанных как одна, то, развёрнув её, мы получаем вот такую интересную конфигурацию: «Т Ь // // U». Но и это ещё не конец. Вторую пару палочек мы разбиваем порознь и убираем наклон, выравнивая по вертикали. А вот теперь уже записываем окончательный вариант: – «Т Ь // I I U». Смотрим, что же в итоге у нас получилось? А получилось у нас очень даже презанятное словечко, которое иначе как только «ОТРОДЬЕВЪ» или «ОТРОДЬЕВЫ» прочитать нельзя.
– Отродье? – Борис приоткрыл один глаз. – Это как прикажете вас понимать, уважаемый профессор?
Коля, взглянув на одноглазое разукрашенное лицо Бориса, не удержался и прыснул в кулак.
– Я что-то не так понял или неудачно влез в ваш разговор? – Борис открыл второй глаз. – Что ты ржёшь как... сивый мерин?
– Ой! – испуганно вскрикнула Степанида. – Там мышка прошмыгнула за батарею.
– Бог с тобой, какая мышка, тебе, вероятно, померещилось. У меня не может быть мышей. Четвёртый этаж, бетонная конструкция, сплошной, можно сказать, монолит, даже пол бетонный, для приличия прикрытый сверху линолеумом. Скорее всего, это отъевшийся на целлюлозе таракан.
– Уж чего-чего, а таракана от мыши я как-нибудь отличу.
– Ладно, Степанида, не закипай, я тебе верю. Наверное, через балконную дверь пробралась, зараза, прогрызла дырочку и… вот вам, всем большой привет, я здесь буду жить, свыкайтесь с этой мыслью, а когда свыкнетесь, то любите меня и жалуйте.
Не успели прозвучать последние слова про мышку, как случилась другая оказия. Ножки у дивана с одной стороны подломились, он поехал и, уткнувшись в пол, застыл в косом положении.
От удара Бориса тряхнуло, и он, окончательно сбросив с себя остатки дремоты, с интересом, как что-то давно забытое, стал рассматривать окружающие его озадаченные лица. Пока он соображал, его тело с ускорением скользило по наклонной. Когда до него дошло, что он сползает не головой, а телом, и по какой причине это происходит, первичный испуг, после вздоха облегчения, сменился хитрой улыбкой.
– А зачем вы ножки подпилили, хотели меня разыграть?
Вместо ответа вдруг послышался звон разбитого стекла, шедший определённо из кухни. Все переглянулись, и весёлая озадаченность на лицах сменилась реальным недоумением, граничащим с испугом.
– Вы тоже это слышали или только у меня у одного слуховые галлюцинации? – Валерий Алексеевич перешёл на шёпот.
– Мы тоже слышали, – так же шёпотом за всех ответила Степанида.
– Пойду гляну, – Валерий Алексеевич, кряхтя и охая, поднялся со своего кресла. – Кто желает составить мне компанию? – Воцарилась тишина с немым намёком на то, что вопрос не был услышан. – Ладно, вы тут пока не скучайте, я скоро. Может быть, кто-то чего-нибудь желает? Степанида, тебе соку повторить?
– Нет-нет, спасибо.
– А тебе, Николай?
– Конечно, повторить.
– Но ты же ничего не пил.
– Вот этого и повторить.
– Постараюсь. Ну, а тебе, Борис?
– Как обычно: марафета, водки и девочек. Я правильно процитировал классика?
Валерий Алексеевич вернулся не сразу и с тревогой на лице.
– Странно всё это, – он поставил стакан с соком напротив Степаниды, чашечку дымящегося кофе придвинул к Борису, а Коле достались только слова. – Ты представляешь, а ведь мороженого действительно нет.
– Да не надо мне никакого мороженого, я его уже терпеть не могу, оно мне уже противно, что вы докопались ко мне со своим мороженым!
– Хотелось сделать тебе приятное, чтобы ты не чувствовал себя обделённым.
– Если хотите сделать приятное, тогда поскорее расскажите, что у вас грохнулось на кухне.
– Представляете, каким-то непостижимым образом в обеих створках окна лопнуло стекло, разлетевшись в мелкую крошку. Теперь пол хрустит. Сначала подумал, что это злая шутка моих недоброжелателей, но ни камней, ни каких-либо других посторонних предметов я не нашёл. Тут, конечно, я и загрустил, лучше бы это были всё-таки мои недоброжелатели.
– Зря вы с нами связались, – смакуя крепчайший напиток, предупредил Борис. – Теперь наша заразная невезуха стала и вашей тоже.
– Бесполезно, я в чертовщину не верю.
– Ура, в нашем полку единомышленников-атеистов пополнение. Ну, что, Кольша, как тебе такой расклад?
– Да никак! А вот как тебе твоя новая фамилия?
– Неужели прочитали?
– С полпинка.
– И какая же моя настоящая фамилия?
– Твоя фамилия – Отродьев.
В эту же секунду, произведя глухой хлопок, треснули обои на противоположной стене, и жирная ломаная линия прочертила их от потолка до пола, аккурат в том месте, где книжные стеллажи, не соприкасаясь друг с другом, образуют нишу для телевизора.
– А я вас, Валерий Алексеевич, предупреждал. Гоните нас, пока мы весь ваш дом не разрушили.
– Всему есть своё объяснение.
– И какое же? Особенный, знаете ли, у нас интерес услышать объяснение с научной точки зрения.
– Усадка.
– А дому, позвольте опять же полюбопытствовать, сколько лет?
– Лет тридцать с гаком.
– И всё, бедолага, никак седалище не притрёт?
– Выходит что так, видать, грунт в этом месте каменистый попался.
– Ну что же, граждане и гражданки, мы все заслушали глубокий анализ научных обоснований и свежий взгляд на застарелую проблему крупнопанельного строительства. Может быть, у кого-то из вас возражения имеются, замечания или какие-либо поправки? Нет? Товарищ академик, ваше профессорское объяснение принято. – Борис пересадил постоянно сползавшего на него Николая на другую сторону. – Валерий Алексеевич, а что, действительно, у меня такая пикантная фамилия, и не вкралась ли ошибочка?
– Эта надпись, как я уже говорил, не совсем обозначает фамилию…
– Слава Богу, что не совсем, а то представляете, как бы звучало, – Отродьев Борислав Брониславович. Вот вам и готовая кличка, которую не исправить, не забыть.
– Отродьев не так уж и плохо. – Николай похохатывал, косясь на друга.
– Да что ты говоришь… а что же тогда действительно плохо?
– Ну, например… – Коля почесал затылок. – Например, Выродков куда как неприятнее, чем звучное Отродьев.
– Однако, фантазия у тебя… родственничек. Хотя… как ни крути, а хрен не получается слаще редьки. Поэтому что Отродьев, что Выродков – всё едино, и определение ему – пакость, а она, как её ни назови, пакостью и останется.
– Сейчас же прекратите ёрничать, – Валерий Алексеевич, не желая больше терпеть, прервал раздухарившихся друзей. – Перестаньте бросаться словами, о значении которых вы оба не имеете ни малейшего представления.
– Как это не имеем, очень даже имеем, и представляем, и употребляем правильно, и не надо нам здесь всякую базу научную подводить под простые и понятные всему российскому народу слова. Вы хоть и профессор, но у вас тоже… знаете ли, не пролезет, нас к недоумкам записывать. Поучайте лучше своих бездельников лингвистов-эпиграфистов, которые кроме как только камни из-под земли выкапывать больше ни на что не способны. Так что соблаговолите, без всяких там намёков и толкований, опуститься до нашего уровня и разговаривать с нами на простом и привычном для нашего понимания языке.
– Сколько раз повторять, я не… – Валерий Алексеевич в сердцах махнул рукой.
– Борь, ты чего так разошёлся? Какая муха тебя укусила? А может быть, это не муха, а та, заражённая бешенством мышка, которая сквозь балконную дверь проникла? – Коля снова хлебнул кофе из его чашечки.
– Оправдываю свою фамилию, Николай Васильевич, и не пей мой кофе, сколько раз тебе можно повторять!
– Борис Брониславович, если вы хотели пошутить, то, извините, это у вас получилось не совсем удачно.
– А чего это ты, Степанида, вдруг как-то невзначай на официальный тон перешла, выкать мне начала?
– А вы чего на людей заслуженных напраслину возводите?
– Напраслину?! Я, напраслину?! Нет, Степанида… как там тебя по батюшке? Не напраслину, совсем не напраслину. – Борис аж задохнулся от возмущения. – Да, сознаюсь, я не знаю значения этих слов, и многих других тоже. А почему так, возникнет резонный вопрос. А я тебе отвечу – да потому!.. Вы сами когда-нибудь вслушивались в то, что говорите, или всматривались в то, что читаете? Так вот, вслушивайтесь и всматривайтесь, и может быть, тогда поймёте, что наш великий и могучий практически весь состоит из слов, значение которых, я уж не говорю о нас, они вообще никому в мире не ведомы. И что теперь, как прикажете простому неучу выкручиваться из этого положения? Не знаете? Тогда спросите у первоисточника, у этого самого простого неуча, и он ответит, что в таких случаях он полагается в основном на свои чувства, которые заменяют ему знания. Поэтому и я имею право не знать значения этих слов, достаточно того, что я их чувствую.
– Борис, ну хорош уже комедию ломать.
– А чё, разве комедия не проканала?
– С артистической точки зрения, может быть, и проканала, утверждать не могу, я в этом деле не специалист, хотя, надо отдать тебе должное, выглядело правдиво, а вот с позиции наезда, заявляю авторитетно, не проканала.
– Я так и знал. Ладно, Валерий Алексеевич, не держите обиду.
– А я и не держу, так как держать нечего, потому что обиды нет.
– Ну что, братцы-кролики, – Борис встал. – Хорошего понемножку, знаний тоже по чуть-чуть, пора бы и честь знать. Собирайтесь, отчаливаем обратным курсом.
– Как?! Зачем?! – в Колином возгласе было больше мольбы, чем возмущения.
– Почему так быстро? – Степанида просто опешила от неожиданности.
– Ничего не зачем, и ничего не быстро. Мы и так засиделись… злоупотребляем гостеприимством, а Валерию Алексеевичу ещё стёкла вставлять, и желательно сделать это в ближайший час.
– А давайте мы поможем, – Коля подскочил со своего места, по-деловому потирая руки. – Валерий Алексеевич, где у вас запасные стёкла?
– Правильно, Николай, останешься и поможешь профессору, а нам со Степанидой надо поспешать.
– Да что за спешка такая? Действительно, вас как будто кипятком ошпарили.
– Взгляните в окно, Валерий Алексеевич. Видите, вон там, облачко на горизонте? Так вот, примерно через час разразится страшная гроза, и вот это уже я вам, как метеоролог метеорологу, авторитетно заявляю.
– Вот те раз, как же так, я ведь собственными ушами слышал прогноз погоды на сегодня, так там ни о какой грозе ни сном ни духом. Ещё неделю без дождей было обещание, и ни о каком хотя бы маломальском осадке, – физик-лингвист развёл в стороны руки и пожал плечами.
– Поторапливайся, Степанида, если не хочешь промокнуть до нитки.
– Но мы же ещё не договорили… и не обсудили…
– Успеем, Стеша, завтра договорим, на неделе обсудим, ну что ты так торопишь события, ведь у нас ещё вся жизнь впереди. Фотографию оставь, Валерию Алексеевичу перед сном будет на что полюбоваться. Кольша, останешься и поможешь по хозяйству. Профессор, вы не против?
– Сколько раз повторять, я не профессор.
– Хорошо, вы не профессор, но вы не против посильного Колиного участия в разрешении ваших бытовых проблем?
– Конечно, не против, вдвоём гораздо веселей. Я только переживаю за его родителей, как бы папа с мамой не потеряли сыночка своего.
– С родителями я улажу, можете не переживать. Степанида, ну чего ты копаешься, как будто зима на дворе.
Борис уже был на площадке и собирался захлопнуть за собой дверь, как его окликнул Валерий Алексеевич.
– Постой, мы ведь о самом главном не договорили.
– Как избавиться от проклятия?
– Это не поддаётся сомнению, но всё-таки хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на артефакт, я уж не заикаюсь о том чтобы его потрогать.
– Нет проблем, смотрите, трогайте, нюхайте, хоть облизывайте, только мой вам совет – найдите продвинутого электрика. Хотя постойте… а зачем вам электрик, вы же как-никак физик, а следовательно, все электрические законы знаете, выходит, что вам повезло, этот большой плюс, несомненно, поможет вам для начала остаться в живых, а затем обеспечит разрешение проблемы. А насчёт того, когда и где вы сможете применить свои знания, так это с Николаем решайте, тем более что он у вас остаётся, вот с ним, за вечерними блинами, и обсудите дальнейшие совместные действия. – Хлопнула входная дверь, и радостный возглас «спасибо» не был услышан.

Лета давно минувшие

Маленькая комнатка, пристроенная в противоположной стороне от центрального входа, была небольшая, шагов пять в длину и в ширину не больше трёх, вход в неё был скрыт от посторонних глаз. В центре, чуть больше метра в основании, стояла пирамидка в три четверти человеческого роста, выложенная из гранитных валунов средней величины, как раз такого размера, чтобы его смог принести один человек. В глубине за каменкой, тоже из гранита, был выложен не высокий, но довольно широкий полок. Рядом с ним стояла кадка, выдолбленная из цельного ствола дуба, перетянутая сверху и снизу пеньковыми канатами, доверху наполненная тёплой водой. Вход плотно, не пропуская внутрь холодный воздух, прикрывал каркас, обтянутый воловьей шкурой. На стене, справа и слева от входа, горели лампадки. Их утопленные в жире фитили, прогорая, шумно потрескивали, а пламя, хоть и подрагивало, слабо мерцая, но зато не гасло в водяных парах.
Убедившись, что угли прогорели полностью, и проверяя каменку на пар, плеснув на неё из ладошек, Светлана осталась довольна результатом. Теперь можно было будить Светозара. Растолкав князя, ей пришлось ещё некоторое время объяснять ему, для чего и зачем она это сделала, так глубок был его сон и так тяжело ему было спросонок понять, что от него требуют и что вообще вокруг происходит.
Скинув с себя одежды и прикрывшись сверху только широкими льняными полотнищами, Светозар и Светлана, прихватив с собой пихтовый веник и ковш, босые прошлёпали в парилку.
Парились от души, не жалея ни себя, ни веника, ни воды, и так расшалились, что не заметили, как кадка опустела. Пришлось ополаскиваться холодной водой из корчаги, за которой сбегал Светозар. Вслед за ними, чтоб не пропадать теплу, воспользовался парилкой Алим. Ну а после, все вместе, чистые и довольные, вечеряли за общим столом. Вдруг Светозар, как будто что-то вспомнив, спохватился и обратился к слуге.
– Вот что, Алим, после того, как поешь, сходи к Добрыне и скажи ему, чтобы скоро шёл ко мне и пусть Мирослава с собой захватит.
Алим это понял так, как привык всегда это понимать. Тут же встал, накинул на плечи козий полушубок и вышел вон.
Безлунная непролазная мгла, в которой так легко потеряться, доставляла, мягко сказать, некоторые неудобства неопытному путнику, но только не Алиму, знавшему местность как свои пять пальцев, где он мог ориентироваться даже с закрытыми глазами, а тут как раз нежданное подспорье в виде свежевыпавшего снега, радовавшего не только своим похрустыванием но и белизной.
После ухода Алима Светлана, не позволив себе долго рассиживаться за столом и не вняв уговорам Светозара ещё немного побыть с ним, сразу же ушла, так как для неё насущные дела никто не отменял.
Однако и князю не пришлось долго пребывать в одиночестве. Вскоре вернулся Алим в сопровождении Добрыни и Мирослава. Отвесив приветственный поклон, дружинники сели напротив князя.
– Отведайте моей пищи, выпейте мёду, возможно, разговор будет долгий.
– Не голодны мы, и за мёд благодарствуем, – Добрыня на правах старшего отвечал за обоих. – Но ты не для этого нас позвал.
– Верно.
– Тогда говори, князь.
– Для того чтобы победить врага, нам нужно его ослабить.
– Это даже ежу понятно, непонятно только, как это сделать.
– Мы должны расчленить его войско, а для этого нам недостаточно только силы и храбрости, нам нужна ещё хитрость. Клюнет враг на нашу уловку, значит, не напрасны наши старания, а не клюнет, значит… он умнее нас.
– Никуда не денется, клюнет как миленький.
– С чего такая уверенность, Мирослав?
– Не знаю, мне так кажется.
– А вот мне, в отличие от тебя, так не кажется.
– Почему?
– Да потому. Если ты забыл, то я тебе напомню: Храбр с дружинниками до сих пор не вернулся, так? А пора бы, сколько можно ждать, все сроки вышли. Это о чём говорит?
– Что-то задержало их.
– Верно, только не что-то, а кто-то. И подсказывает мне моё чутьё, не увидим мы больше наших братьев. Видать, не такой уж он и глупый оказался, противник наш, раз смог такого опытного воина, как Храбр, заманить в ловушку.
– Было бы лучше, если б ты ошибся.
– Да я и сам не против ошибиться, но по всему выходит, что угадал я на этот раз, к нашему несчастью.
– Мирослав, доколе ты своими пустыми речами будешь князя с мысли сбивать? Не для этого он велел привести тебя к нему.
– Прощения прошу, князь.
– Не вини себя, Мирослав. Пока есть возможность для пустых речей, выговори их, освободи от них голову, потому что настанет момент, когда нужное слово, не сказанное вовремя, может свести на нет все предыдущие усилия, что приведёт к большой и непоправимой беде. – Тут князь призадумался, его взгляд стал отрешённым, а переносицу прочертили, соединившись снизу, две короткие, но глубокие морщинки, затем он встал и, сделав полукруг, оказался возле Алима, стоящего, как обычно, у входа, положил свою руку ему на плечо, постоял и, не сказав ни слова, отошёл к очагу, куда подкинул несколько полешек, после чего опять вернулся к столу. – Мирослав, возьмёшь мой вжатец и поскачешь к поморам, княжит там Терентий из рода Лосевых, найдёшь его и передашь ему мой приказ. Пусть он немедля поднимает народ и для нашего воинства готовит берестянки, не долгие, а размером такие, чтоб умещалось в них не более двух воинов. Останешься при нём и проследишь, чтобы работа не прерывалась до наступления нового лета. Как закончите, пересчитай и сразу же скачи обратно.
– Когда мне отправляться?
– Тебе осталось время только собраться.
– Я понял тебя, князь.
Не ожидая других приказов, Мирослав с Добрыней тут же поднялись со своих мест и, отвесив поклон, направились к выходу, но в следующее мгновенье голос князя остановил их.
– Добрыня, подожди, не уходи, мне с тобой ещё кое-что нужно обсудить.
Дружинники, переглянувшись, молча попрощались и разошлись в разные стороны: Мирослав покинул хоромы, а Добрыня вернулся на своё место.
– В эту шестицу день сравняется с ночью.
– Я помню, князь, и, как все, готовлюсь к нему.
– Да, это великое событие. В этот день, ещё до рассвета, люди пойдут в храм, а после будет большое гулянье.
– Князь, тебя не так просто понять, но ты медлишь и не говоришь чего-то важного, аль не принял для себя окончательного решения?
– У тебя в яме четверо пленников…
– Я как раз хотел просить тебя, чтобы в эту шестицу принести их в жертву перед всем народом.
– Вот и я всё думаю и думаю, то ли принести их в жертву, то ли, наоборот, дать им другую возможность.
– Какую ещё возможность?
– А пусть они увидят, как мы живём, пусть увидят, что мы никого не боимся, как мы празднуем и веселимся, как мы почитаем свою богиню.
– Какой смысл, если мы всё равно их казним?
– Может быть, ты и прав, и нет здесь никакого смысла, и не надо забивать голову всякой чепухой, – князь опять задумался. – Но ведь об этом мы узнаем только потом, а сейчас…
– Трудно мне тебя уразуметь, князь, но воля твоя, как решишь, так и будет.
– Тогда слушай. Сейчас я решаю так: показать им нас и наше бытие, и не просто показать, а вбить им в мозг, чтобы им навсегда стало понятно, что в Яви мы не покоримся никому из смертных.
– Показать всем четверым?
– Всем четверым, но сделать это надо так, чтобы у них не было подозрения, что всё подстроено специально.
– Я обдумаю, как лучше устроить им представленье.
– Надеюсь на тебя, Добрыня.
Утром шестого дня, ещё затемно, людские ручейки, просачиваясь между городскими строениями, сливались в мощный поток, течение которого, опровергая законы физики, несло людей в гору.
В то же время Добрыня с пятью соратниками и толмачом появились возле ямы, где содержались вражеские лазутчики, которые, не ожидая столь раннего прихода, сразу же насторожились, почувствовав в этом визите что-то совсем не доброе.
Вытаскивали их по одному и, не утруждая себя объяснениями, надевали на каждого толстую колодку, которая сковывала им не только шею от плеч до подбородка, но и запястья на уровне лица. Затем толмач перевёл слова, которых обречённые ждали с нетерпением, но одинаково боялись их услышать.
– Сегодня, в день великого равноденствия, вам будет оказана великая честь быть принесёнными в жертву во имя нашей богини – великой Магужь. Пока мы, перед жертвоприношением, будем совершать обряд, у вас есть время отмолить грехи у своей богини.
Один из пленников усмехнулся и начал что-то быстро тараторить.
– Он говорит, – перевёл толмач, – что у них не одна богиня, а много богов и молиться они будут им всем.
– Переведи им, пусть никого не забудут, а то потом поздно уже будет вспоминать.
– Ещё он говорит о том, что как один палец не победит кулак, так и один бог, как бы ни был он могуч и силён, не устоит перед их богами.
– Ну, что же… так это или не так, они смогут убедиться только после того, как их души отправятся в преисподнюю. Там, в Нави, в обиталище их богов, они вечно будут бегать по кругу, расспрашивая каждого (а вдруг кто-то из них врёт), как идёт противостояние и на чьей стороне перевес.
Как только толмач перевёл последние слова Добрыни, наглая ухмылочка с лица пленника вмиг исчезла.
Окольными путями, чтобы, значит, от греха подальше, шёл Добрыня к храму с пятью соратниками – толмача он отпустил за ненадобностью – и четвёркой пленников, привязанных за шею к длинной лесине на расстоянии примерно метра два друг от друга. Держась поодаль, они дождались, когда прибежит последний опоздавший и народ, гудя как пчелиный рой, расположится полукругом у входа в храм в ожидании значимого события – выхода главной жрицы, и только после этого Добрыня позволил себе и остальным приблизиться, заняв укромное место за спинами горожан.
Усадив приговорённых к жертвоприношению пленников на землю, Добрыня оставил их под охраной товарищей, а сам, расталкивая толпу, пробрался на передний край, аккурат напротив входа.
В этот самый момент, как будто повинуясь взмаху дирижёрской палочки, вдруг стих ветер, птицы перестали летать, воцарилась гробовая тишина, и люди, затаив дыхание, замерли в предвкушении великого события. И она вышла, внезапно возникнув из темноты входа, та самая, которую все прекрасно знали в лицо, и в тот же миг тысячи колен преклонились к земле, и тысячи голов склонились в земном поклоне, и тысячи пар глаз потупили свой взор.
Она была высока и стройна, её фигуру скрывала лёгкая, как будто сотканная из паутины дымчатого цвета, накидка, расшитая снизу серебряным узором, которая никак не соответствовала морозному утру. Голову, выдержанный в том же тоне, что и накидка, покрывал повой; не прихваченный спереди и не собранный сзади, он, спускаясь плавными складками, держался только благодаря приложенному сверху венцу в виде серебряной змейки с изумрудными глазками и прикреплённым к нему серебряным же ряснам, спускавшимся до плеч. Говорила она негромко, однако никто, даже в задних рядах, не напрягал слух, чтобы услышать её.
– Великое событие свершилось сегодня! День сравнялся с ночью. Веселитесь, люди добрые, ибо уже завтра равновесие нарушится. Тьма вступит в свои права, предупреждая о скорой и долгой зиме. Ночь и стужа будут править миром. Земля заснёт, но только для того, чтобы однажды вновь проснуться, и жертва, унесённая сегодня с алтаря священным пламенем для великой Магужь, создательницы трёх миров и всего сущего в них, не напрасна. Нашу подать увидят, и возрадуется праматерь наша, а возрадовавшись, возлюбит нас ещё сильнее. И тогда в назначенный день, по слову великому, вновь проснётся земля, как предначертано ей из лета в лето, и отступит тьма, скрывшись в Нави до своей поры, до своего времени. – Жрица прервалась, обвела взглядом склонённые перед ней головы и, прежде чем продолжить, подняла руку и пальцем указала на толпу. – Всю весну и всю осень вы, все до единого, приносили в храм дань, и вот теперь настал мой черёд отдать то, что не по праву принадлежит мне. Дары на алтаре. – Жрица возвела руки к небу. – Поднимите головы и смотрите, как вознесутся они.
Не успели люди поднять головы, как вспыхнувший внутри храма свет вырвался наружу, и был он настолько яркий, что заставил прихожан вновь поспешно опустить лица, чтобы не ослепнуть от такого мощного излучения. Светопреставление длилось недолго, свет исчез так же быстро, как и появился. Но каково было изумление всех присутствующих, когда, вновь подняв головы, они увидели необъяснимые для их понимания перемены в облике верховной жрицы. Оказалось, что её одежда из светло-дымчатой вдруг сделалась иссиня-чёрной.
– Жертва принята, – как раскат грома, прозвучал её голос. – Идите, люди добрые, пейте, ешьте, веселитесь и прославляйте богиню нашу – великую Магужь.
Снова подул слабый ветерок, защебетали птицы, и люди, поднимаясь с колен, стали поспешно расходиться.
Пленники, потрясённые увиденным, испуганно озираясь по сторонам, перестали даже переговариваться, а когда толпа перед ними расступилась, то их внимание привлекла сцена, имевшая непосредственное отношение к их дальнейшей судьбе. Они увидели возле жрицы Добрыню, который, указывая рукой в их сторону, что-то оживлённо ей объяснял. Выслушав его, она, ответив односложно, развернулась и скрылась в темноте проёма, а Добрыня, согнувшись в глубоком поклоне, остался стоять у порога. Когда он вернулся к пленникам, его лицо не выражало ничего хорошего и, как следствие, не осталяло никакой надежды дожить хотя бы до завтрашнего утра.
Возвращались они той же дорогой. А вот и яма, в которой содержались лазутчики, но странное дело: даже не замедлив ход, их провели мимо неё, и не успели пленники осмыслить одно, как произошло другое: сначала их отвязали от лесины, затем завели в хоромы, в которых временно столовался Добрыня, загнали в дальний тёмный угол и там, усадив на земляной пол, стреножили, а дальше им объяснили, что смотреть не возбраняется, а панорама, которая открывалась из угла, и впрямь была великолепная, но при этом вести себя следует тихо, после чего их оставили в покое под присмотром одного охранника.


* * *
Первый раз за последние несколько месяцев у Онфима было по-настоящему приподнятое настроение, даже более приподнятое, чем в тот день, когда он проходил обряд венчания со своей новой женой. Именно сегодня, когда факелы вместо лучин, когда вокруг царила праздничная суета и обязательный шум с незлобными шутками да весёлыми прибаутками, и произошло то, отчего затвердевшее было сердце Онфима окончательно оттаяло. Светящиеся редким оптимизмом лица женщин, повзрослевший буквально за несколько недель Макар, вырезающий из куска коряги какую-то фигурку, и неугомонная Снежка, которая, удовлетворяя своё любопытство, практически висела на его руках, непрерывно задавая один и тот же вопрос, пытаясь дознаться о его художественных замыслах, – все эти обыденные изменения рождали большую радость, и в груди от этого приятно щемило, а слёзы неудержимо наворачивались на глаза.
– Вера, – остановил он пролетавшую мимо жену, – поди ко мне, сказать кой-чего хочу.
– Что, Онфимушка?
– Схожу-ка я в лес да к празднику мяса свежего добуду.
– Что же ты сегодня-то решился, вчера надо было.
– Вчера как-то на ум не пришло.
– А сегодня так сильно приспичило, что и отложить нельзя, вот именно сей миг тебе должно до лесу сходить?
– Ну да, сей миг… а почему бы и нет, захотелось вдруг порадовать вас парным.
– Ступай, раз отговорить нельзя, только долго не задерживайся, потому что без тебя, сам знаешь, не начнём.
– Я быстро, если с наскоку не получится, то сразу же назад.
Пока Онфим пребывал в тягостных, но по-своему приятных раздумьях, чего бы с собой этакого взять, чтобы уж чересчур не нагружаться, а потом, когда всё-таки определился и с такой же неспешностью стал экипироваться, Макар как раз закончил выстругивать поделку и, полюбовавшись на деревянного человечка в последний раз, отдал его потерявшей всякое терпение Снежке, которая тут же, крепко прижав фигурку к груди, с криками радости побежала показывать её своей матери.
– Дедо, вижу, ты, никак, на охоту собираешься?
– Да, Макар, удачу хочу пытать, авось мяска парного добуду.
– А я как же, почему меня с собой не зовёшь?
– Подумал, что одному, да налегке, скорее обернуться можно.
– Зато вдвоём сподручней, какая-никакая, а помощь.
– И то верно говоришь, хоть и мал кулик, а всё ж таки птица. Ладно, предупреди мамку и догоняй меня.
Погодка, под стать настроению, как на заказ, ясная и безветренная, а искрящийся на солнце снег был не глубок, но достаточен, чтобы оставлять на себе чёткие звериные следы. Шагалось легко, виделось далеко, и охотники, то приостанавливаясь, то вновь прибавляя шаг, уверенно брали нужный им след. В этот раз решили остановиться на зайчатинке. Репетировать нужды не было, все знали свои роли назубок. Макар гнал беляка по кругу, а Онфим, затаившись в засаде, без особого труда подстреливал выбегавшего на него обреченца.
– Думаю, достаточно, – привязывая к поясу четвёртую тушку, подвёл итог Онфим.
– Ну, дедо, мы с тобой сегодня молодцы.
– Да, удачно поохотились.
– Когда вернёмся, я из хвостов украшение для Снежки сделаю.
– Сделаешь, только давай на обратной дороге крючок небольшой совершим.
– Зачем?
– Ямы медвежьи проверим.
– Так мы же их второго дня как проверяли.
– Солунце ещё не скатывается, так что время есть.
То обстоятельство, что ни одна из ям не была провалена, со слов Онфима, было как раз таки кстати.
– Добре, теперь без остановок до родных хором.
– Подожди, – Макар ухватил деда за рукав.
– Что случилось?
– А вон там, смотри.
Недалеко, в берёзовом околке, на белом снегу темнел какой-то бугорок.
– Никак, издох кто-то, по всей видимости, молодой олень. Пошли, Макарша, некогда нам на всякой дохлятине останавливаться.
– Не похоже на оленя-то, да и на бегуна тоже.
– Значит, медвежонок.
– Нет, дедо, и не медвежонок это.
– А кто же тогда?
– Это человек.
– Как это ты отсюда так хорошо видишь?
– Потому что мои глаза зорче твоих.
– Зорче, говоришь, допускаю, и что же нам теперь делать?
– Бежим, вдруг ещё не совсем замёрз, тогда мы успеем его спасти.
– Раз такое дело, то пойдём, глянем, а заодно проверим, действительно ли ты так зорок, как утверждаешь.
Под кустом волчьей ягоды, не подавая признаков жизни, свернувшись калачиком, лежал мальчик. Онфим потрогал лицо несчастного, оно было холодным, тогда он приложил ладонь к носу и стал ждать. Когда Онфим взглянул на свою влажную руку, вздох облегчения вырвался из его груди.
– Живой!
– Нам повезло.
– Нам-то что, вот ему повезло так повезло.
– Дедо, а как мы его понесём?
– Смастерим волокуши, эх, жалко, топор не прихватил, ну ничего, обойдёмся ножом. Волокушами займусь я, а ты отогревай мальца и постарайся во что бы то ни стало разбудить его.
– Может, костёр разведём?
– Нет, это слишком хлопотно и долго. Попытайся дыханием и руками. Начни с лица, растирай его без нажима и медленными движениями.
– А снегом растирать не лучше ли будет?
– Жёсткий снег только расцарапает холодное лицо, и потом, когда влажная кожа будет вновь замерзать, это только ускорит обморожение. – Онфим скинул с себя тулуп и завернул в него окоченевшее тельце.
Макар старался изо всех сил, он с такой любовью дышал на заиндевевшее лицо и с такой нежностью растирал задубевшую от стужи кожу, что у него вдруг получилось. Произошло то, о чём никто уже не помышлял, – мальчик стал оживать. Он приоткрыл глаза, долго и пытливо всматривался в пыхтящего над ним незнакомого ровесника, а потом вдруг моргнул, затем ещё и ещё, и, видать от частого моргания, у него заслезились глаза, и две большие горячие капельки, сбежав по раскрасневшимся щекам, пропали в рыхлом снегу.
– Дедо, дедо, он проснулся!
– Теперь растирай руки и ступни ног, да, и вот ещё что, напои его водой.
От радости у Макара приятно сосало под ложечкой, и он, окрылённый своей маленькой победой, с утроенной энергией продолжил реанимационные процедуры. А тут как раз и дед подоспел с волокушами, устланными сухой травой. Уложив парнишку, Онфим перевязал тулуп, чтобы тот от тряски не раскрывался, а вдобавок обложил несчастного по бокам тушками зайцев.
– Дедо, а тебе самому-то не холодно будет?
– Что ты, как раз наоборот, чем меньше потеешь, тем больше остаётся сил. Впрягайся позади меня – и ходу, – Онфим подхватил жерди, зажал их в подмышках, а верёвку перекинул через голову на шею. – Ты там нет-нет да поглядывай, нам же не только мальца надо привезти живым, но зайцев желательно не растерять по дороге.
Когда солнце, мелькнув своим раскалённым горбом сквозь частокол деревьев, спряталось за горизонтом, в родовом гнезде Онфима среди оставшихся женщин произошло сильное волнение, и они, почувствовав неладное, высыпали наружу все до одной. Переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в зимние одежды, они с тревогой всматривались в белую даль. Вдруг одна из них как вскрикнет да как хлопнет в ладошки.
– Ой, не обмануться бы, но, по-моему, это они!
– Никак, увидела?
– Да где же, где?
– Да не кричи ты как оглашенная, а то оглохнуть можно.
– Покажи, где они?
– Да вон, с холма спускаются.
– Ой, вижу.
– А что это они, никак, тащат чего-то?
– Или кого-то?
– Да что ж мы стоим-то, как маяки?
И женщины, одетые как попало и обутые в домашнее, бросились навстречу охотникам. Передав мальчика в надёжные и заботливые руки, Онфим, изрядно вымотавшийся, без каких-либо объяснений дошёл до своего топчана, чтобы прилечь и малость передохнуть, но не заметил, как тут же забылся в сладкой дремоте. Его разбудила жена, настойчиво тормоша за плечо.
– Не сплю я, просто решил переждать пока вы беженцем заняты… да вот, поди ж ты, задремал. Кстати, как он там, оклемался?
– Давно оклемался и просит к себе кого-нибудь из мужчин, чтобы сообщить нечто важное.
– В здравом ли он уме, ведь был совсем плох?
– Был плох, но, слава Всевышней, с крепким здоровьем оказался.
– А до завтра эта важность подождать не может?
– Это ты решишь сам, когда выслушаешь его.
– Хорошо, пойдём, узнаем, чего он такого важного хочет нам сообщить.

* * *
Закончив праздничную трапезу, а после навеселившись досыта, все – хозяева, а также приглашённые гости разошлись кто куда. У каждого были свои дела, и князь в этом смысле никогда не отличался от всех остальных, но только не сегодня, потому что именно в эту минуту он был занят таким делом, которым кроме него никто (и не побоюсь сказать, в целом свете) заниматься не мог.
Ещё с утра ему принесли первый свежевыкованный железный меч и прилагающиеся к нему две буковые половинки для рукоятки, которые ещё следовало, доведя до ума, подогнать под свою ладонь. Он прикладывал их к мечу, затем брал его в руку и, рассекая воздух, пробовал на удобство, а после, не удовлетворившись, снова разбирал рукоять, брался за правило, возобновляя подгонку. В очередной раз порубив воображаемых врагов, он вдруг увидел перед собой стоящего в проёме Онфима.
– И долго ты тут наблюдаешь?
– Трошки наблюдаю.
– И какие мысли от увиденного тебе приходят в голову?
– Мысли всякие, но всё больше светлые.
– Светлые – это хорошо, поделился бы радостным приходом.
– Поделюсь, князь, обязательно поделюсь, но о другом я пришёл поведать.
– Голос твой тревогой и печалью наполнен.
– Поэтому-то я здесь.
– Говори, старче, не томи.
– Был я с Макаркой сегодня в лесу, зайчатинку добывал, ну и решил после удачной охоты сделать крюк да медвежьи ямы проверить.
– И кого же ты вместо косолапого там обнаружил?
– Да нет, ямы как раз таки оказались не тронуты. – Дед пригладил бороду. – Зато рядом с ними мы наткнулись на полузамёрзшего мальца.
– Беженец?
– Да, с южных краёв.
– Я так понимаю, раз ты, прервав празднество, пришёл ко мне, значит, выжил мальчонко?
– Да, выжил, слава Богине.
– И что же он открыл тебе?
Старик, не торопясь, во всех подробностях передал князю всю историю, которая приключилась с отрядом Храбра. Светозар выслушал спокойно и без эмоций, как будто знал всё наперёд.
– Сегодня никому ни слова, понял, старик, никому, и передай это своей ведающей матери. В этот день надобно веселиться, завтра будем оплакивать соплеменников и воздавать им почести.
– Передавать не стоит, она приняла такое же решение.
– Побудешь ещё у меня? – Онфим замялся с ответом. – Оставайся, вкусностей отведаем, мечом полюбуемся, проверку ему какую-никакую устроим.
– Я бы с удовольствием, князь, мне всегда приятно находиться в кругу твоём, но прости, сегодня не получится, меня родичи ждут.
Онфим ушёл, а Светозар ещё долго сидел неподвижно, погружённый в думы, поглаживая лезвие холодного метала.


Глава 8

Наше время

Максим Подосиновиков, сидя за своим рабочим столом, листал настольный перекидной календарь. «И для какой надобности нам до сих пор выдают эти устаревшие календари? Анахронизм какой-то, ей-богу. Ведь давно вошли в обиход компьютеры, вместо ежедневника электронная записная книжка, даже эти… как их, стикеры, вот бесовское название, для разных почеркушек и то имеются. Да-а-а, бесполезное на сегодняшний день орудие труда, этот архаичный календарь, но мне, чёрт возьми, почему-то приятно, что он есть на моём столе. Он мне как друг, товарищ, брат и напарник, с которым мы протащили службу от звонка до звонка. И вот я её открываю, эту страничку, на которой, красным по серому, большими цифрами отмечен последний день моей затянувшейся карьеры в органах МВД. Решение принято, рапорт подан, через пару недель медкомиссия – и в конце месяца прощальный марш с цветами и слезами коллег, а после пышные, (я так думаю, что райотдел раскошелится) проводы на заслуженную пенсию. Какое приятное словосочетание – месяц и пенсия. Не кривлю перед собой душой и признаюсь, что за тридцать лет беспорочной службы, где один день честной работы приравнивается к двум, а то и к трём, устал. Хочется расслабиться где-нибудь в безлюдном живописном месте и стать ненужным для общества». Зазвонил телефон, Максим замешкался, но потом всё же снял трубку. В динамике звучал сиплый голос начальника, по тону которого можно было предположить, что он крайне взволнован. «Привет, Максим Иваныч, – Подосиновиков вежливо ответил, – зайди ко мне». Максим аккуратно положил трубку и быстрыми движениями толстых коротких пальцев поправил прилипший к шее воротничок. «Странная манера у наших начальников тыкать своим подчинённым направо и налево. Какой-то хреновый у нас в России менталитет». Через минуту он уже входил в кабинет начальника райотдела милиции.
– Разрешите? – Максим сделал два шага вперёд и остановился. – Товарищ подполковник, по вашему прика…
– Максим Иванович, ты неисправим. Давай без официальщины, лучше присаживайся ко мне поближе. Здесь такое дело… – Подполковник раскрыл лежащую перед ним на столе папку. – А кстати, почему ты на планёрке не был?
– Я заходил в дежурку поинтересоваться насчёт свеженького и интересненького, на что получил ответ о на редкость тихой, без каких-либо серьёзных правонарушений, ночи.
– И это, по-твоему, даёт тебе право игнорировать штатное расписание?
– Богдан Борисович…
– Товарищ майор!
– Виноват.
– То-то же. Ладно, Иваныч, с этим разобрались. – И тут вдруг Максим заметил, как начальник нервно перебирает пальцами сигарету, чего до этого за ним не наблюдалось. – Думаешь, не понимаю твоего настроя? Конечно же, всё понимаю, но и ты меня пойми, я же не от нечего делать и не просто так… У меня в подчинении коллектив, который тестирует меня ежесекундно, да и по долгу службы я обязан реагировать.
– Ещё раз извиняюсь, – выпалил Максим Иванович заученную фразу. «Ещё секунду назад в его руках ничего не было, как и когда он успел её достать, но самое интересное – откуда, ведь пачки на столе я не вижу».
– Ну, достаточно извинений, перейдём непосредственно к делу. Вот, только что принесли, материалы опергруппы. – Подполковник передал тощую папку. – Без вариантов, статья сто шестьдесят четвёртая. Досконально ознакомишься потом у себя, а сейчас я тебе только вкратце обскажу, чтобы ввести в курс дела. Так вот, в нашем краеведческом музее, который, кстати, тут неподалёку, имени… этой… ну, как её… а, вспомнил, Клары Цеткин, спёрли картину. Музейщики в голос орут, что это очень ценный экспонат.
– Розы Люксембург.
– Не понял?
– Музей имени Розы Люксембург.
– И чё?
– Да так, ничего, к слову пришлось.
– Хорошо, пускай не Клара, пускай Роза, кража от этого самораскрывающейся не станет. Ясно другое – дело это громкое, резонансное, и поэтому для его раскрытия направляются наши лучшие силы и средства. Ты у нас лучшая сила и средство в одном лице, так что для тебя не составит большого напряга раскрыть это дерзкое преступление, и можешь считать это для себя дембельским аккордом. Кстати, я ознакомился с материалом, и мне кажется, что дело весьма и весьма перспективное.
– Как знать, как знать, ведь кража-то, если судить по статье, серьёзная, дилетант на такое вряд ли решится.
– И всё же я на тебя надеюсь, Максим Иванович.
– Постараюсь и на сей раз оправдать ваши надежды, Богдан Борисович. – Максим встал. – Разрешите идти?
– Идите, товарищ майор, и о ходе следствия докладывайте мне лично.
– Есть докладывать. – Вместо того чтобы незамедлительно выйти, Максим продолжал стоять.
– Что-то хотите добавить?
– Да так, ерунда, у вас сигарета во рту не тем концом вставлена.
– Ох, и то верно, – начальник, осмотрев подмоченный конец сигареты, бросил её в пепельницу, – работа, знаете ли, накладывает отпечаток.
Максим Подосиновиков вернулся в свой кабинет, плюхнулся на свой стул, откинулся на свою спинку стула, раскрыл, теперь уже свою, папку и чисто механически, не заостряя ни на чём особого внимания, стал её просматривать.
«Чёртова погода, а после вчерашней грозы стало только хуже. Теперь к невыносимой жаре прибавилась влажность и духота. Вселенский катаклизм, и никакого настроения вести это дело. А может, взять больничный, а после полежать на обследовании? – Повинуясь сигналу из подсознания, рука сама вернула назад очередную страницу. – Ну, раз ты настаиваешь, то я готов даже прочитать. – Ничего особенного, самый, что ни на есть обычный протокол об изъятии видеокассеты, на которую велась съёмка из того злополучного зала камерой внутреннего наблюдения. – О нет, зачем эти лишние телодвижения? – Однако ноги уже сами несли его к выходу. – Ну какой идиот будет воровать картину перед направленным на него объективом? Наверняка он его чем-нибудь завесил».
Спустившись в дежурку, Максим забрал вещдоки и снова вернулся в свой кабинет. Вставив кассету в видеомагнитофон, он промотал её на начало, затем включил телевизор и, умостившись на ветхом диванчике, настроился на просмотр. Ничего привлекательного, редкие посетители, лениво прохаживающиеся по залу, работница музея, лет сорока, симпатичная, как будто бы случайно, уже раз шесть останавливалась перед объективом в разных ракурсах и каждый раз, бросив томный взгляд в круглое отверстие, медленно удалялась. Через некоторое время зал опустел, затем погас общий свет, а видимость обеспечивал довольно сносно подсвечивающий дежурный ночник.
Полудрёму прервал зашедший в кабинет сослуживец.
– Про чё фильм Иваныч?
– Про любовь.
– Несчастную?
– Безответную.
– Значит, драма. – Порывшись в сейфе и не найдя того, что искал, коллега досадливо шлёпнул себя по бокам. – Драмы не люблю, да что там не люблю, терпеть не могу. И куда оно подевалось… – он тихо ругнулся и скрылся за дверью.
А Максим, поменяв позу на более удобную, приготовился продолжать этот полудрёмный просмотр.
Ночник в музейном зале продолжал гореть ровно, но тускловато для съёмок, зевота всё чаще выламывала нижнюю челюсть, а свинцовые веки, беспардонно опускаясь вниз, тянули за собой всю голову. Но в следующее мгновенье из свернувшегося калачиком сытого и ленивого удава он вдруг преобразился в голодного леопарда, готовящегося к прыжку. Ему показалось, что на экране мелькнула тень. Отмотав чуть назад, Максим проверил подозрение. Так и есть, камера зафиксировала скользнувшую под ней мужскую фигуру. А ещё через пару секунд она беспристрастно снимала весь процесс кражи. Здоровенный мужик в шортах и футболке, абсолютно не скрывая своего лица, спокойно снимал со стены картину. Мало того, спрятав местного значения шедевр в мешок, он оглянулся и самодовольно улыбнулся в камеру. «Ты бы ещё ручкой помахал», – пронеслось у Максима в голове.
Ещё и ещё раз, по давно заведённой привычке, Максим Подосиновиков просматривал кассету, стараясь в каждом новом просмотре отыскать ту, пропущенную ранее, очень важную деталь. Но в этот раз всё оказалось настолько банально и до смешного наивно, что после нескольких просмотров сыщик потерял к видеозаписи интерес. Распечатанное крупным планом лицо подозреваемого он сунул в свою папку.
«Выходит, что дело раскрыто? – рассуждая, Максим Иванович заваривал в кружке чай, то поднимая, то опуская квадратный пакетик дешёвого российского контрафакта. – Установить личность преступника не составит большого труда, это дело техники. И что? Да ничего, получается, что дело действительно раскрыто. Вот бы порадовался за меня Шерлок Холмс, будь он сейчас жив. Однако чем больше думаю об этом деле, тем больше укрепляется чувство, а интуиция меня редко подводила, что всё здесь не так ладно и складно, как кажется на первый взгляд».
Отхлебнув подкрашенного пойла, Максим поморщился и вылил остатки в горшок с каким-то экзотическим растением, название которого он никак не мог запомнить. Вооружившись необходимыми бумагами, товарищ майор решил осчастливить краеведческий музей своим личным присутствием.
В музее не то чтобы обрадовались появлению милиции, однако встречали с надеждой в глазах. Директриса, женщина в теле, заслуженно избалованная мужским вниманием, на время забыв о своём женском начале, встретила сотрудника внутренних дел сухо и по-деловому.
– Здравствуйте, э-э-э…
– Максим Иванович Подосиновиков.
– Ага… Максим?.. Подосиновиков?.. это случайно не…
– Случайно нет. Тот был Подберёзовиков, хотя и тоже Максим.
– Ах, да-да, верно подмечено, и отчества у вас разные.
– К сожалению, мы не родственники. Давайте лучше поговорим по существу дела, про вашу беду, так сказать. Расскажите, что у вас стряслось этой ночью?
– Все сотрудники в шоке, только и разговоров, что об этой краже. А ведь это не вымысел, кража произошла реально, и не просто кража – пропал подлинник ранних голландцев.
– Надо же, подлинник… И что интересно – голландцев. Хотелось бы уточнить некоторые детали. Скажите, эти самые голландцы, они что, действительно настолько ценны, чтобы из-за них идти на преступление?
– О чём вы говорите, это же не просто голландцы, это ранние голландцы, наше музейное достояние, единственный оригинал, остальное – или копии известных мастеров, или местные таланты. Благодаря только им мы выполняем план посещаемости.
– А-а-а… ох, извините, не расслышал вашего имени-отчества.
– Галина Васильевна.
– Галина Васильевна, а не подозреваете ли вы кого-нибудь? Музей у вас небольшой, персоналу – раз, два и обчёлся, все как на ладони.
– Нет, ну что вы. У нас люди работают по двадцать лет и более. Мы все, как одна семья.
– Не спорю, но, знаете, как бывает, – в семье не без урода.
– Нет, товарищ…
– Майор.
– Так вот, товарищ майор, в нашем коллективе уродов нет.
– В таком случае я рад, что у вас здоровый коллектив. Скажите, – Максим достал фотографию, – вам случайно не знаком этот человек?
В директрисе сразу же проснулась женщина, которой женское начало не позволяет стирать из памяти приглянувшиеся образы. Она ещё с минуту полюбовалась, а затем, вернув себе строгий взгляд, ответила.
– Мне знаком этот человек.
– Расскажите о нём всё, что знаете. Сначала – где и при каких обстоятельствах познакомились, а затем… ну и так далее, по протоколу.
– Не буду утомлять вас предысторией, а перейду к самому главному. Как-то раз, кажется, в пятницу, в наш музей, а произошло это ещё год или полтора назад, принесли на сохранение некую домашнюю утварь, найденную на раскопах древнего города, (вы не можете быть не в курсе о наших знаменитых на весь мир руинах). Предполагали, что город этот был основан ещё в двенадцатом веке нашей эры, но теперь-то уж можно с определённой точностью утверждать (доказано разнообразными анализами), что нашему городу как минимум восемьсот лет. Так вот, когда очистили предметы от пыли времён, то на некоторых из них проявились непонятные надписи, которые даже при детальном изучении нашими учёными прочтению не поддавались. Долго мы, то есть они, мучились, но так ни к чему единому и не пришли. Страсти улеглись, интерес поугас, и артефакты, переписанные и классифицированные, перекочевали в хранилище дожидаться лучших времён, если бы не случай. Как-то раз, кажется, тоже в пятницу, на одной из вечеринок – насколько я помню, праздновали чей-то юбилей – разговорилась со мной одна старая приятельница, работающая в настоящее время в университете. Кстати, степень имеет, и не последний человек в руководстве. Ваши дети ещё школьники?
– Давайте лучше про подружку.
– Она всегда была карьеристкой, достаточно взглянуть на неё хотя бы один раз. Я её слегка в этом упрекала, поэтому мы не были близки в дружбе. Но вернёмся к тому памятному разговору.
– Вы знаете, и я не против.
– Начало разговора было натянутым, но потом потихоньку, помаленьку разговорились о том о сём, и, в конце концов, получился вполне приличный никчёмный и ни к чему не обязывающий светский междусобойчик. Так бы мы и разошлись до следующего юбилея, не затронь кто-то из нас тему раскопок. В конечном итоге я пожаловалась на наших учёных мужей, что, мол, не могут прочитать какие-то царапины, а она, в свою очередь, посоветовала обратиться за помощью к этому человеку. – Галина Васильевна прервалась, видимо возродив в памяти безвозвратно ушедшие в прошлое приятные события.
– А дальше… как у вас сложились отношения с этим человеком?
– Вы на что намекаете? Я, между прочим, замужем, хотя и не ношу кольца.
– Я имел в виду деловые отношения.
– О-о-о… деловые отношения у нас складывались как нельзя прекрасно. Он сразу откликнулся на мою просьбу, проявив живой интерес к находкам. Настоящий профессионал, – улыбка Джоконды легла на её лицо. – Эпиграфист, каких ещё поискать.
– Ну и как сработал эпиграфист, пробил брешь в познании недоступной истины?
– Простите?
– Прочитал царапины на горшках?
– Да, работу выполнил быстро, жаль было расставаться с таким умницей. Оказалось, это…
– Как, говорите, его имя?
– Валерий Алексеевич.
– Фамилия?
– Ягужинская.
– Вашу фамилию я знаю, мне бы теперь Валерия Алексеевича узнать.
– О-о-о… у него знаменитая фамилия, просто легендарная фамилия…
– Так назовите её.
– Чапаев.
– Превосходно, осталось только адресом обзавестись.
– Адрес не помню, помню только, что дом на окраине, в спальном районе, зашарпанная такая хрущёвка, зато телефон записан.
– Продиктуйте, пожалуйста.
– 41-91-77.
– Галина Васильевна, спасибо вам за исчерпывающую информацию, а теперь разрешите откланяться и...
– Как-то вы уж очень быстро, Максим Иванович, даже по музею не прошлись, с прекрасным не соприкоснулись, когда вам ещё такая возможность представится? А я бы вас сопроводила.
– Я бы и рад соприкоснуться с прекрасным, да бдительный устав не позволяет.
– Скажите, Максим Иванович, неужели Валерий Алексеевич каким-то образом замешан в этом гнусном деле?
– Пока что как свидетель.
– Что значит пока, а потом что?
– Потом… под давлением неопровержимых улик, может быть переквалифицирован в… не свидетеля.
– Вы меня, не совсем конечно, но успокоили. Я позвоню Валерию Алексеевичу, чтобы он тоже не переживал.
– Нет! Звонить, Галина Васильевна, никуда и никому нельзя, потому что разговор наш является конфиденциальным, и за его разглашение автоматически наступает ответственность по суровой статье нашего Российского уголовного кодекса. Я понятно излагаю?
– Доходчиво.
– Значит, мы поняли друг друга. До свиданья.
– Прощайте.
Выйдя из музея, Максим тут же позвонил по мобильнику в отделение, и, передав информацию оперативникам, озадачил их поиском и доставкой подозреваемого.
Он уже сидел на своём протёртом стуле, когда ввели Валерия Алексеевича. Мужчина пребывал в явном недоумении и лёгком возбуждении, которое читалось в его испускающих молнии глазах.
– Сядьте, пожалуйста, вот сюда, напротив меня.
Максим не торопился начинать допрос, он вообще никуда не торопился, разглядывая сидящего перед ним будущего каторжанина. «Статный мужик (директрису понять можно), только сильно нервничает, но взгляд добродушный, глаза ясные, как небо над головой, и борода ему к лицу, длинные кудри не портят общей картины, а вот футболка та же, что и на плёнке, и шорты совпадают. Передо мною сидит вор, а мне не хочется в это верить. Странные чувства посещают меня перед пенсией. Сейчас бы пива холодного, да вместе с этим добродушным великаном на берег речки, под навес из простыни, и, лёжа на мягком песочке после прохладной водицы, предаваться беседам о таинствах нашего бытия, о загадках природы, о превратностях археологии как науки, о наших предках как о людях разумных. А ведь наши предки, хоть и разумные, но тоже кого-нибудь судили, приговор выносили и, приводя его в исполнение, без сожаления отсекали от основного тела весь разум вместе с головой. Вот и я вынужден буду его посадить, а что делать, закон есть закон, и все улики против него, и придётся ему в ближайшие лет восемь постигать новую науку».
– Для начала давайте знакомиться.
– Обстановка неподходящая для знакомства.
– Я Максим Иванович Подосиновиков, старший следователь по особо важным делам.
– Да-а-а! А не тот ли…
– Нет, тот был Подберёзовиков.
– Жаль, честный был дознаватель.
– Значит, разобрались. Теперь извольте назвать своё имя, отчество и фамилию.
– Валерий Алексеевич Чапаев.
– Чапаев? Это не того ли Чапаева…
– Не исключаю, возможно, я ему какая-то дальняя родня, только вот по какой линии, сказать не могу, не удалось отследить.
– Валерий Алексеевич, вам известно, почему вы здесь?
– Люди в форме объявили мне, что якобы я подозреваюсь в какой-то краже.
– И что на этот счёт вы бы хотели пояснить?
– Всё это происки империалистов.
– Надо же, а я об этой версии как раз и не подумал. Закуривайте, – на стол легла нераскрытая пачка сигарет.
– Спасибо, но я придерживаюсь здорового образа жизни.
– Чистосердечное признание написать не желаете?
– О чём?
– О подвигах ваших.
– Я не Геракл, чтобы писать о своих подвигах.
– А с виду и не скажешь, – Максим Иванович достал из папки фотографии. – Валерий Алексеевич, у нас есть все основания подозревать вас в совершении кражи картины из краеведческого музея. Где вы были этой ночью?
– Как где, дома, конечно.
– Кто-то может это подтвердить?
– Естественно, это может подтвердить…
– Смелее, Валерий Алексеевич, чего вы так стушевались?
– Это может подтвердить любой из моих соседей.
– Они звонили вам или посещали вас ночью?
– Нет.
– У вас прозрачные стены?
– Нет.
– Так как же они могут подтвердить ваше наличие в квартире в течение всей ночи?
– Не знаю, как они могут подтвердить, но, во всяком случае, у меня других свидетелей нет, кроме разве что тараканов, которые проживают у меня без прописки, да ещё мышки, нагло оккупировавшей часть территории.
– Второй раз заостряю ваше внимание на чистосердечном признании.
– Максим Иванович… могу я к вам так обращаться?
– Правильнее будет – гражданин майор.
– Гражданин майор, я не понимаю, что здесь творится, но это бред, понимаете, самый настоящий бред. Я ничего вам больше не скажу и требую адвоката, так, кажется, в фильмах учат.
– Не верьте всему, что показывают по телевизору, гражданин Чапаев. – Максим разложил перед Валерием Алексеевичем фотографии. – Вам это о чём-нибудь говорит?
– Лицо вроде бы моё, а остальное… вероятно, монтаж. Я не эксперт, но подозреваю, сделано профессионально. Хотите дельный совет? Откройте при вашей богадельне фотоателье, доходный бизнес, я отвечаю, правда, деньги невесть какие, зато в конце месяца стабильная премия, а главное, легально и государству налоги.
– Ну что же, есть в вашем предложении рациональное зерно, надо будет на досуге подумать, – договорив фразу, Максим Иванович встал, достал из ящика стола видеокассету, вставил её в магнитофон, включил телевизор и, вооружившись пультом, вернулся на своё место. – Валерий Алексеевич, а что вы скажете об этом монтаже? – Нажав кнопку на пульте, сыщик продолжал, не отвлекаясь на экран телевизора, внимательно следить за реакцией подозреваемого.
А реакция была неподдельная и без всякой наигранности. Сначала зашевелились усы, потом задвигалась борода в районе желваков, а густые брови, сдвинувшись друг к другу, спрятали под собой сверкавшие яростью глаза.
– Откуда это у вас? – прошипел Чапаев.
– Подарок из Африки.
– Но это же неправда.
– Не верите глазам своим?
– Глазам-то я как раз верю, только поверить в эту фантасмагорию не могу. В данном случае мне остаётся только добавить, что и это смонтировано.
– Других предложений нет?
– Надо отдать её на экспертизу.
– Отдадим, если понадобится. Но я-то вот что хотел сказать вам, гражданин Чапаев, а вы постарайтесь донести до своего сознания то, что услышите сейчас от меня. Картина, в хищении которой вы подозреваетесь, имеет историческую ценность, то есть стоит больших денег. Идём дальше. На месте совершения преступления обнаружены потожировые отпечатки пальцев, среди которых, а я больше чем уверен, обнаружатся и ваши узоры. В заключение хочу напомнить о самом убийственном факте – это запись видеонаблюдения, где во всех красках запечатлено преступление, предусмотренное статьёй 164 УК РФ, а именно «хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную, художественную или культурную ценность, независимо от способа хищения», по которой предусмотрен срок лишения свободы от шести до десяти лет и штраф до пятисот тысяч рублей. При сложившихся обстоятельствах у вас остаётся только два варианта. Первый, – вы возвращаете похищенное, пишете явку с повинной, что, несомненно, в дальнейшем смягчит наказание, и до суда спокойненько находитесь под подпиской о невыезде. Вариант второй: я задерживаю вас в порядке статьи 91 УПК РФ, предъявляя обвинение в совершении названного преступления, и выхожу с ходатайством перед судом об избрании для вас меры пресечения в виде заключения под стражу. Что выбираете, Валерий Алексеевич?
– Правду!
– Тогда вот вам правда – статья 46 УПК РФ, ознакомьтесь со своими правами, а пока знакомитесь, подумайте об адвокате, если таковой у вас имеется, но если вы бедны, то защитник будет предоставлен вам государством.
– Мне не надо защитников ни своих, ни государственных, я сам себе китайская стена.
– Это ваш выбор. Сейчас вы подпишете протокол допроса, напишете заявление об отказе от услуг защитника, ознакомитесь с предъявлением обвинения, затем ещё раз придётся подписать протокол в качестве обвиняемого, ну и в изолятор временного содержания. Завтра утром вас привезут в суд, где буду присутствовать и я, а там судья вынесет вам постановление об избрании меры пресечения в виде заключения вас под стражу сроком на два месяца. Ну, а дальше, вы догадываетесь, – скорый, беспощадный, но справедливый суд – и по этапу в колонию.
Следователь подготавливал необходимые бумаги, а Валерий Алексеевич продолжал пребывать в прострации, отказываясь верить в происходящее. Он уже не раз щипал себя за различные места, но каждый раз было больно, и пока, даже не прочитав, Чапаев подписывал протоколы, Подосиновиков тем временем вызвал конвой, и после того как был поставлен последний автограф, обвиняемого увели в СИЗО.

* * *
Отложив книжку, Борис посмотрел в окно. Чтение разладилось, мозги не переваривали входящую информацию, а в душе всё больше и ощутимее росло какое-то неопределённое чувство, от которого почему-то портилось настроение. «Не слишком ли я равнодушен к наследию предков? Прабабушек и прадедушек не знаю, откуда мы ведём свой род, не интересовался, тайну гибели родителей не разгадал, даже странная штуковина, валяющаяся в шкафу – только руку протяни, интереса не вызывает, да и повесть в этой книге без внутреннего наполнения, а значит пустая, чего зря повторять знакомые слова. Эх, где они, эти современные писатели? Грустно без родственников и одиноко, благо что собака есть, последняя родная душа. А вдруг как умрёт? Ну что же, тогда и мне смысла в дальнейшей жизни нет. И то верно, ведь меня на этом свете ничего не держит, даже зацепиться не за что. Зароют во сыру землю, а сверху, на могилке, и всплакнуть некому. Впустую смерть пройдёт, без борща, без блинов, без кутьи и добрых слов по усопшему. Эх, пойти что ли, жахнуть рюмашку горькой, а то и две, чтобы мысли мрачные отогнать?»
Философию прервал Перун. До этого лежавший спокойно, он вдруг навострил уши и, подняв морду, повернул её в сторону двери. Затем подскочил, завилял хвостом и заегозил передними лапами.
– Чего ты встрепенулся, никак, знакомый запах учуял?
Клацнул замок, входная дверь открылась, и пёс, игнорируя команду «сидеть», бросился навстречу вошедшему Николаю. Ничего не оставалось делать, пришлось и Борису подниматься со своего любимого дивана и встречать неожиданно вернувшегося товарища.
– Быстро же ты нагостился, я даже соскучиться не успел.
– Холодная вода есть? – Весь мокрый от пота, с вытаращенными от испуга глазами, Николай дрожал мелкой дрожью, как осиновый листок.
– Эк тебя колбасит, у тебя такой вид, как будто бы ты ежа проглотил морского. – Борис достал из холодильника початую полторашку с квасом. – Чего случилось-то?
– А то и случилось. – Залпом осушив один стакан, Николай налил ещё.
– Ты сильно-то не увлекайся, и не оттого, что мне жалко, просто ангину схлопочешь по-глупому.
– Валерия Алексеевича арестовали.
– Чего?!
– Того! Лапти сплели и под белые рученьки в ментовский воронок.
– Во дела! – Борис тоже замахнул полный стакан квасу. – А тебя за что пощадили и прицепом не загрузили?
– Не успели, схоронился я, а после через чердак ушёл.
– Это как схоронился?
– Под кроватью отсиделся. – Только теперь Николай позволил себе сесть на кухонный диванчик и перевести дух. – То есть отлежался.
– Так, Кольша, давай-ка всё по порядку, и хватит хлебать холодный квас. – Борис отобрал почти пустую бутылку.
– А чего рассказывать-то и по какому порядку, я сам до сих пор толком понять ничего не могу. Сижу, в стрелялку играю, он в библиотеке из книжек выписывает чего-то, и тут, представляешь, вдруг, откуда ни возьмись, фараоны изо всех щелей. «Стоять, лежать, руки за спину, лицом к стене, всем строиться, выходи по одному!» Я, как услышал знакомые позывные, тут же под кроватью оказался, не прошло и секунды.
– Отменная у тебя реакция.
– Когда его увели, то и я не стал задерживаться, сразу же к тебе.
– Хвоста не было?
– Хвоста?.. Вот чего не видел, того не видел. По-моему, не было.
– А обвинение профессору какое выдвинули?
– Он не профессор.
– Какая сейчас разница? Так чё ему предъявили?
– А я знаю?
– Не расслышал, что ли?
– И не слышал, и не видел, всё произошло очень быстро.
– Хочешь пожевать чего-нибудь? Со страху всегда жор нападает, а я как раз супешник рыбный сварганил из консервов.
– Мне бы ещё холодненького глоток.
– Обойдёшься. Сразу много жидкости нельзя. Лошадей после скачки и то ограничивают, а ты вообще ещё жеребёнок.
– А картошки жареной нет?
– Нет, только суп с ржаным хлебом.
– Ну если только с ржаным…
Пока Николай уплетал рыбный супчик, Борис обдумывал создавшуюся ситуацию. «То-то у меня с утра паршивое настроение было. Видать, есть во мне что-то такое, экстрасенсорное, раз смог предчувствовать беду».
– Ну как «рататуй»?
– Кто?
– Суп, говорю, как, понравился?
– Знатная похлёбка. – Без лишних слов Николай вымыл за собой посуду и вытер стол.
– Что же нам теперь делать-то, а, Коля-сан?
– Борь, а вдруг Валерий Алексеевич действительно террорист, скрывающийся в подполье, а выдаёт себя за учёного?
– Ежовый яд тебе на мозги подействовал, разжижение началось. Сам-то понял, что ляпнул?
– А чё, всякое же может быть, ведь мы его совсем не знаем.
– Точно, а бомбы он книгами начиняет, для более эффективного поражения. Коля, береги мозги смолоду, не глотай всё, что под руку попадёт.
– Береги не береги, а менты просто так на голову не сваливаются.
– Тоже верно.
– Хотя бы узнать, за что его повязали, а там и стратегию выработать недолго.
– Кольша, ты где таких слов нахватался – стратегия, выработать, а тем более недолго?
– Не знаю, как-то само на язык подвернулись.
– А знаешь, самое парадоксальное состоит в том, что ты прав. Действительно, нам надо сначала узнать, где его содержат, потом, какое предъявили обвинение, а затем, как ты и предлагал, выработать стратегию для его вызволения.
– Держат его на киче.
– Ну ты-то откуда знаешь?
– Мне ли не знать?
– Ах, да, извини, запамятовал, это же «твои университеты». Значится так, первый пункт мы, благодаря совместным усилиям, выполнили – вычислили местонахождение, теперь пункт второй – в чём его обвиняют.
– Борь, давай второй пункт пропустим, не будем на нём зацикливаться и перейдём сразу же к последнему.
– К последнему, говоришь, ну что же, ты, как всегда, на высоте, Коля-сан. К третьему так к третьему. Какие будут предложения?
– Позвоним Степаниде, посоветуемся, а вдруг у неё папа генерал.
– Согласен, позвонить надо, но только не Степаниде. Мобильника моего случаем не видел? Борис бегло осмотрел кухню, затем направился в свою комнату.
– А кому мы будем звонить?! – крикнул ему вслед Николай.
– Королеве Марго.
Из комнаты доносилась негромкая речь, разобрать которую было невозможно, а через пару-тройку минут возвратился Борис с хитрым прищуром и довольной гримасой на лице.
– Собирайся, Николай, поедем, Николай, к королеве, Николай.
– К твоей начальнице?
– К ней, к родимой.
– Обещала помочь?
– Есть кое-какие варианты, оказывается, не всё так безнадёжно, как кажется на первый взгляд.
Ободрённые и окрылённые вновь открывшимися обстоятельствами, друзья-товарищи весело шагали по проспекту, отпуская по любому поводу колкие шуточки да прибауточки.
В кабинет директрисы Борис зашёл один, Коля остался внизу рассматривать машины.
– Здравствуйте ещё раз, Маргарита Сергеевна.
– Проходите, Борис Брониславович, присаживайтесь, – она указала на кресло, стоящее напротив. – Спешу вам сообщить, пока вы шли ко мне, я уже успела кое-кого обзвонить, и вот что у нас получается. Дело по вашему Чапаеву очень серьёзное, и срок он может отхватить довольно приличный, а также штраф. Инкриминируют ему кражу «голландцев» из нашего музея, которую он совершил этой ночью. Картину возвращать не хочет, и поэтому его определили в СИЗО.
– Он не мог выкрасть картину этой ночью, потому что всю ночь пробыл дома, это я знаю наверняка.
– Откуда такая уверенность?
– Как раз в эту ночь Николай оставался у него погостить.
– А что он там делал?
– Помогал с ремонтом. Там у него несчастье случилось, стёкла в окнах повылетали и обои трещинами пошли, а в довесок, – нашествие мышей.
– Как же так всё сразу-то?
– Дом усадку дал, вот его и перекосило.
– Получается, что его подставили?
– Выходит, что так.
– Но кому это нужно, чью дорогу он перешёл?
– Загадка, на которую пока нет ответа.
– Самое большее, что можно сделать, это выпустить его под подписку о невыезде.
– Это даже больше, на что можно надеяться. Главное – не за решёткой. Пока суд да дело, есть время провести своё расследование.
– Маленький нюанс: это будет стоить некоторого количества денег, причём не малого количества.
– Это сколько?
– Думаю, тысяч в десять уложимся.
– Долларов?
– Тугриков.
– Ничего себе, маленький нюанс с немалым количеством. – Борис почесал затылок. – А-а-а… плевать, десять так десять, возьму кредит.
– Я тоже так думаю, что ради друга и пострадать не грех.
– А он мне как раз и не друг.
– Родственник?
– Да практически никто, мы только вчера познакомились.
– Прости, может быть, я что-то неправильно понимаю, но ты собираешься выложить десять тысяч зелёных за первого встречного?
– Ну что ж делать, раз другого выхода нет?
– А у него у самого разве нет денег, ну хоть сколько-то?
– О чём ты говоришь, ну откуда у честного российского учителя деньги?
– А ты спрашивал?
– Как-то к слову не пришлось, мы всё больше о науке да об её проблемах.
– Ладно, Борис Брониславович, иди домой и считай, сколько у тебя там в кубышке наличности, а об окончательной сумме я перезвоню позже, когда подробнее всё узнаю.
Не дав Николаю насладиться внутренним убранством внедорожника, Борис вытащил его оттуда, и, попрощавшись с коллегами и увлекая за собой подростка, покинул салон. Объяснение происходило на ходу, и к тому времени, когда они подошли к дому, общий план последующих действий был выработан. Хотя на самом деле никакого плана и не было, просто надо было сидеть у телефона и ждать новых сообщений.
Придя домой, Борис сварил, как он это умел делать, кофе и, расположившись на диване, включил телевизор. Показывали какой-то затёртый до дыр сериал. Пройдясь по программам, он выключил его, как нечто бесполезное.
– Кольша! – вдруг ни с того ни с сего вырвалось у Бориса. – А чего ты там делаешь?
– Дрессировкой занимаюсь, – донеслось из соседней комнаты.
– Это кто ж кого дрессирует?
– Глупый вопрос.
– Ну не скажи, не скажи. Слышь, сродственничек Запашных, ты бы сбегал наверх да предкам своим показался, а то, небось, переживают, извелись все, места себе не находят.
– А их сейчас всё равно дома нет.
– А и где же они?
– На посту возле пивнухи.
– Кольша, а помнишь, ты хотел Степаниде позвонить?
– Ну, хотел.
– Так ну и звони, сейчас как раз самое время, а то девушка, понимаете ли, ждёт, а он тут, понимаете ли, дрессируется, непорядочно, понимаете ли, так обходиться с друзьями.
– Попозже позвоню.
– Эгоист ты, Николай Васильевич.
Вместо ответа тишина, но недолго, через минуту вбегает Колька, губы плотно сжаты, глаза сощурены в тонкую щелочку, а из ноздрей вырывается шумное дыхание.
– Кто это эгоист?
– Не пыхти как паровоз, кроме тебя здесь только собака, так что мог бы и догадаться.
– Ах, вон оно как, я, ко всему прочему, ещё и тупой?
– Нет, ты самокритичный эгоист.
– Пусть так, пусть я эгоист, пусть тупой и самокритичный, но зато… но зато… а ты-то тогда кто?
– Я Макаренко – лучший друг беспризорников и трудновоспитуемых подростков.
– Какой ещё Макаренко?
– Который Антон Семёнович.
– Ты не Макаренко, ты этот… ну… как его… да ну тебя! – Коля рубанул рукой воздух и убежал в другую комнату.
– Так ты будешь звонить Степаниде аль нет? – Борис прислушался и вдруг довольно улыбнулся. Он услышал шлёпающие шаги в направлении кухни, затем характерный звук снимаемой трубки, после чего акцентированные удары по кнопкам телефона и через паузу обречённый возглас – «Алё!».
Сначала Николай разговаривал с явной неохотой, выдавливая из себя каждое слово, но затем потихоньку, помаленьку разговорился, и вот он уже шутит и смеётся, а от прежнего психоза не осталось и следа.
Пока на кухне звучали телефонные трели, Борис достал деревянную шкатулку, в которой хранились документы и деньги, вынул заначку и тщательно, на два раза, пересчитал купюры. Оказалось не густо, всего три тысячи, если пересчитать на долларовый эквивалент. «Да-а-а, браток, если чуда не свершится, то тащить тебе, товарищ Чапаев, всю десятку без права переписки от звонка до звонка».
Не успел Николай положить трубку, как телефон тут же зазвонил. Звонила Маргарита, и Николай, приглашая Бориса, показывал ему знаками, что на том конце его начальница. Теперь уже Борис равнодушно и безучастно выслушивал трубку, отвечая короткими «да» или «нет», затем он произнёс слово «три», но спустя минуту и он начал меняться в лице, а к концу разговора даже пытался шутить.
– Кольша! – Борис довольно потирал руки. На его крик вместе с Колей появился и Перун.
– Что случилось?
– А не сбегать ли тебе, друг мой Колька, за тортиком, нет, лучше за тортищем?
– Королева нашла безденежный вариант?
– Кое-что в этом роде.
– Ну, тогда и я не против сладенького. Давай деньги, мы с Перуном быстро слётаем.
– Нет, Кольша, сбегай один, неохота мне опять ему лапы мыть. А пока ты ходишь, я чайник на огонь поставлю, заварку свежую заварю.
– Чайник ставить рано.
– Почему?
– Степанида обещалась подъехать.
– Точно подъедет или только обещала?
– Точнее не бывает.
– Тогда вот тебе ещё денег, да чтоб размер у торта был как надо, и чтоб крема на нём немерено. А чайник я всё-таки поставлю, потому что чай у меня настоящий листовой, это вам не какая-то труха в бумажечке, ему ещё настояться необходимо. Вот так-то, воспитатель животных.
Минут через пятнадцать в холодильнике дожидался своей очереди большущий торт, на столе в центре стоял пузатый фарфоровый заварник, укутанный полотенцем, а вокруг него –приготовленные три комплекта из родительского чайного сервиза с вложенными в них ложечками.
Не прошло и получаса, как пришла Степанида. Увидев на радостных лицах друзей уверенный оптимизм, она тут же успокоилась, выкинув из головы остаток тревоги, мучивший её всю дорогу.
– Мальчики, девочки, где будем разговляться?
– Как где? – Коля уже полез было за тортом, но остановился.
– Ой, а я не знаю, наверное, на кухне, ведь там сподручней.
– Нет, мои юные друзья, лёгкое счастье – это не для нас. Мы пойдём тернистым путём и организуем веселье в самой большой комнате, а значит, в моей спальне. Разделимся на группы. Моя группа подготавливает площадку, то бишь стол, посадочные места и тихим фоном музыкальное сопровождение, а вам, мальчики и девочки, всё остальное – готовка, сервировка и увлекательная беседа. Задача ясна?
– Да, – хором прозвучало в ответ.
– Тогда разбежались.
Общее дело, объединяющее людей не хуже, чем беда, заставило всех на какое-то время забыть о проблемах насущных, отдавшись без остатка этому короткому, но увлекательному занятию. Когда последний штрих на журнальном столике был обозначен и кусочки торта, свисая своими острыми углами за край блюдца, приготовились принести себя в жертву ради общего веселья, Борис громогласно объявил:
– Дорогие друзья, прежде чем мы пойдём на посадку, позвольте, от себя лично, пару слов. Возражения есть? Если нет, то спасибо за оказанное доверие. В это лихолетье, свалившееся на нас внезапно, как зима в декабре, мне приятно сознавать, что мы всё ещё в состоянии забыть о превратностях судьбы и заставить себя немножечко побыть счастливыми. – Речь, так долго конструировавшаяся в его мозгу центростремительными нейронами, закончилась до обидного быстро. Бурных оваций не последовало, но некоторые преданные слушатели продолжали внимательно ждать. – Вот вы и услышали всё, что у меня с утра копилось на душе. А теперь вперёд, занимаем приготовленные для нас лучшие места.
Степанида с Колей застолбили себе мягкие места на диване, Борису пришлось довольствоваться старым жёстким креслом, принесённым из бабушкиной комнаты, а вот собаке достался круглый коврик ручной, опять же бабушкиной, работы. Возражений ни с чьей стороны не последовало, а это означало, что все остались удовлетворены, и как могло быть иначе, если они могли без проблем, не в ущерб другому, дотянуться до своего куска. Уплетая за обе щеки свою первую долю пирога, никто не проронил ни слова, и только на втором заходе Николай наконец вспомнил то, о чём хотел спросить.
– Борь, так чё сказала королева?
– Какая королева? – Степанида даже отложила недоеденный кусок.
– Да есть тут у нас особа, к которой Борис Брониславович не равнодушно дышит.
– Ой, как интересно. А почему её нет за нашим столом?
– Ей по королевскому статусу не пристало.
– Послушай-ка, Николай Васильевич, а тебе не кажется, что ты взваливаешь на себя не ту штангу? Смотри, как бы пупок от натуги не развязался.
– А я что… я ничего… нет, если я вру, то ты так и скажи, а извинение за мной не заржавеет.
– Нет, такого я сказать не могу.
– Тогда и мне извиняться нет необходимости.
– Всё, Николай, покончили с этим. Стеша, как тебе торт, вроде свежий?
– Ваш торт просто объедение!
– Спасибо Николаю Васильевичу, он выбирал.
– Да ладно вам. – От смущения Колины щёки покрылись лёгким пурпуром.
– Теперь о волнующей нас проблеме. Докладываю, чем по страшному секрету поделилась со мной королева Марго. Оказывается, она нашла-таки нужных людей через своего… этого… ну, в общем, не важно. Главное, что нашла, а это дорогого стоит, теперь будет легче правду искать. И ещё хочу представить вам одну грань, которая открылась в её, закрытом от посторонних глаз, характере. Ты, Стеша, не в курсе, а вот Николай знает, что у меня не хватало денег на взятку, да и занять не у кого, разве что кредит, так вот она добавила большую часть из своих запасов. Завтра, сразу после обеда, Валерия Алексеевича выпустят под подписку о невыезде. Если хотите, то поехали со мной встречать без вины виноватого.
Степанида по своей привычке захлопала в ладоши, а Николай, с криком подскочив с дивана, представил, как будто он скачет на коне и рубит воображаемых врагов воображаемой шашкой.
– Справедливость восторжествовала! – кричал Николай, размахивая руками.
– Дорогая оказалась справедливость.
– Борь, не будь скупердяем, да ради такого человека… ведь ты даже не знаешь, какой он!
– Куда уж нам, мы же с ним всю ночь «косынку» не раскладывали.
– И, между прочим, зря не остались, столько интересного бы узнали.
– Коля, а расскажи, о чём вы беседовали с Валерием Алексеевичем.
– Вот-вот, для Степаниды это будет интересно и познавательно, как-никак одного поля ягодка, а для меня так себе – обыкновенный порожняк, ещё одна вариация на утопическую тему. Нет, я не против самого Валерия Алексеевича, мне он как человек очень даже симпатичен, но, простите, заниматься тем, от чего никакого проку, и в кармане, как говорится, не прибавится, и на стол не поставится, одно лишь моральное удовлетворение, я лично не готов. И как только об этом подумаю, меня сразу же подмывает спросить всех землекопов от науки, напрямую и без всяких там итальянских подходов, извините господа-товарищи, а кто пахать-то будет? Хватит тратить народные деньги в никуда. Лихо, понимаешь, пристроились – что-то непонятное выкапываем, зато реальное умело закапываем.
– Между прочим, Валерий Алексеевич денег у государства не берёт, а исследования проводит на свои кровные.
– Верю тебе, Николай, как никому верю, – Валерий Алексеевич не берёт и хороший он человек. Но вся беда в том, что он один такой альтруист, а остальная чёрная сотня что делает? Берёт, и не просто берёт, а хапает всеми частями своего тела, но при этом, что самое паскудное, делает вид, что этот харч достаётся ей огромным непосильным трудом, можно сказать, кровью и потом.
– А не надо мешать всех в одну кучу, и потрудитесь, Борис Брониславович, в следующий раз отделять зёрна от плевел.
– Ого, чего мы знаем! – Борис даже захлопал в ладоши. – Видишь ли, Кольша в чём тут заковырка, дело в том-то, что бочку мёда можно испоганить одной ложкой дёгтя, а вот в бочке дёгтя ложка мёда тут же становится дёгтем.
– Коля, и вы, Борис, давайте не будем нервничать, а то опять сейчас как разойдётесь, так и ругаться начнёте.
– Ругани не будет, было бы из-за чего.
– Вот и славно. Хотите, я вам ещё кусочек отрежу?
– Спасибо, Стеша, но я действительно насытился сладким.
– А тебе, Коля?
– Только совсем небольшой.
– А что это ты, Кольша, прервался, куском себя соблазняешь? Не позднее как минуту назад, ты воспылал желанием открыть нам глаза и показать очередную Америку, по которой мы, оказывается, ходили, но не замечали, и будь, пожалуйста, последователен в своих действиях, когда начнёшь рассказывать про неё, про ту, которая валяется у нас под ногами и которую мы топчем, не задумываясь.
– А я и не отказываюсь.
– Ну так давай.
– И дам!
– Давай, давай.
– И дам!
– Мальчики! – Степанида шлёпнула ладошкой по столу.
– А чего он перебивает, с мыслями не даёт собраться? Только, понимаешь, сосредоточишься, настроишься на позитив, так он тут как тут – вя-вя-вя да вя-вя-вя, – вякает что ни попадя.
– Он больше не будет. Правда, Борис?
– Поклясться не могу.
– Коля, ну начинай уже, мне жуть как интересно, только попрошу – сначала и поподробнее.
– Хорошо, только пусть он не перебивает.
– Он постарается.
– Значится так… про окно я рассказывать не буду, это к делу не относится, да и никому не интересно. – Николай промочил горло остатками чая, крякнул в кулак, как подобает заправскому лектору и, важно оглядев свою аудиторию, продолжил: – Сели мы ужинать, поздно, правда, зато подготовились достойно. Сварганили себе макароны по-флотски с ржаным хлебом, гречневую кашку с молоком и чуть-чуть сахару туда, но без хлеба, а на десерт чай с лимоном под медовые тульские пряники. Даже сейчас, как вспомню, так дух и захватывает. Присели мы, стало быть, к столу, да как нажрались… ой, то есть, как наелись, ну прям от пуза, и, конечно же, нас сразу потянуло на разговор. Как всё-таки чертовски приятно философствовать на сытый желудок. А началось всё просто: что-то мне вдруг ударило в голову, и я спросил: «Валерий Алексеевич, скажите, а чей язык самый древний?» – На что он мне тут же без запинки ответил: «Русский». – «А откуда вы это знаете?» – продолжаю я расспрос. – «А мне, – говорит, – камни об этом рассказали».
– Камни, Кольша, не умеют разговаривать.
– Вот и я ему то же самое, а он в ответ только смеётся. «Ты прав, Николай, камни не разговаривают. Но стоит прочертить на них какое-нибудь слово, знак или чёрточку, как они тут же начинают голосить, не переставая, миллионы лет, пока не превратятся в пыль. И только тот, кто способен слышать зов камней, сумеет прочитать послания предков, дошедшие до нас из далёкого прошлого».
– Надписи на камнях лучше всего сохраняются, это правда, после них только рисунки в пещерах, тут я с Колей согласна.
– Камни могут рассказать многое и о себе и о цивилизациях, которые их использовали в тех или иных целях. На свете много камней, и в нашей стране их предостаточно, и в Европе навалом. С надписями и без, в виде людей и зверей, или просто обработанные под геометрические фигуры, и все они ценны безмерно. Много надписей прочитано, но многие так и остаются непознанными. А почему, почему их не могут прочитать, и неужели это невозможно? Не будем далеко ходить, до египетских пирамид мы ещё доберёмся, а оглянемся вокруг себя. А что вокруг нас? Правильно, Россия и Европа, где этих непрочитанных камней – лопатой не перелопатить. Пожалуйста, господа учёные, читайте и людям расскажите, что сто тысяч лет назад хотели передать нам предки, выдалбливая знаки на камнях. Но учёные почему-то не желают разгадывать ребусы, а может быть, просто не могут. Хотя и среди них есть головастые, как на Западе, так и у нас, которые в какой-то момент начинают догадываться, как же всё-таки следует ларчик открывать. Но тут уж учёная мафия начеку, мафия не спит, мафия бдит, и тогда для догадливых начинается совсем другая жизнь – отлучение от науки, безвестность и забвение, а иногда, для самых непокорных, несчастный случай со смертельным исходом. Так было во все времена. Человека, тем или иным образом, остановить можно, но вот развитие науки – никогда, и…
– И здесь уже поговорка «никогда не говори никогда» не пролезает. Но я тебя перебил, извини, Кольша, продолжай, пожалуйста.
– В тонкостях, как расписывал мне Валерий Алексеевич, я рассказать не смогу, но главное запомнил чётко. Самые древние надписи на территории современной России и Европы, будь то в пещерах или на камнях, читаются нашими знаками… этими… ну, как их… Стеша, подскажи.
– Руническими знаками?
– Вот-вот, в самую точку.
– Коля, ты сказал, «самые древние», но древность – понятие растяжимое. Пятьсот, тысяча и две тысячи лет назад – это всё древность. Где тот порог, за которым наступает та самая древность?
– Не знаю, Стеша, и точно сформулировать понятие древности не смогу. Но Валерий Алексеевич показывал мне картинки животных, заснятых в пещерах Франции. Этим наскальным изображениям по меньшей мере тридцать – тридцать пять тысяч лет, а то может быть и старше. А теперь я задам вам незамысловатый вопрос, который он, в свою очередь, задавал мне. Зачем люди рисовали животных на стенах пещеры, у них что, жрачки было заготовлено на целый год вперёд и им больше как реализовать себя в искусстве делать было нечего? Что за напасть заставляла их лезть на стены? Степанида, вопрос скорее к тебе, ведь ты у нас по этому делу единственный специалист.
– Их могли нарисовать как неандертальцы, так и кроманьонцы, заселявшие Европу в те времена, но вот что их сподвигло на творчество, я так с ходу сказать затрудняюсь.
– А я тебе подскажу. Валерий Алексеевич говорил, что гомо сапиенс сорок тысяч лет назад не то что рисовать, он говорить-то толком ещё не умел.
– Ничего себе подсказочка.
– Это ещё чего. Вот тебе подсказочка номер два: как надо так изловчиться, чтобы на высоте пяти метров и более без приспособления чиркать угольком? Вприпрыжку это, знаете ли, не сделать, тут хоть и немудрящие, но кое-какие строительные леса да потребуются, а также освещение, ведь вслепую даже в наше время не рисуют, но, как оказалось, а на это указывают официальные источники, на потолке следов копоти нет, да и самого кострища тоже не обнаружено.
– А что на это ответил сам Валерий Алексеевич?
– Ничего. Он сказал, чтобы я для начала сам пошевелил мозгами некоторое время.
– Допустим, это не кроманьонцы, а тем более не неандертальцы, тогда напрашивается резонный вопрос: кто это сделал?
– А вот тут уже я тебе отвечу.
– Да, ну.
– Век воли не видать.
– И кто же?
– Умные люди.
– Естественно, не дураки, это я и сама бы поняла.
– Поняла, да недопоняла. В картинках животных, а также людей зашифрован текст вот этими самыми знаками, про которые ты мне говорила.
– Руническими….
– Да, я вспомнил, Валерий Алексеевич называл их – руны Макоши.
– И что же в этих картинках было зашифровано?
– Многое. Например, как называется животное, как и когда его нужно ловить и для каких целей, а если убивать, то как сохранять мясо, а также куда приспособить шкуру, если таковая нужна, ну и так далее.
– Неужели всё это можно прочитать?
– Рунами Макоши можно, а вот другими не получается, ведь никто до сих пор так и не прочитал эти надписи. Правильно?
– Наверное, до этого ещё никто не додумался.
– Да в том-то и дело, что додумались, только ничего у них не вышло, потому что не теми рунами пользовались. Но я также не исключаю, это со слов Валерия Алексеевича, что они пробовали пользоваться и нашими рунами, и у них наверняка получилось, потому что обязательно должно было получиться, ведь не глупые же люди, учёные всё-таки, но об этом… почему-то молчок, рот на крючок – и никому ни слова.
– Но зачем им было скрывать свои результаты?
– Глупая, тогда всем придётся признать тот факт, что на территории всей Европы жили люди, говорившие на русском языке. Представляешь, какой удар по их научной репутации. Теперь придётся переписывать все учебники и вымаливать себе пенсию за прошлый бесполезный труд.
– Интересная гипотеза, но у меня возникает вопрос, откуда люди, говорившие на русском языке, пришли на территорию современной Европы и России?
– Откуда, говоришь?
– Да, откуда?
– Да ниоткуда, они всегда жили на этой земле, расселяясь по планете, и только в чрезвычайных ситуациях, во время оледенения, совершали массовый исход на юг, но потом снова, так же, как и птицы, летящие на север, возвращались домой. Это всё не мои слова, как ты понимаешь, а Валерия Алексеевича, которые я стараюсь передавать дословно.
– А вот тут-то я вас и огорчу.
– Кого это нас?
– Тебя и Валерия Алексеевича.
– Интересно, это чем же ты сможешь нас огорчить?
– А тем, и это тоже научно доказано, что расселение кроманьонцев (людей разумных) происходило из центральной Африки, где и проживала та первая мать, названная впоследствии Евой. А это доказывает, что?..
– Это доказывает только то, что учёные тоже могут ошибаться.
– Хорошо, учёные ошибаются, но как быть с митохондриальной ДНК?
– С кем?
– Не с кем, а с чем.
– С кем было бы лучше, а вот с чем – вообще глухо.
– Так как насчёт митохондриальной ДНК?
– Ты так смачно произносишь название этой ДНК, тебе, наверное, нравится это слово?
– Не скрою, есть немного.
– А вообще-то нечестно задавать мне вопросы, на которые я, и ты об этом прекрасно знаешь, не могу ответить, так как не обучен этой грамоте. Однако помню, что Валерий Алексеевич упоминал и про Африку, и про всех тех голодных и безоружных людей, если не ошибаюсь, их было около двухсот человек, которые, якобы начали великое заселение Земли. Он, конечно же, ещё упоминал много всякого разного про этих переселенцев, и мне невозможно за один раз всё запомнить, но одну фразу забыть не могу, она въелась в мою память намертво. Твоё право, говорил он, всё подвергать сомнению и доказывать свою точку зрения.
– И я с ним согласна.
– Так вот, раньше люди тоже верили, что Земля плоская, а кто сомневался, того объявляли еретиком и просто отрубали башку.
– Ну, ты нашёл с чем сравнивать, тогда наука только начинала развиваться и в неё мало кто верил.
– А сейчас, думаешь, верят, вон, спроси у Бориса, чего далеко ходить, – Коля развернулся, и его взору предстала картина, достойная более подробного описания.
Напротив них в кресле спал Борис. Но спал он не просто так, как все нормальные люди (пустив тело на самотёк), нет, наоборот, он сидел глубокой посадкой, закинув ногу на ногу, спину и голову держал ровно по вертикали, локти его опирались на подлокотники, в одной руке он держал чайную ложку, а в другой блюдечко с остатками торта. Складывалось такое впечатление, что сон застал его неожиданно, сотворив скульптуру сидящего на троне правителя с державой и скипетром в руках.
– Тс-с, – Коля приложил палец к губам, – разговариваем вполголоса, а лучше перейдём на кухню.
– Правильно, не будем ему мешать.
– Надо забрать у него блюдце, а то, не дай бог, дрыгнется, и все остатки на себя.
– Ни в коем случае делать этого нельзя, потому что нарушится гармония.
– Тогда уберём хотя бы торт с блюдца.
– Опять же нельзя, нарушится равновесие.
– И что теперь, так и оставим его в таком положении, бросив на произвол судьбы?
– Придётся рискнуть, другого выхода нет.
Осторожно, без малейшего скрипа, ребята приподнялись с дивана, развернулись каждый в свою сторону и только сделали первый шаг, как услышали баритон, исходивший явно не из телевизора.
– Не могу не поддержать Николая. Есть науки точные, такие, например, как математика, физика, химия, где теорию можно проверить практикой, то есть экспериментально, а есть субъективные, такие как литература, искусство, философия, история и, как ни крути, археология, в какой-то её части, где воссоздать картину прошлого до верного невозможно. Свидетели тех событий давным-давно поумирали, а поэтому и спросить не у кого, чтобы можно было бы подтвердить или опровергнуть правоту той или иной теории.
– Так ты не спал?
– Честно говоря, нет.
– Зачем тогда закрыл глаза?
– А что, разве я должен держать их открытыми?
– Не должен, но мы подумали, что ты спишь.
– Глаза я закрываю специально: во-первых, для обострения восприятия, а во-вторых, из-за неумения делать ими умное выражение.
– Что-то раньше я в тебе такого не замечал.
– А чего на вас таращиться, мы же не влюблённые, в конце концов.
– Знаете, – Степанида вдруг встрепенулась. – Я поеду домой, пора мне. Спасибо вам за торт, очень был вкусный, но у меня ещё дел… – Она резанула себя по горлу ладошкой.
– Куда ты заторопилась так рано?
– Нет, Коля, пора и честь знать, пойду я. Встретимся завтра, если вы не против, только скажите, во сколько и где.
– Смотри, Степанида, выгонят тебя с работы за прогулы, а я себе этого не прощу, да и Николай тоже будет страдать.
– Ничего, на завтра подменюсь.
– Есть кому подменить?
– Подруга, мы с ней вместе работаем и учимся в одной группе.
– Тогда мы спокойны. Кольша, запиши даме адрес и время укажи. Не забудь что у них обед с часу до двух, так что встречу назначим на час, чтобы с запасом и не разминуться.
Больше Степаниду уговаривать смысла не было, и она, забрав листок, который кое-как отыскали в квартире, ещё раз поблагодарив друзей, ушла.
– Николай Васильевич, вы, как самый умный, убираете со стола и моете посуду, а я беру четвероногого товарища – и на прогулку.
– Я уберу и помою, только не уходите без меня гулять.
– Ладно, так уж и быть, уговорил, ты тащишь стеклотару на кухню, а я её быстренько вымою.

* * *
Лязг железной двери всколыхнул вяло текущий быт арестантов, и в открывшийся проём, расколов тишину камеры, ворвался звучный приказ охранника: «Чапаев, на выход!»
Как ждут праздника на воле, так и в изоляторе любое событие – это повод развлечься, отогнав на время гнетущие думы. Камерный муравейник тут же пришёл в движение, и со всех сторон посыпались дружеские напутствия:
– Комдив, шашку не забудь, будет чем перед следаком отмахиваться.
– Братва, а где его бурка с папахой, кто видел?
– Там же, где и конь вороной.
– Это где?
– Где-где, в реке.
– Что за река?
– На Урале есть такая река, Урал называется. Потонули они, несчастные, не выстояв в кровавых разборках с белогвардейской нечистью. А он, значит, выплыл. Да и выглядит неплохо для соратника Ильича. А если судить по фильму, так он потонул, застигнутый вражьей пулей. Врут коммунисты, всегда врут. Не дрейфь, Чапаев, будут расстреливать во второй раз, пой «Интернационал», так легче помирать истинным борцам за всенародное счастье.
Соблюдая все положенные процедуры, охрана привела Валерия Алексеевича в комнату для допроса, где его уже поджидал незнакомый ему человек. Странного вида тип представился как адвокат, предоставленный государством. Одет он был в мятый, как будто в химчистке его забыли прогладить, грязно-серый костюм, явно на пару размеров больше, оттого и висевший на нём мешком. Бледное лицо, худое, остроносое, с маленькими глазками, рыжей козлиной бородкой и чёрными проволочными усами, вызывало удивление и лёгкое отторжение.
– Присаживайтесь, Валерий Алексеевич.
– Можно и присесть, почему бы и нет.
– Поговорим начистоту.
– И по душам?
– Боюсь, по душам не получится.
– Хорошо, переживу и эту утрату.
– Как я понял из вашего дела, то свидетелей у вас… увы, нет?
– Нет, они как раз есть… но в то же время их как будто бы нет.
– Так есть или нет?
– Теперь, по прошествии некоторого времени, их, видимо, уже точно нет и не будет.
– Вы не хотите предъявлять своего свидетеля, чтобы его не скомпрометировать?
– И его тоже. Товарищ адвокат, давайте навсегда забудем про свидетеля, а будем исходить из худшего.
– Верните картину, и вам зачтётся. Отделаетесь минимальным наказанием, а то и вообще избежите его.
– У меня нет картины.
– Заберите у того, кому передали. Назовите фамилии, имена, адреса, и я всё улажу.
– У меня нет картины, потому что я её не воровал.
– Вы знаете, Валерий Алексеевич, я почему-то вам верю.
– Слабое утешение в моей ситуации.
– Валерий Алексеевич, при обыске вашей квартиры был обнаружен и приобщён к делу вот этот снимок, – адвокат положил на стол фотокарточку с изображённой на ней пирамидой. – Что вы можете пояснить?
– Ах, эта… да это… эту фотографию мне… – Но тут учёного как будто током ударило, и он вдруг по-другому посмотрел на этого странного и совсем не похожего на адвоката человека. – А при чём тут фотография?
– Дело в том, что она проходит по другому уголовному делу, и чтобы вам опять не попасть впросак, мы совместными усилиями заранее выработаем линию защиты и подготовим остальных, проконсультировав их в нужном направлении.
– А вы что, принимали участие в обыске?
– В некотором роде.
– Это в каком же таком роде?
– Валерий Алексеевич, давайте я буду задавать вам вопросы, а то мы, по вашей милости, далеко не продвинемся.
– Слушай, как там тебя, адвокат хренов, или ты сейчас же говоришь, кто таков и с какой целью сюда припёрся, или я, а мне, по-видимому, терять уже больше нечего, аккуратно ломаю тебе шейный позвонок, а всем скажу, что ты сам упал случайно.
– Берегите нервы, гражданин Чапаев.
– А ты береги свою шею, – Валерий Алексеевич подскочил с табуретки и уже протянул было руку, чтобы ухватить подозрительного типа за горло, как вдруг сам, в то же самое мгновенье, ощутил на своей шее чью-то железную хватку.
Как показали дальнейшие события, опрометчивость в действиях со стороны учёного чуть не стоила ему жизни. Не успел он и глазом моргнуть, а его ноги уже оторвались от пола, и чем выше его поднимали, тем труднее становилось дышать.
«Боже, какая худая и костлявая у него рука, и откуда только силища такая?» – это первое что пришло в голову подвешенному и прижатому к стенке несчастному академику. Потом он почувствовал удар в область печени, затем пронзающую всё тело нестерпимую боль, и всё вдруг разом пропало, как будто одновременно с выключенным светом ушло сознание.
Так же внезапно, как пропало сознание, так оно и вернулось вместе с памятью и ясностью ума. Валерий Алексеевич открыл глаза и, оглядевшись, понял, что лежит на полу, а справа над ним нависает тот самый, теперь уже непонятно кто, называющий себя адвокатом. Черты лица его были такие же, как и до потери сознания, а вот выражение изменилось. Что-то страшное и пугающее источало оно, пронизывая всё тело насквозь, отчего холодный пол теперь казался тёплой печкой, но всё равно никак не мог отогреть стылую спину. Увидев, что учёный пришёл в себя, незнакомец подхватил его под мышки и, подняв словно пушинку, усадил на стоящую вдоль стены лавку.
– Где эта пирамида? – Показывая фотографию, адвокат приближал её всё ближе и ближе, до тех пор, пока она не упёрлась в кончик Чапаевского носа.
– Там, – Валерий Алексеевич улыбнулся и махну рукой в сторону маленького окошка под потолком.
– Где там?
– Ну, где-то там… – Удар в живот прервал дыхание, не дав возможности закончить фразу. Жадно глотая ртом воздух, он никак не мог вздохнуть. И только через минуту, почти теряя сознание, ему удалось всё-таки протолкнуть воздух в лёгкие и сделать глубокий полноценный вдох.
Дав Валерию Алексеевичу возможность продышаться, адвокат вновь задал свой дурацкий вопрос.
– Где находится пирамида?
– Сейчас… сейчас скажу, только не бей.
– Не буду, если скажешь, где.
– На хуторе.
– Уже лучше, теперь точный адрес и фамилию с именем и отчеством.
– На хуторе нет ни адреса, ни фамилий, ни имён, да и отчеств тоже нет.
– Как это?
– Очень просто. Хутор – это конкретное место, куда конкретно посылают, конкретно ловить бабочек, оставаясь при этом культурным человеком.
– Стало быть, ты меня обманул?
– Я тебя не обманул, я тебя культурно послал. А теперь можешь бить.
С каждым последующим ударом боль притуплялась, а сознание удалялось. Казалось, вот он, решающий удар, и с последним проблеском сознания тело покинет душа. Но тут откуда-то издалека, совсем приглушённо и еле разборчиво, донеслись слова, в которых блеснула надежда на недолгое, но спасение.
– Время свидания окончилось, адвоката просим покинуть помещение.
Уходя, изверг шепнул полуживому Чапаеву прямо в ухо:
– Моли свою память, чтобы она к тебе вернулась, да поскорее, потому что, не далее как к завтрашнему вечеру, при её отсутствии, она тебе более не понадобится уже никогда.
Уходя, адвокат сообщил охранникам, что подследственному неожиданно поплохело и неплохо было бы пригласить врача, так как сам он до госпиталя вряд ли дойдёт. Никакого врача, естественно, никто не вызывал, а обездвиженное тело Валерия Алексеевича, без всяких церемоний, оттащили в камеру, оставив на попечение сокамерников.


Лета давно минувшие

Долгая зима, налютовавшись вволю, устала, израсходовав последние силы и запасы снега, да и трескучие морозы ей всё труднее становилось поддерживать в борьбе с набирающим силу солнцем. Скоро, совсем скоро день сравняется с ночью, ознаменовав предсказуемый конец холоду и мраку. Придёт время весны, а вместе с её приходом оживёт природа. Так же в преддверии наступления нового лета, оттаивая под тёплыми лучами солнца, оживало и городище, опутанное паутиной темнеющих день ото дня тропинок.
Зиму пережили на удивление легко, образно говоря, простояли на одной ноге, даже с учётом беженцев, увеличивших население больше чем в два раза. Осенних запасов хватило с лихвой, хотя за свежениной отлучались частенько. Долю с добытой на охоте дичи в храм не отдавали, зимой это разрешалось, однако тропинки в его сторону, протоптанные по первому снегу, никогда не исчезали.
В хоромах Онфима жизнь, набрав нужный ритм, наладилась окончательно. Да и как могло быть иначе среди сплошного женского засилия, со старой матерью во главе, которая умело управляла большим коллективом. Вячко, так звали мальчика, которого дед с внуком спасли в лесу, оказался крепкий здоровьем и при должном уходе быстро встал на ноги. Теперь под сводами родового гнезда с утра до вечера звучали весёлые детские голоса. Макар с названным братом быстро сдружились, прямо не разлей вода, а неусидчивая Снежка, таскаясь повсюду за ними, как хвостик, ни на минуту не позволяла мальчишкам забывать о себе, и они, надо отдать им должное, проявляя завидное терпение, никогда не гнали её от себя прочь.
День близился к полудню. Онфим, расположившись недалеко от входа, как раз заканчивал выделывать большую медвежью шкуру, когда услышал доносившиеся снаружи детские голоса. «Проголодались. Да и пора бы уж, а то с самого рассвета на горке пропадают», – только он так подумал, как, распахнув притвор, вбежал Макар. Пробежав несколько шагов, он остановился и огляделся, но, увидев деда, тут же бросился к нему.
– Пошли, – Макар схватил деда за руку и стал тянуть.
– Куда ты меня тащишь?
– Туда.
– А что там?
– Увидишь.
– А на словах сказать нельзя, обязательно выходить на мороз?
– Скорее, ну что ты возишься?
– Да иду я, иду, и что за спешка такая?
«Опять какой-нибудь подвох придумали, вот неугомонные бесенята», – увлекаемый внуком, размышлял Онфим, приготавливая себя к самым каверзным неожиданностям. Однако в этот раз подвоха не случилось, зато от увиденного у старика враз перехватило дыхание, а грудь сдавило так, что, не будь рядом сугроба, он так бы и рухнул, как подкошенный, прямо на стылую землю. Долго ещё, указывая пальцем в сторону первопричины, не мог он выговорить ни слова.
Возле загона стоял конь, сильно исхудавший, со спутанной гривой, с изодранными в кровь о ледяную корку ногами и с глубоким следом на боку от когтистой медвежьей лапы. Измученный и обессиленный, он из последних сил держался на ногах, уронив голову как раз в любезно подставленные детские руки, которые, поддерживая его, гладили и утешали, как могли.
– Откуда? – наконец-то смог вымолвить Онфим.
– Когда мы возвратились с горки, он уже стоял здесь, – поспешила с ответом Снежка.
– Ведь это конь моего пропавшего сына и твоего отца, Макар. – Старик обнял бедное животное за шею и заплакал. – Он вернулся, он не забыл дорогу в родные края. И где же ты так долго скитался? Пойдём, пойдём в тепло, там мы тебя накормим и помощь окажем, а ты нам расскажешь, как ты потерял своего хозяина и где сложил голову мой сын.
Онфим отвёл коня в дальнюю от входа часть хором, где был отгорожен угол под ясли, а дети без напоминаний тут же застелили их свежим сеном, потом сбегали за снегом и натопили воды. Ведающая мать, внимательно осмотрев изодранные ноги и бок животного, принесла какой-то густой отвар и, смазав им все раны, ноги замотала тряпицами.
Когда всё возможное в отношении бедного животного было сделано, Онфим, взяв жену под локоток, отвёл её в сторону.
– Как твоё самочувствие?
– Всё хорошо.
– Как дитё? – Онфим притронулся к заметно выпирающему животу Веры.
– Да что с тобой?
– Так, ничего, трошки расчувствовался.
– Хочешь, я хмельного принесу, тебе враз и полегчает.
– Выпью, обязательно, только потом. Я что хотел тебе сказать… – Старик, поглаживая свою бороду, как будто забылся, но ненадолго, потому что через мгновенье, мотнув головой, спросил: – С дитём, значит, всё в порядке?
– Да что с тобой?
– Схожу в мастерскую Мары.
– Сходи, а зачем?
– Разузнаю у вещуньи о сыне.
– Зачем тебе тащиться к вещунье, не легче ли спросить у нашей матери?
– Не хочу обидеть нашу мать, да и о беде лишний раз напоминать не хочется, и потом та посильнее будет, вот об этом-то я и намеревался с тобой посоветоваться.
– Иди, раз решил, только не забудь срезать прядь конских волос.
– Уже срезал.
– Возьми пару куропаток в дар.
– Нельзя, мать сразу же всё поймёт.
– Скажешь, что ходил в храм или навестить князя.
– О чём ты говоришь, как я могу обманывать, да и не скрыть мне от матери, она всё одно узнает.
– Ну, раз нельзя, значит, сходи так.
Больше не говоря ни слова, Онфим развернулся и, ступая широким шагом, пошёл прочь. Неожиданно путь ему преградила Снежка.
– Я с тобой.
– А разве я куда-то пошёл?
– Да, пошёл, ты что-то задумал и решил сходить разузнать. А мне тоже интересно.
– Никуда я не пошёл… то есть пошёл, но задумать это уж… никак ничего не задумал.
– Тогда почему меня не хочешь взять с собой?
– Потому что это моё дело, и попутчики мне в этом не требуются.
– Я всё равно за тобой пойду.
– Тогда мне ничего не остаётся делать, как привязать тебя к дереву. Постоишь на морозце до моего прихода, подумаешь, ума немного наберёшься, а после моего возвращения покажешь, насколько ты поумнела.
– Привязывай, но до твоего прихода я буду громко и без умолку кричать.
– Ничего, я тебе рот-то завяжу.
– Сначала догони.
– Ну, что с тобой делать, наказание ты моё. Уговаривать я тебя не собираюсь, а приказов ты не слушаешься, значит, пойду к твоей матери и про все твои проказы ей расскажу.
– И я всем расскажу.
– И что же ты всем расскажешь?
– А то, что ты задумал.
– А что я задумал?
– Пока не знаю, но для чего-то ты срезал пучок волос с конской гривы.
– Ах ты… – Онфим прыгнул, чтобы схватить шантажистку. Но не тут-то было! Увернувшись от крепких мужских рук, Снежка, взвизгнув, стремглав бросилась вон из хором, выкрикивая на ходу:
– Не догонишь, не догонишь!
Онфим плюнул, досадуя на себя, и, осознавая своё бессилие перед маленькой бестией, решил: пусть будет, что будет, затем, слегка успокоившись, поспешил по намеченным делам.
Может быть, Снежка и не пошла бы за Онфимом, будь она старше и рассудительней, но она, к её огорчению, была ещё всего-навсего безмозглый подросток, а рассудительность для неё была тем же самым, что и безрассудство. Быстро одевшись, она, соблюдая меры предосторожности и выдерживая безопасную дистанцию, кралась вслед за стариком. В какой-то момент, выпустив его из виду, она приостановилась в раздумье, чтобы прикинуть своим маленьким умишком два представившихся ей варианта, и когда, выбрав для себя направление, уже было собралась вдогонку, вдруг, к своему удивлению, почувствовала, что кто-то поднимает её за шиворот. Отчаянно брыкаясь, Снежка крикнула, но тут же чья-то меховая рукавица плотно закрыла ей рот.
– Молчи! – Онфим поставил Снежку на землю и развернул лицом к себе, однако руку со рта пока не убирал. – Не будешь кричать? – Девочка несколько раз моргнула. – Не обманешь? – Снежка отрицательно мотнула головой. – Я тебе верю. – И только после этого старик опустил руку.
– Деда, не прогоняй меня.
– Я тебя не прогоню, только при одном условии, если ты никому, даже своей матери, не расскажешь об увиденном.
– Я тебе очень-очень обещаю, дедушка.
– Тогда пошли, но смотри, ты сама напросилась.
Не доходя храма, они свернули влево, на тропинку, которая вела прямо в лес, и чем глубже они заходили в него, тем крепче прижималась Снежка к деду.
В чаще леса они вышли на широкую круглую поляну, посреди которой, прямо из земли, выступала четырёхскатная крыша, крытая сеном. Тропинка подвела их к входу, уходящему резко вниз шестнадцатью каменными ступеньками. После ступенек шёл широкий и высокий коридор, пол и стены которого тоже были выложены камнями, а перекрытием для потолка служил тонкомер, плотно пригнанный друг к другу и засыпанный сверху землёй. Шагов примерно через шесть коридор разветвлялся, уходя под прямыми углами вправо и влево. Повернув, после некоторого раздумья, налево, старик и девочка уткнулись в занавесь из толстого войлока, откинув которую оказались в просторном помещении. О его размерах можно было судить только по лампадкам, тускло горевшим на стене по левую руку и симметрично им на правой стороне, на высоте в два человеческих роста от пола. Остальной же интерьер только угадывался в едва различимом полумраке.
Крепкий духом Онфим, повидавший немало на своём веку, ёжился от неприятного ощущения. Ему казалось, что вокруг него кто-то ходит или ходят, прощупывая его осторожными прикосновениями. Снежка, так та просто висела на дедовской руке, дрожа всем своим тельцем.
– Мир вам! – глухой звук, не отразившись от стен, повис в воздухе.
Онфим прислушался, а затем повторил:
– Мир вам!
Наконец где-то в глубине, прочертив под сводами крыши полоску, блеснул слабый луч света. Он, как будто двигаясь в угловатом лабиринте, то резко слабел, почти угасая, то вновь усиливался, неизменно приближаясь к старику с повисшим на руке ребёнком, которым уже начало казаться, что этот луч надежды никогда не пробьётся, заблудившись в каменном хитросплетении. К счастью, неприятное ожидание вперемежку с безотчётным страхом длилось недолго, так как прямо перед ними на тёмном фоне высветился арочный проём, приблизительно в двадцати шагах от того места, где стояли Онфим и Снежка, в котором и возник, а больше никак и не назовёшь, чёрный силуэт. Как только силуэт миновал арку, мгновенно из-за его спины, огибая каждая по своей стороне, вышли две женщины с факелами.
Теперь, с помощью света от двух факелов, можно было рассмотреть не только помещение, но и центральную фигуру. Комната, если глядеть сверху, напоминала круг, разрезанный по диаметру. Центральный вход был проделан в прямой стене, а арочный зев, из которого вышли женские фигуры, располагался на полукруглой. В центре этого сектора лежал круглый, с плоским верхом, гранит, не возвышающийся выше колена, а за ним, так же из цельного куска, лежала каменная плита, отдалённо напоминавшая лавку, только без ножек. Таинственным чёрным силуэтом оказалась горбунья с сухим землистым лицом, одетая в длинную чёрную рубаху, сотканную из шерстяных ниток, но таких толстых, что похожа была, если близко не приглядываться, на рогожку, а её согнутую голову покрывал такого же цвета, что и рубаха, повой, концы которого касались земли, на груди висел оберег в виде головы ящера, а в руке она держала деревянную клюку с навершием в виде спутавшихся корней.
Вещунья села на лавку, а женщины остались стоять по бокам, затем старуха подняла голову и открыла глаза. Ох, уж лучше бы она этого не делала! От всей этой мрачной обстановки было и так не по себе, а тут ещё её глаза, заросшие бельмами, к тому же светящиеся отражённым лунным светом, хотя за стенами был день, если кто не помнит, и ни о какой луне речи идти не могло.
– Мир вам, – как раз кстати вдруг вспомнил Онфим.
– Мир и твоей душе, – старуха говорила, казалось, не шевеля губами.
– В том-то и беда, что покой из души ушёл, да и сама душа не на месте.
– Я души не возвращаю и не лечу, я их только провожаю и оплакиваю. Говори, за чем пришёл.
– Узнать хочу судьбу сына моего.
– Положи то, что принёс.
Однако Онфим, как загипнотизированный, не слышал этих слов, и, оставаясь недвижимым, он продолжал смотреть в её лунные глаза, не в силах отвести взгляд. Лёгкий толчок сзади вывел его из оцепенения. Он оглянулся, хотя догадывался, что за спиной никого быть не может. Убедившись в своей правоте, Онфим достал из-за пазухи клок конских волос и положил его на каменную плиту перед вещуньей. Старуха, склонив голову, протянула костлявую руку, и, вращая ею по кругу над волосами, задалась низким протяжным звуком. Мычала она недолго, а закончив, сложила костлявую руку, спрятав её под одежды. Вещунья не подняла голову, чтобы ответить просителю, глядя прямо в глаза, а наоборот, еще ниже склонила её.
– В нашем мире только тело твоего сына, и лежит оно в поле, разрубленное на части иноземцами, которые пришли с юга. Душа же твоего сына упокоилась и пребывает в царстве Прави.
– А остальные… остальные сыновья, о них скажи.
– Все тела в одном месте, придёт время, я тебе укажу, а души всех твоих сыновей там, – она указала пальцем вверх, – на небесах.
– Я ничего не принёс тебе в дар, но прими блага от сердца моего.
– Приняла я блага сердца твоего, а ты больше не терзай себя, ибо нет твоей вины.
Старуха встала и скрылась в арке, а за ней и две её спутницы с факелами, оставив после себя прежний полумрак и неприятные ощущения.
– Пойдём отсюда скорее, – Снежка тянула деда за руку.
– Конечно. – Онфим пошарил по поверхности камня, но волос на нём уже не оказалось.
Почти бегом выбирались они на свет божий и, вздохнув полной грудью свежего морозного воздуха, не оглядываясь, скоренько зачастили по тропинке в обратную сторону. Поравнявшись с первой постройкой, Онфим, теперь уже без боязни, отпустил Снежку домой, а сам свернул в сторону княжеских хором.
Переступив порог, он наткнулся на Алима, который, не пропустив деда, дал понять знаками, чтобы тот вёл себя тихо и переждал на стоящей тут же, у стены, лавке, пока князь не закончит совет. За столом, кроме князя, Онфим узнал только Добрыню и Мирослава, остальных же троих дружинников видел впервые.
– Как вскроются реки и пройдёт лёд, выступаем, – объявил князь.
– А если снег не растает?
– Глубокий снег нам в помощь, что не скажешь о вражьей коннице.
– Где будет сбор, князь?
– Соберёмся здесь, – князь поворотился к незнакомцу. – Терентий, у тебя всё готово, берестянок достаточно?
– Да, князь.
– Тогда слушай, что я скажу, потому что увидеться мы сможем только после битвы, и то, если останемся в живых. В берестянки посадишь не более одного человека, остальных же направишь ко мне в дружину. Спустишься по реке к устью и выйдешь в море, дальше, без задержек, пройдёшь вдоль левого берега до тех пор, пока не упрёшься в другое устье, и, войдя в него, поднимешься по этой реке до сейдов, стоящих на вершинах скал, друг против друга по обоим берегам реки. В этом месте сойдёшь на берег и станешь лагерем. Усиленные же дозоры выставишь особливо из своих дружинников, чтобы ни одна, я повторяю, ни одна вражья душа не смогла проникнуть в ваше расположение. На дозоры я особо обращаю твоё внимание, в них наше спасение, хоть плечо к плечу ставь, но чтобы враг не разгадал обман. Далее… на каждого оставшегося в лагере ратника разводите по два костра, а если сможете, то и три. Ваша задача ждать и смотреть, смотреть и ждать. Выжидайте до тех пор, пока кто-нибудь не появится. Если враг клюнет на нашу уловку и направит к вам часть своего воинства, то вы, обнаружив его, в битву не вступайте, а садитесь в берестянки и уходите от берега, сваливаясь в море.
– Нам подождать, пока они уйдут, затем снова вернуться и сойти на берег?
– Нет, возвращайтесь в свои земли, больше, чем вы сделаете, уже ничего не сделаете.
– А если вместо ворога придёте вы?
– Тогда заберёшь покалеченных столько, сколько сможешь. Всё, Терентий, иди, более мне сказать тебе нечего.
Терентий ушёл, а князь продолжил совет.
– Добрыня, как наши пленники, живы ли?
– Что им сделается, живы, конечно, всё жрать просят. Какие-то они ненасытные, я уж, грешным делом, подумываю, не зажарить ли нам их на празднованиях встречи нового лета.
– Ни в коем разе, как раз наоборот, теперь ты будешь их основательно подкармливать, чтобы силёнок у них поприбавилось, потому что настал их черёд сослужить нам службу.
– Раз надоть подкормить, подкормим, только уточнить хочу, как сильно будем их откармливать?
– Чтобы смогли добраться до своих.
– А зачем им добираться до своих?
– Они должны нам помочь и кое-что донести.
– И что же они донесут, когда доберутся?
– Расскажут они про то, что увидят своими собственными глазами.
– А чего они такого увидят своими собственными глазами, кроме того, что они и так уже достаточно увидели?
– Пусть видят, как мы замышляем хитрость против них, как мы, разделяя свои силы, часть направляем морем, чтобы напасть на врага внезапно, ударив ему в спину.
– Что требуется от меня?
– Вперёд себя направишь двух доверенных дружинников на берег реки, где стоят берестянки. Пусть они подыщут жилище поближе к берегу, а когда найдут, то один из них возвратится, чтобы сообщить о готовности. Затем ты, Добрыня, вместе с возвратившимся дружинником отведёшь пленников к берегу, якобы для обмена. Торг веди в их присутствии, это важно, пускай смотрят. Двух пленников тебе удастся обменять, а вот двух других якобы, не получится и поэтому поведёшь их обратно. Тех, которых обменяешь, сразу же убейте, потому что рисковать нельзя, а вот двум другим устроишь побег, только так, чтобы выглядело взаправду. Если при этом придётся принести в жертву чью-то жизнь, то найди добровольца, объяснив ему, какую великую услугу тот должен будет совершить.
– За такое дело, князь, я сам готов принести себя в жертву.
– Нет, Добрыня, ты мне нужен на поле брани, где пользы от тебя будет несравненно больше, а до этого жертвовать собой я тебе запрещаю.
– Подчиняюсь и выполню всё, что ты прикажешь.
Отдав ещё несколько мелких поручений, Светозар распустил совет и, провожая людей до выхода, приметил ожидавшего своей очереди Онфима.
– Пресвятая Магужь! Старче! Вот кого я рад всегда видеть, – князь обнял старика. – И каким ветром тебя занесло, и как долго ты меня здесь ожидаешь? Прости, что раньше не подошёл, но ты сам всё видел.
– Что ты, Светозарушка, это мне впору извиняться за непрошеное вторжение к тебе, за вмешательство в ваши секретные дела, какие не должны были влетать в моё ухо, но, подслушав которые, язык я себе должен был бы отрезать, чтобы случайно не проболтаться где ни попадя.
– Не кайся и не дёргай свои старческие волосы, раз Алим пропустил, значит, тебе можно и должно. Лучше пойдём, сядем рядком да поговорим ладком, ведь не с бухты-барахты заходишь ты ко мне, а всегда с каким-то умыслом. Надеюсь удивиться и в этот раз, послушав тебя, а между тем Алим подаст нам чего-нибудь, да и сам, если желание есть, к нам присоединится. Верно я говорю, Алим?!
Но Алим, ни проронив ни жеста, быстренько расставил на столе нехитрую снедь и, как обычно, поспешно удалился.
– Нет, нет, мне ничего не нужно, – замахал руками старик. – Сыт я, да и зашёл ненадолго.
– Не обижай меня, старче, отведай яства мои.
– Благодарю тебя, князь. – Онфим срезал ломтик холодного мяса и переломил гречичную лепёшку. – Узнал я сегодня о судьбе сынов своих, и печаль легла на душу мою.
– Не буду пытать, как ты узнал про это, ведь столько времени прошло после их пропажи, но желание есть спросить у тебя, какая печаль затуманила душу твою? Уж не смалодушничали ли сыновья твои перед угрозой смерти?
– Сыновья мои во славе, и души их на небесах. Другое замешано здесь, и это не даёт мне покоя – убили их супостаты, пришедшие с юга, жестоко убили, расчленив тела на части и разбросав их по земле на радость падальщикам. И как узнал я это, с тех пор пылает голова моя, кругом идёт, мести хочу, князь, мести, чтобы утолилась жажда ненависти моей. А поэтому решил я с тобой пойти. Не возьмёшь дружинником, ратником пойду, а не возьмёшь ратником, сам по себе пойду, но здесь не останусь.
– Гнев твой мне понятен, я с превеликим удовольствием возьму тебя к себе в дружину, и даже не сомневайся, ведь у нас каждый ратник на счету, и лишняя пара рук нам ох как не помешает. Но я чувствую занозу, беспокоящую тебя, а поэтому скажи, что это неправда, что ошибся я и чувства мои меня подвели.
– Чувства твои тебя не подвели, и не то что бы заноза, но преграда есть, и пока что для меня непреодолимая.
– Мой долг помочь тебе, и я буду рад, если мне это удастся.
– Помоги, Светозарушка, на тебя одного и уповаю.
– Не тяни, старче, выкладывай.
– Поговори с нашей матерью, уговори её отпустить меня, тебя она послушает… должна послушать.
– Ох, и задал ты мне задание, а вдруг как не послушает? Я ведь знаю, у вас одни женщины в роду остались.
– Как же одни… а Макар, ему до обряда всего-то лето и осталось, а Вячко – чем не мужик. – Тут Онфим с нескрываемым достоинством погладил свою бороду. – Вера, жена моя, мальчонку вскоре родит. А ты говоришь…
– Так у тебя сын народится?
– Да, князь.
– А Вера – это та, что из беженок будет?
– Из беженок.
– Прижилась, значит.
– Имеется такое событие.
– А знаешь что, Онфим, я тебе тоже кое-чего приоткрою.
– И что же?
– Светлана моя тоже вскоре родить должна.
– Сына?!
– Не знаю, не говорит, как я ни пытал, молчит и всё тут.
– Кто бы ни был, всё равно радость.
– Да, старче, радостно мне, чего уж скрывать!
– Так что, Светозар, поговоришь с нашей матерью?
– Поговорю, Онфим, обязательно поговорю.
– Но когда же?
– Спрашиваешь, когда, – князь приподнял правую бровь и пристально так посмотрел на старика. – Действительно, а когда же нам поговорить? – И тут же сам себе ответил: – Да хоть сейчас, чего тянуть-то. Пошли, Онфим, раз уж такое дело, то не будем откладывать на потом.
Предупредив Алима о своём уходе, князь, долгим шагом, а за ним Онфим, семеня вприпрыжку, поспешили на встречу с ведающей матерью. А там их уже поджидали, только, не в обиду князю будет сказано, он в расчёт ожидающих не входил. Но мужская парочка, ничегошеньки об этом не подозревая, на всех парах влетела в хоромы и, переведя дух, раскрыла было рты – один собирался поздороваться, а другой – позвать ведунью, и тут же их невысказанные слова повисли в воздухе, потому что увидели они перед собой весьма неожиданную и довольно впечатляющую картину.
Возле очага, на чурбане, сидела сама ведунья. Справа от неё стояла Снежка с матерью, а слева – жена Онфима. Старику не составило большого труда сопоставить одно с другим и сложить известные слагаемые, чтобы понять, что произошло здесь в его отсутствие.
– Э-э-э… – начал было Светозар, но потом осёкся, кашлянул и, скривив рот в сторону товарища, тихо обмолвился: – По-моему, мы с тобой чего-то недодумали, что-то главное упустили, и сдаётся мне – а я это чувствую отчётливо – что рушатся наши надежды на благополучный исход разговора, если он, конечно, вообще состоится.
– Только не мы, а я.
– Что?
– Я не додумал, и я упустил, понадеявшись на авось, и, как теперь вижу, просчитался.
– Скажу тебе больше – разницы никакой, кто из нас просчитался, отвечать-то всё равно обоим.
– Как выкручиваться будем, князь?
– Очень просто – так же, как вкручиваться, только в обратную сторону. – Князь широко улыбнулся и поклонился чуть ли не до земли. – Мир вам, людины добрые!
– Подойди, Светозар, сядь поближе к очагу, жар прими. – Мария в ответ на княжескую улыбку даже уголком рта не шевельнула, приглашая его к огню. – Голоден ли ты, а может, жажда подступила? Не тушуйся, скажи только, и твоё желание исполнится.
– Не голоден я, и пить не хочу, но разговор к тебе, Мария, имею.
– Не торопись, князь, ещё успеется, наговоримся вволю, а пока посиди, нас послушай, задумайся ещё раз, может, и охота отпадёт, к разговору-то.
Ничего не оставалось князю, как согласиться с главнокомандующей, и, расположившись за спинами женщин, пребывать в молчаливом созерцании.
– Ты, Онфим, ходил в мастерскую Мары? – Старик машинально перевёл взгляд на Снежку, которая, в свою очередь, тут же виновато понурила голову. – И надобность твоя в том походе мне известна, но ответь мне, зачем… зачем так далеко ходить?
– Я не хотела говорить… То есть, я им ничего не говорила… Но они уже откуда-то обо всём узнали, – тихо, чуть всхлипывая, оправдывалась девочка. – И тогда я не смогла…
– Утри слёзы, Снежка, ты тут ни при чём, это всё я, трухлявый пенёк, сам начудил, – Онфим подсел к женщинам на свободный чурбан. – Я вот что скажу тебе, Мария, раз это для тебя так важно…
– Это важно не так для меня, как для тебя, – жёстко поправила Мария.
– Не хотел я своими расспросами старую рану вскрывать да лишний раз напоминать тебе о беде нашей, нежданно представшей пред нами в новом облике.
– И это только одна причина?
– А что, есть вторая?
– Онфим, это я тебя спрашиваю.
– Ну, конечно же, ты, не мог же я сам себя спросить, – Онфим сглотнул образовавшийся во рту сгусток, – но получается, что спросил.
– Что ты всё сам не сам, мог не мог, спросил не спросил, говори прямо, какая вторая причина?
– А откуда ты знаешь, тебе Вера сказала?
– Никто мне не говорил, я сама догадалась.
– Прости, Мария, разум замутился, ну, и сомнения всякие сразу же полезли в голову.
– Сомнения?
– Да, напирают, знаешь ли, давят, аж в глазах темень.
– Я не про те сомнения.
– А про какие?
– Про мои, ты же во мне сомневался?
– Мария, ещё раз прости, что-то дрогнуло внутри, пошатнулось и понесло, вот я и…
– Неужели я за столько лет давала тебе повод хоть раз усомниться во мне?
– Нет, не давала, конечно же, не давала.
– Так что же ты?
– Не знаю, как-то всё само собой получилось.
– Вот видишь, Онфим, своим недоверием ты обидел меня, своим упрямством ты унизил жену, и, наконец, своим поступком ты подорвал наши вековые устои.
– Я больше не буду.
– Иди, Онфим, молись нашей создательнице, чтобы пощадила тебя и, простив грех твой, вернула тебя на путь праведный. Молись упорно, с трудом, ибо если не услышит она тебя, то не будет пользы в том. Уйди подальше, да место потемней найди.
– Мне прямо сей миг идти?
– Раньше начнёшь, дольше помолишься, быстрее простит.
– Иди, тебе говорят, – без крика в голосе поддержала ведунью Вера. – Чего глаза-то нам мозолить?
– Пойду, раз уж такое дело, только хотел вот… – старик неуверенно показал пальцем на притихшего Светозара.
– А князя нам предоставь, – Мария не дала Онфиму договорить. – Не так часто он заходит, чтобы нам делить его с тобой.
Онфим под напором женского большинства удалился, Бажена и Вера тоже ушли восвояси, не забыв прихватить Снежку, а Мария осталась с князем. Как-то сразу, без предисловий и ненужной дипломатии разговорившись, они потом ещё долго вели беседу о всяком разном и так увлеклись, что не заметили, как за порогом стемнело, как давно уже стихли детские голоса, сморённые быстрым сном, как в подступившей тишине отчётливо слышалось доносившееся из леса зловещее гукание ночного хищника. Опомнился князь только тогда, когда вернулся Онфим, вероятно, вымоливший себе прощение.
– А вы всё наговориться не можете.
– Богиня всемилостивая! – вскричал Светозар. – Как же я так долго-то, как не узрел… да меня живьём закопают на позор всему честному миру.
– Правильно, поспешай, князь, а то, не ровен час, и тебя заставят на ночь глядя грехи отмаливать.
– Да, пошёл я, однако, спокойной вам ночи.
По возвращении домой князя никто прощать не стал, потому что никто и не обвинял, да и кому обвинять, кроме как Светлане, а у неё, и так загруженной с утра до вечера работой, такое даже в мыслях не успевало созревать. А вот оставшиеся одни Мария с Онфимом ещё долго судачили о том о сём в полумраке хором, возле тлеющего очага.
Но настал тот день, тот долгожданный день весеннего равноденствия. С самого раннего утра, почти что затемно, силами жриц перед храмом был разложен огромный костёр, который своим пламенем возвестил всей округе о начале празднества. Горожане, соблюдая порядок, спозаранку дружно снялись со своих нагретых мест и, подхватив заранее приготовленные дары, потянулись в сторону храма. Среди этой разношёрстной толпы были как мужчины, так и женщины, как старики, так и дети. Видно было, что люди спешили, чтобы успеть ещё засветло преподнести дары, однако толчеи и суеты при этом не наблюдалось. Заходили семьями и по одному, остальным приходилось ждать у входа, пока не выйдет ранее зашедший, так как в узком храмовом коридоре встречным разойтись было невозможно. Из-за этого неудобства образовалась длинная очередь, спускавшаяся от храма до самого городища, которую издали можно было принять за тёмную девичью косу на белоснежной рубахе. Снизу тонкая да изящная, но чем выше к голове, тем толще и прямей. Людские дары мало чем отличались друг от друга, в основном это были, чтобы не отягощать руки, средних размеров тушки животных, как свежепойманые, так и схороненные ещё с осени. Зато из храма каждый человек выносил в руках горевший почему-то голубоватым пламенем, туго перетянутый тонкой бечёвкой пучок соломы. И всякий раз народ встречал очередного факелоносца громким приветствием и ликованием. Именно в этот день и именно от этого священного огня во всех жилищах зажигался очаг, который нельзя было гасить все девять дней. Людской поток не прекращался весь день. Опоздавшие, проспавшие и просто тяжёлые на подъём заходили в храм уже затемно, но это обстоятельство никоим образом не омрачало их радостного настроения, наоборот, в подступившей темноте их факела смотрелись ещё более эффектно, чем днём.
Гулял народ, веселился, но недолго, с рассвета следующего дня хозяйские дела потихоньку засасывали, как болото, людей с головой, не давая опомниться и расслабиться, как это было позволительно на протяжении девяти дней.
Светозар открыл глаза, сон пропал, а рассвет ещё не занялся.
– Светлана, – князь приподнялся на локте и, перегнувшись через плечо жены, заглянул ей в лицо, – спишь аль нет?
– Уже нет.
– И у меня нет. Как-то так вдруг исчез он бесследно.
– Тебя что-то гложет изнутри, оттого и недосып.
– Да, меня беспокоит, и очень беспокоит наше скорое расставание, а расстаться нам придётся, как только лёд сойдёт. Первый раз в жизни, уходя в поход, я оставляю своё сердце здесь. Будет мне от этого легко, без страха и сомнения, с холодной головой и без колебаний в душе или, наоборот, невыносимо тяжело без клокочущего гнева в пылающем сердце, не знаю, там видно будет, но это всё не важно, а важно только то, а я понял это мгновенно, как проснулся, что счастлив. И как бы дальше ни сложилась моя судьба, я ей благодарен. И тебе благодарен.
– Мне-то за что?
– За то, что показала мне другую жизнь, которую до твоего появления я не знал.
– Я буду ждать тебя, а ты обещай мне, что вернёшься.
– А вдруг как не вернусь?
– Всё равно пообещай, мне так легче будет.
– Обещаю.
– Вот видишь, так просто, а мне сразу легче.
– Ну и славно. – Князь, встав с постели, стал одеваться. – Пойду, пройдусь по морозцу.
– Куда же ты, ведь темень ещё?
– Хорошо, что темно. Не хочу, чтобы меня видели бесцельно блуждающим в одиночестве. Прогуляюсь до дубравы и назад. Подышу свежим воздухом, на звёзды полюбуюсь.
– Соглашусь с тобой, иногда просто необходимо побыть одному. Иди, а я пока за очагом послежу.
Оказавшись один под светом полной луны, князь, заложив руки за спину, медленно побрёл по тропинке, но почему-то вместо дубравы ноги привели его к храму, чему он вначале сильно удивился. «Однако неспроста это, и тому, что я оказался здесь, должно быть объяснение». Потоптавшись на месте ещё некоторое время, Светозар решительно шагнул внутрь.
Внутри было пусто и тихо, только неощутимое дуновенье ветра доносило из глубины храма незнакомый, но приятный запах. Князь подошёл к алтарю, облокотился на него, сложив руки калачиком, и, склонив на них голову, отрешённо, без всяких дум, уставился в одну точку на каменном изваянии, стоявшем позади трона.
– Не ждала я тебя сегодня, а особливо в столь ранний час, – жрица появилась внезапно, без шума, как будто из ниоткуда. – Праздник не в радость?
– Наоборот, радуюсь вместе со всеми, и по-другому быть не может.
– Тогда какая нужда привела тебя сюда?
– Если ноги принять за нужду, то им виднее, а сам я пока ещё не прочувствовал.
– Я помогу тебе, князь, ведь ты этого желаешь?
– Не буду скрывать, желаю.
– Тебе хочется узнать судьбу свою?
– Верно ты говоришь, но не за себя переживаю, а за жену и будущее дитя. Раньше, когда я был один, мне было безразлично, что меня ждёт там, впереди, оттого и не задумывался над этим, но в этот раз всё по-другому, а поэтому знать хочу, на что им надеяться.
– Не обессудь, Светозар, но смертным не можно знать судьбу свою.
– От чего же запрет такой строгий?
– Потому что, узнав судьбу, человек, вольно или невольно, захочет её изменить.
– Разве человек не вправе менять свою судьбу, если она плоха и счастья не приносит?
– Плохих судеб нет, есть неправедная жизнь.
– Ты, как всегда, права, но тогда, если судьба благоприятная, зачем её скрывать, ведь изменять её человеку выгоды нет?
– Выгоды нет, это правда, но, узнав о таком счастье, человек очень быстро забывает о богине-роженице, создавшей всё и вся. В беспамятстве начинает он молиться на благоприятную судьбу, и чем больше молится, тем больше боится потерять её, а это гораздо хуже, потому что последствия наступают быстрее и удар их многократно тяжельше.
– Стало быть, мне мою судьбу не узнать никогда?
– Ну почему же, если согласен покинуть мир Яви раньше времени, то нет ничего проще. Откажу я, пойдёшь в мастерскую Мары, откажут там, что вряд ли, отыщешь в лесной глухомани вещунью Йайгу, уж она-то, за щедрые дары, точно не откажет. Решай князь, всё в твоих руках.
– Я подумаю.
– Думай, князь, но только один думай, ни с кем не советуясь, потому что это твой выбор, и не смей разделять свою ответственность с кем бы то ни было.
– Обещаю, если я и приму решение, то приму его сам. – Поклонившись в пояс, Светозар ушёл.


Глава 9

Наше время

В эту ночь Николаю не спалось. Не то чтобы совсем не спалось, получалось забыться на каких-нибудь полчасика, а потом опять хоть песком глаза засыпай. Под утро, в очередной раз забывшись в сладкой дремоте, вдруг почувствовал он, как его будто бы кто-то толкает, причём голова от этих толчков отыгрывала в обе стороны. Сложив всю свою маленькую волю в кулак, он всё ж таки приоткрыл глаза, глянул нетрезвым взглядом сквозь густую поволоку и… чуть не выругался всем своим дворовым лексиконом. Рядом с раскладушкой сидел Перун и настойчиво, без зазрения совести, долбил, а по-другому и не скажешь, своей мохнатой лапой Николая прямо в лоб.
– Ах ты, сучий потрох, совсем уже охренел, решил спозаранку моей головой в футбол поиграть? – Однако после очередной собачьей отмашки Николай резко отпрянул всем телом назад, не забыв при этом прикрыть голову руками. – Ну всё, всё уже, я понял, что тебе скучно, но при чём тут я? Прошу тебя, будь человеком, дай мне ещё капелюшечку поспать. Я вот только-только смог заснуть, чтобы мне как раз пару часиков до будильника, а потом, пожалуйста, всё что хочешь, в любые игры, которые только пожелаешь, я даже мячик тебе найду. Ну, отвали, пожалуйста, ну чего тебе стоит, скройся с глаз моих или на кухню сходи, посиди там… возле холодильника, может, колбаса привидится. – Последние слова Николай проговаривал уже в полузабытьи, но очередной толчок всё-таки не дал ему воспользоваться моментом. Тут уж парень разозлился не на шутку. – Ещё раз тронешь меня, блохастый инкубатор, накажу. Не успеешь оскалиться, как окажешься посаженным на цепь в тёмном углу, а чтоб не скучал без жареного ливера, прямо перед твоим мокрым носом поставлю часы, чтобы стрелки изучал, где большая, где маленькая, а где самая шустрая – секундная, может быть, в конечном итоге, наберёшься ума и научишься правильно отслеживать время. Поверни, это же не так сложно, поверни свою беспредельную морду и посмотри трезвыми глазами на будильник. Видишь, до звонка ещё сколько… – Но, увидев, сколько показывает будильник, Коля чуть не закричал в голос. Стрелки показывали одиннадцать часов ровно.
– Как же так, почему он не прозвенел? Мы же чуть не проспали! Да нет, ничуть, мы уже конкретно проспали. – Николай пулей слетел с раскладушки и бросился будить Бориса. – Вставай, нам хана, мы проспали всё на свете.
– Что, что такое? – Сев на диване и протирая глаза, Борис не понимал, что вообще вокруг происходит. – Что за переполох в общежитии, кастелянша постельное бельё требует для замены?
– Мы проспали!
– Чего ты орёшь, как чёрт на сковороде, намалёванный на церковной стене кузнецом Вакулой? Куда проспали, почему проспали? Объясни толком и без этих… душераздирающих воплей.
– Мы опоздали в тюрьму.
– Её закрыли на переделку в пятизвёздочный отель?
– Да разуй ты свои зенки и посмотри, который сейчас час.
– Одиннадцать, и что?
– Да нет, ничего, просто опоздали и всё.
– Коля, я тебя предупреждал, твои тупые полуночные сериалы не доведут тебя до добра, ей-богу. Ну что ты скривился как сморчок на солнцепёке, я смотрю на время, как ты того требуешь, и мои глаза говорят мне то же, что и ты, – на часах ещё только одиннадцать часов.
– Вот именно, что не ещё, а уже. Тюрьма, знаешь ли, не работа, ждать не будет, так что надо рвать когти, а завтракать придётся в обед, и то если получится.
– А почему будильник не трезвонил, или всё-таки трезвонил, но мы его не расслышали?
– Чтобы он трезвонил, его, Борис Брониславович, необходимо немножко заводить, у него для этого на задней стенке даже штучка специальная есть, её ещё барашком называют, так вот, эту заводилку следует раз в сутки провернуть по часовой стрелке до упора.
– Да-а-а… значит, ты его не завёл?
– А ты его завёл? Ты, старший и умный, ты проконтролировал младшего и неопытного? Только и можешь, что Коля, сделай то, Коля, сделай это, Коля туда, Коля сюда, а сам?!.
– Коля, не суетись под прицелом, когда расстреливают, до тюрьмы доберёмся вовремя, в нашем распоряжении целых два часа. Иди, встань под холодную воду, остудись чуток, а то, я смотрю, пар у тебя валит прямо оттуда, откуда только возможно, и оттуда, откуда только невозможно.
– Вот именно, что доберёмся. Да до неё на трамвае только сорок минут ехать, а ещё собака не гулена и завтрак не готов.
– А ещё кони не запряжёны и пулемёты на тачанках не установлены, хотя насчёт трамвая ты прав, не могу с тобой не согласиться, на сегодня это самый быстрый городской транспорт. Ну, хватит, иди, Кольша…
– Куда?
– Холодный душ с утра легко снимает ночной негативный налёт.
После некоторого препирательства всё-таки решили поступить следующим образом: душ Коля пропускает, берёт собаку и во двор, а Борис, потянувшись всеми членами своего тела, встаёт, аккуратно заправляет постели за себя и за товарища, тщательно чистит зубы проверенным зубным порошком и умывается дегтярным мылом, ну а затем, уже не отвлекаясь на посторонние дела, со знанием дела, готовит завтрак, предварительно продумав меню. Но как ни старались наши герои делать всё быстро и без лишних споров, однако про трамвай пришлось забыть и рискнуть пересесть на такси, положившись на его величество случай.
В этот день им везло, вот что значит хорошо выспаться хотя бы одному. Пробки они благополучно миновали и в тюрьму успели как раз за несколько минут до прибытия Степаниды. Уже издали, выходя из автобуса, увидела она, как Николай машет ей рукой.
– Ну что, ещё не выпускали? – забыв даже поздороваться, первое, что спросила Степанида.
– Почему же не выпускали, как раз наоборот, выпускали, но Валерию Алексеевичу вдруг чего-то там неожиданно приспичило, и он вернулся, сказав нам обождать.
– Он что-нибудь забыл?
– Не слушай его, Стеша, Борис сейчас плохо соображает, так как всю ночь ремонтировал будильник и так увлёкся, что уснул прямо за столом в неудобной позе, что в конечном итоге привело к искривлению позвоночника, последствия которого отразились на мозге, оттого и мелет теперь чушь всякую, а Валерий Алексеевич ещё не выходил.
– А в каком часу его должны выпустить?
– Наверное, после двух, так как с часу до двух у них по расписанию обед. Борь, как ты считаешь, у них с часу обед или с двух?
– Не знаю, я давно уже не работаю в органах. – Борис, прикрывшись рукой, зевнул. – У них там реформы за реформой, не уследишь.
– Тогда подождём?
– Опять же ты права, Степанида, и как тебе это удаётся?
– А вы, Борис, всё шутить изволите. Пойдёмте лучше в тенёк, ведь нам ждать ещё минимум как час.
– Тенёк вижу, а вот на что присесть, не вижу. Такая большая тюрьма, и ни одной лавки для ожидающих. А вдруг кому-нибудь от радости плохо сделается, и что, вот так запросто падай в грязь лицом?
– Борь, что с тобой, где ты грязь-то увидел?
– Не вся та грязь, что с водой, Николай Васильевич.
Понятное дело, выбор был невелик, и троице пришлось приспосабливаться на железных трубах, межующих газон с тротуаром, но зато в тенёчке, а это уже не так и плохо при убийственно палящем над головой солнце.
По движению тени на асфальте и дополнительной сверке её с российскими ручными часами можно было с точностью до минуты сказать, что прошло полтора часа, а из злосчастной двери так никто и не появился. Ожидавшие, ёрзая на трубе, как птички на проводах, едва скрывая своё нетерпение, готовое вот-вот перевалить в разряд раздражения, а после… даже страшно подумать, терпеливо ждали.
Ещё через полчаса, когда у наших героев не осталось и следа от нетерпения, раздражения и даже психа со злостью, а только понурые головы и тупой взгляд на тротуарную пыль, дверь госучреждения бесшумно отворилась и на пороге появилась фигура высокого человека с длинной спутанной шевелюрой и серебрящейся на солнце бородой.
Ожидавшие почему-то сразу догадались, что это Валерий Алексеевич. А ведь это действительно был он, но только по форме, чего нельзя сказать про содержание.
Взгляд затравленного зверя, с опаской шарящий вокруг себя, сгорбленная спина и руки, прижатые к животу, как будто в них было вложено что-то драгоценное, а шаг мелкий, осторожный, пощупывающий почву на твёрдость, потому что так по асфальту не ходят, так крадутся по болоту, не хватает только кочек вокруг да слеги в руках.
– Валерий Алексеевич, мы здесь! – замахав руками, ребята дружно бросились навстречу. Тот, который не профессор, увидел их, и болезненная улыбка тонкой кривой линией почертила его лицо. В ответ он дёрнул было рукой, чтоб помахать, но в ту же секунду вернул её на прежнее место.
Чем ближе подбегали друзья, тем медленнее был их бег, да и радостное выражение их лиц быстро сменялось растерянностью. Они обступили Валерия Алексеевича и, оглядывая его, невольно задавали себе вопрос, ответ на который в виде страшной догадки тут же созревал в их умах.
– Дядь Валера, что с вами случилось?
– Алексеич, тебя что, били?
– Валерий Алексеевич, вы травмированы и вам больно терпеть, может быть, вызвать «скорую»?
– Друзья мои, как я рад видеть вас вновь, – от переизбытка чувств доктор физико-математических наук даже прослезился, не стыдясь и не прикрываясь. – Я ничего не понимаю, что со мной происходит, и почему вы здесь, но сейчас это неважно, а важно то, что вы передо мной, и это не сон и не галлюцинация, и мне действительно чертовски приятно вас видеть. Ой… – он вдруг прикрыл ладонью рот. – Как же я так неосторожно, надо бы впредь быть поаккуратней и следить за своей речью.
– Ты о чём, Алексеич, за кем следить?
– Да это я так, тихо сам с собою летнею порою вдруг завёл беседу.
– Валерий Алексеевич, вы выглядите просто ужасно, давайте я всё же вызову «скорую»?
– Не стоит, Степанида, я думаю, что обойдусь без медицинской помощи. По моим ощущениям, ни один из моих органов не пострадал до такой степени, чтобы потребовалось вмешательство медиков.
– Между прочим, Стеша права. На тебя, Алексеич, посмотреть, так можно с уверенностью биться об заклад всей своей годовой зарплатой насчёт того, что сквозь твою камеру не далее как сегодня ночью пробежало стадо слонов.
– Боря, не смеши меня, ну хотя бы пару-тройку дней, а то то, что не довершили демоны, довершит банальный смех, разорвав все мои внутренние органы на куски.
– Дядь Валера, вы о чём, какие такие демоны?
– Тише, Коля, тише, не упоминай лишний раз это слово и тем более так громко, а то, не ровен час, услышат гады, и тогда не только мне, но и вам всем крышак подвалит.
После таких слов Коля, Степанида и Борис невольно переглянулись и, многозначительно обменявшись взглядами, поняли друг друга без лишних слов.
– Я поймаю такси, – первым смекнул Борис, бросившись к проспекту.
– Он прав, надо поскорее убираться отсюда домой. – Валерий Алексеевич заковылял следом. – Покамест это единственная здравая мысль, которая приходит мне на ум.
Поймав такси, компания быстро домчалась до чапаевского дома. Отдав Николаю ключи, Валерий Алексеевич, не без помощи Бориса, медленно поднимался следом. Когда он зашёл в прихожую и закрыл за собой дверь, то облегчённо вздохнул, а когда оказался в зале и увидел, что там творится, то застонал, словно от острой зубной боли.
В комнате, да впрочем, и во всей квартире, всё, вплоть до дивана и кровати, было перевёрнуто вверх дном, в буквальном смысле этого слова. Все книги и вся посуда валялись на полу, разница была лишь в том, что книги валялись в комнатах, но целые, а вот посуда на кухне, и вся вдребезги.
– Ого, лихо мышки повеселились в твоё отсутствие, Алексеич! Нам троим здесь за неделю не убраться. Кольша, когда ты в прошлый раз уносил отседова ноги, дверь за собой плотно закрыл?
– Плотно, я отчётливо это помню, потому что, уходя, её проверил.
– Тогда точно мыши, больше некому, оторвались серые проказники на всю катушку.
– Выходит, они знают, где я живу. – У Валерия Алексеевича было такое выражение лица, как будто он увидел призрака. – Нам грозит беда, – пошептал он, и задом попятился к выходу.
– Интересно было бы узнать, что, чёрт возьми, здесь всё-таки произошло?
– Никогда! – вскричал академик, и даже сделал попытку бросится к Борису, чтобы зажать его рот своей рукой. – Никогда не произноси это слово вслух, ни сейчас, ни после.
– Какое слово?
– Вот это, на букву че.
– Чёрт, что ли?..
– Да тихо, тебе говорят!
– Это с какой такой стати?
– С простой, если хочешь остаться в живых, не упоминай чертей вслух. Кстати, это всех касается.
– Алексеич, а может быть, всё-таки «скорую» и тихой сапой в «Кащенко», пока не поздно? Я не за селезёнку и печень переживаю, я конкретно за твою голову боюсь. Менты, они ведь, как ни крути, всё же мастера своего дела.
– Поверь мне, «паниковская» твоя душа, меня били не менты.
– А кто же в таком случае? Неужели всё-таки слоны?
– Потусторонняя сущность.
– Стеша!..
– Борь, может, хватит уже прикалывать Валерия Алексеевича, – встал на защиту Николай. – Давай, наконец, выслушаем его, и только после этого будем делать выводы.
– Я присоединяюсь к Николаю и никакую «скорую» вызывать не буду, а если вы, Борис, настаиваете, то сами вызывайте!
– Вот наглядный пример того, с чего начинается парадигма.
– Спасибо, ребята, за поддержку, большое спасибо, и даже огромное, я действительно ещё не сошёл с ума, а теперь уходим, нам надо срочно найти другое укромное место, где бы нас никто не знал, и тогда есть шанс, что нас не найдут.
– Да где же мы тебе его в конце рабочего дня найдём, мы ведь не революционеры-подпольщики какие-нибудь, чтобы иметь запасные явки. Здесь, Алексеич, не всё так просто, как кажется на первый взгляд, тут надо всё досконально обмозговать.
– Вот именно, – академик уже стоял на лестничной площадке и жестом приглашал остальных, – на свежем воздухе и обмозгуем.
– И что, даже чайку не попьём?
– Нет, Боренька, не получится, да и всё равно пить не из чего, посуда-то вся, до последнего стакана, расколочена.
– Тогда пойдёмте к нам, – простая и ясная мысль привела Николая в восторг.
– Кольша, извини, конечно, но я немножечко хочу уточнить, к нам – это куда, к тебе?
– К нам – это значит к тебе, чего здесь непонятного?
– Нет-нет, друзья мои, домой ни к кому нельзя, они могут догадаться.
– Да кто, чёр… ей-богу, Алексеич, твоя паранойя заразна.
Первым из подъезда вышел Валерий Алексеевич. Он тщательнейшим образом осмотрел двор и только после этого, дав отмашку, позволил выйти остальным.
– Алексеич, прошу у тебя прощения, но я еду домой, а вы как хотите: хотите, обживайте подвал или коллектор, затесавшись среди бомжей, а хотите – полнометражную землянку в лесопосадке отройте, кому как нравится, на любой вкус и глубину, а меня увольте. Взрослые люди, а посмотреть со стороны – детский сад, ей-богу, ясельная группа.
– Не имею права тебя принуждать, и вообще кого бы то ни было. Каждый волен поступать согласно своим принципам и понятиям. Тем более не в моих силах вас держать, но предупредить обязан. Вы через меня непроизвольно ввязались в то, что современная наука ещё долго объяснить не сможет, а поэтому нам, независимо от нашего желания, придётся порознь или сообща, но позаботится о своей безопасности.
– Вот-вот, безопасность прежде всего. Прощайте, параноики! – Борис, не оглядываясь, зашагал к остановке.
– Ребята, вы тоже расходитесь по домам, от греха подальше. – Валерий Алексеевич устало опустился на лавку. – Одному мне будет сподручней, да и за вас спокойней.

* * *
Максим Подосиновиков, как обычно, в конце рабочего дня просматривал свои незавершённые дела и, поминутно вздыхая, перекладывал их в другое место, но затем опять брал их в руки, и снова просматривал, и снова, в очередной раз вздохнув, откладывал их на очередное новое место, надеясь где-то в глубине души, что от этой перестановки что-то или как-то изменится. Совсем недавно он вдруг открыл в себе странную закономерность – чем ближе пенсия, тем ленивее он становился до работы. Зато чаще стал смотреть на облака, по утрам слышал пение птичек, а некоторых даже различал по голосу. «Надо собраться, – настраивал он себя. – Ты же прожжённый опер, у тебя опыт в этих делах, что тебе стоит слегка напрячься? Ну, давай, встряхнись, не уподобляйся квашне». Но, как ни настраивал себя Максим Иванович, ничего у него не получалось, даже наоборот, веки становились невыносимо тяжёлыми, а голова почему-то всё стремилась свалиться на правое плечо. «А может, ну их всех к чёрту?..»
Не успел он додумать, как дверь без стука отворилась и на пороге появился непонятный гражданин.
Непонятный в том смысле, что на улице лето, жара неимоверная, а он был одет по-осеннему, да и козлиное выражение наглого лица наталкивало мысли на что-то отдалённо знакомое.
– Эй, товарищ… – Но писклявый голосишко непрошенного посетителя не дал майору закончить.
– Максим Иванович, позвольте у вас полюбопытствовать, где в данный момент находится задержанный по делу об ограблении музея Чапаев Валерий Алексеевич?
– А вы, собственно говоря, кто такой и на каком основании задаёте мне вопросы?
– Отвечайте, любезнейший.
– Как это где, в тюрьме, естественно.
– Вы в этом уверены?
– А вы?
– Я нет.
– А я – да.
– А я нет, потому что был там, и если вы не понимаете по-русски, то я могу на любом другом языке, в пределах школьной программы, повторить специально для вас, что его в следственном изоляторе нет, исчез прямо после обеда. – Незнакомец презрительно сплюнул на пол. – Мистика какая-то происходит, и причём без всякого колдовства. Человека, можно сказать, расстреливают, и в то же время за пятнадцать минут до казни отпускают по какой-то острой нужде исполнить своё последнее желание. Это ж где такое возможно?
– Ещё вопросы будут?
– Вопросов нет, будут требования.
– Требования?!.
– Да, мне нужны все материалы по этому делу.
– На каком, позвольте, основании…
– Ох, отвечайте уже, любезнейший.
– У меня их нет.
– А где же они?
– У следаков поинтересуйтесь, может быть, там повезёт.
– Кто такие следаки?
– Вы не знаете, кто такие следаки? Вы не адвокат, так? Кто вы?
– Отвечайте на мой вопрос.
– До недавнего времени следаками называли следственный отдел.
– Спасибо и до свиданья, продолжайте перекладывать дела.
– Хорошо.
«Сука… – вдруг ни с того ни с сего ругнулся Максим. – Да какой же он сука, он, скорее всего, кобель. Нет, кобель для него не обидное слово, тогда выходит, что всё-таки сука. А почему он сука и отчего я на него так взъелся? Да потому что ведёт себя не интеллигентно и вопросы гадостные задаёт. И кому задаёт? Тому, кто сам задаёт их и никому не позволяет делать наоборот. А он умудрился, и ведь как умудрился – просто без мыла в задницу влез. Ну и кто он после этого как не сука, хоть и мужского пола. Козёл! Точно, козёл он, и морда у него козлиная, и голос блеющий. Ещё раз зайдёт сюда, я ему так и скажу, «привет, козёл». Стоп, какой на фиг привет, единственное, что он от меня услышит – «пошёл вон, козёл», и никак не иначе, а вдобавок только пинка для скорости. Вспомнил, ведь он даже не представился. Это ещё раз подтверждает, что он козёл, тут и маму его искать не надо. А я тоже хорош, любезничаю с ним, на вопросы его козлячьи отвечаю.
Кстати, он сказал, что Чапаева в тюрьме нет. Специально врёт, чтобы меня запутать, а потом на что-нибудь спровоцировать. А вдруг как не врёт? Думай, Максим, шевели извилинами.
Если проанализировать ситуацию, не вдаваясь сильно в глубину, то даже из этого понятно, что врать-то ему не резон, да и переться сюда от нечего делать тоже смысла маловато. Что же тогда получается? Чапаев сбежал из тюрьмы? Сам или ему помогли? Несущественно, главное, что его там нет. А то, что его там нет, это, по-моему, факт свершившийся, я чувствую это на уровне интуиции, а она редко меня подводила. Но этот чертила для чего-то всё же разыскивает Чапаева, и не просто так, а даже дело затребовал. Нет, тут что-то нечисто. Надо съездить в тюрьму и самому всё проверить».
По приезде в следственный изолятор Подосиновиков узнал о том, что арестованному Чапаеву Валерию Алексеевичу изменили меру пресечения и сегодня, сразу (это по милицейским понятиям) после обеда, выпустили под подписку о невыезде. С чьей подачи это было сделано, догадаться было нетрудно, да и сотрудники изолятора, к которым обращался Максим, все как один, недвусмысленно намекая, закатывали глаза вверх.
Покинув тюрьму, Максим Иванович, оставаясь на ступеньках у её парадного входа, размышлял ещё несколько минут. «Навряд ли Чапаев будет скрываться, скорее всего, он сейчас дома, пьёт чай с бубликами. Но я не помню адреса, помню только, как нас привезли для обыска, помню, что где-то на краю географии, помню дома, похожие друг на друга, как братья-близнецы, а вот как и какими закоулками добирались, не приметил. А ведь это не в первый раз. Плохая черта, и надо бы исправляться, да вот никак не получается, да и поздно уже, и не только исправляться, а вообще». Максим посмотрел на часы, обречённо вздохнул, но затем всё же заставил себя просто прогуляться пешком на солнцепёке и на нём же продолжить, применяя дедуктивный метод, разбор этого странного дела. Он частенько, независимо от погоды, прибегал к такому способу, когда что-то не срасталось, когда разрозненные факты никак не хотели складываться в единую картину, а ему во что бы то ни стало нужно было найти и ухватиться за ту единственную ниточку, потянув за которую, он смог бы размотать весь клубок.
В этот раз думалось гораздо хуже, и не только из-за жары, но в большей степени из-за мыслей о пенсии, которые навязчиво лезли в голову, не давая сосредоточиться ни на чём остальном. «Вот зараза прилипучая, пристала так, что все мозги набекрень посворачивала. Нет, в такой обстановке работать невозможно, и я бы сказал, даже вредно. А может быть, не мучиться и не отпихивать её от себя, а наоборот, встать на её сторону и принять за основу? Действительно, что мне, больше всех надо? Рыхлю землю, как тот червяк, даже оглянуться не могу. Права моя мысль, достаточно рыхлить, всю землю не перелопатишь, пора выбираться из этого андеграунда. Домой, на мягкий диван, к холодному пиву и планам на отдых. Так, и где у нас тут ближайшая остановка?»
Продавленное автобусное кресло, неимоверная духота, запах человеческого пота – весь этот букет не помешал Максиму Ивановичу сладко задремать, прислонившись головой к раскалённому стеклу. Сон был неглубокий и чуткий. Он слышал, как объявлялись остановки, как открывались и закрывались двери, он чувствовал толчки не только автобуса, когда тот трогался или останавливался, но и людей, движущихся по салону мимо него. Ещё его сон сопровождался всякими странными картинками, проносящимися одна за другой с определённой частотой, – не так быстро, но и не задерживаясь надолго перед взором.
Вдруг одна из картинок настолько ясно высветилась в его сознании, задержавшись на какое-то мгновенье чуть дольше других, что, увидев её, Максим невольно проснулся. От пришедшей догадки у него приятно засосало под ложечкой, а лоб покрылся холодной испариной. «Ух ты!» – только и смог произнести Максим, выбегая из автобуса. Перейдя на противоположную сторону дороги, Иваныч пересел на другой автобус, маршрут которого пролегал мимо его райотдела.
На своём столе он моментально отыскал блокнот для записей, на одной из страниц которого были записаны кое-какие важные пометки и в том числе адрес проживания Чапаева Валерия Алексеевича. Переписывая данные на клочок тетрадного листка, Максим в очередной раз похвалил себя за старую привычку сохранять черновики.
Ещё примерно минут через сорок Максим Подосиновиков входил в нужный ему подъезд нужного ему дома. С каким-то трепетом, которого давно за собой не замечал, нажал он на кнопку звонка, ожидая услышать тот, с хрипотцой, голос. Он позвонил снова, но уже настойчивей. Прождал пять минут, но ему никто не открыл. Он жал на кнопку, как на заклятого врага, но ответ был всё тот же. Тогда Максим, досадуя на себя, да и на Чапаева тоже, с силой стукнул кулаком в дверь, и – надо же такому случиться – она приоткрылась, подавшись вовнутрь.
«Ну что же, – сказал оперативник гражданину, – вас приглашают, грех не воспользоваться гостеприимством, но спешу предупредить, что это незаконно». На что гражданин ответил оперативнику: «А-а-а, была не была! Вот только жалко, пистолета нет, в кинокартинах в таких случаях детектив достаёт оружие и, выставив его перед собой, осторожно пробирается вслед за ним». Однако то, что увидел Максим Иванович, зайдя в квартиру, ни мало ни много, но озадачило его. Вот совсем недавно, можно сказать, только что, он был здесь с обыском. Но то, что оставили милиционеры после себя и представшая в данный момент картина разнились между собой, как земля и небо.
«Кто-то, оказывается, побывал здесь после нас, оставив после себя явные следы присутствия. Но кто это мог быть и что он искал? Что не картину, это точно. Искали что-то явно меньше, чем метр пятьдесят на семьдесят пять сантиметров. Кстати, Чапаева тоже нет, и ушёл он явно до прихода неизвестных искателей, которые даже не озаботились закрыть за собой дверь. Видать, они расстроились, оттого что не нашли то, что искали, да и самого Чапаева тоже, по-видимому, профукали, вот с психу-то дверь и оставили нараспашку. Всё это логично, красиво и правильно, но вопрос остаётся открытым – Чапаева нет, след его простыл, и где теперь разыскивать комдива, ума не приложу. Опять думать, опять пешие прогулки устраивать?»
Максим Иванович хорошо помнил, как проводился обыск, длившийся, кстати, не более получаса и не выявивший ничего полезного. Всё проходило в спешке и формально, как будто отбывали некую повинность, что не удосужились даже… тут его мысль оборвалась. Максим подивился такой резкой остановке, и не только мысли, но и тому, что он оказался в центре меньшей комнаты лицом к окну. «Только этого мне и не хватало. Ну, и что я должен здесь увидеть? Перевёрнутую кровать, пустые полки на стене, выпотрошенный стол с компьютером… Бог ты мой, ну конечно же… компьютер. По какой-то причине его просмотрели, более того, на него никто даже не покусился, и теперь стоит он себе преспокойненько, весь такой целёхонький, с места не сдвинутый. Как это про него-то забыли, а ведь могли бы до кучи расколотить, но не тронули. А почему? Да потому, что вещь, которую искали, в него не запрячешь, а может быть, просто мимо глаз пропустили. Такое бывает, и довольно часто. Смотришь эдак на что-нибудь в упор и в упор не видишь». Максим Иванович включил компьютер, и он, к его радости, заработал, высветив на мониторе множество значков. «Что я должен здесь найти? Вопрос, конечно, интересный. Наверное, что-нибудь нужное для меня. А что нужно мне? Как что, его друзей, товарищей, подруг, родственников, у кого-то должен же он столоваться». Максим методично, подойдя к этому делу со всей ответственностью, просмотрел все файлы, но, к его огорчению, ничего полезного для себя не нашёл. Никакой информации, ни единой зацепки о родственниках, друзьях и даже подругах близко не было. «Сирота, не имеющий друзей, или… я что-то пропустил? Придётся повторить, не может быть, чтобы не было зацепки». Максим снова и снова просматривал файлы, выискивая малейший намёк на возможное место пребывания беглеца. «Бестолочь вы, Максим Иванович, другого слова и не подберёшь, думаете, что Чапаев идиот, что он настолько туп, что оставит записку с подробным адресом, где его искать? Да мало-мальски думающий человек сообразит, что первое, куда придут с арестом, это к родственникам и друзьям. А я тоже хорош, Пинкертон хренов, весь компьютер излазил, все пальцы истёр о клавиатуру, вместо того чтобы реально взглянуть на вещи. Старею, как пить дать старею, пора на пенсию и к морю, жареные бананы под пальмой кушать». Но тут Максим увидел папку с пометкой «игры», на которую за всё время просмотра не обратил должного внимания и в расчёт никак не брал. Не столько надеясь чего-нибудь найти, сколько повинуясь наработанной привычке доводить все дела до конца, открыл он эту папку и стал с таким же вниманием, как и все предыдущие, просматривать записанные игры. Ничего интересного, кроме того, что у взрослого человека, учёного с мировым именем, записаны детские игрушки. И всё бы ничего, и можно было бы закрывать папку, если бы не последняя игра, в которой по условиям игры участвовали три участника, из которых один был компьютер, другой – Валерий Алексеевич, а вот третий участник был записан под именем Кольша, не Николай, не Коля, а именно Кольша. Этот маленький нюанс не мог не заинтересовать старого опера. «Так ты, не хочу забегать вперёд и давать тебе определение, играешь с маленькими мальчиками в игрушки? И давно забавляешься этим, учёная твоя башка? Не дай бог, моё предположение подтвердится, а выяснить для меня не составит труда, вот тогда-то я тебе твою учёную башку собственноручно откручу к едрёной фене».
Компьютер был уже не нужен, нужны были соседи, лучшими представителями которых являлись бабушки, божьи одуванчики – самый ценный и надёжный источник информации. Их он нашёл на улице, сидящими, как обычно, на своём посту возле подъезда на лавочке. Из их рассказа майор, к своей радости, узнал, что ошибся в своих предварительных выводах, обвинив достойного человека в мерзких деяниях, а также о последних часах, когда видели академика, привезённого домой на такси в сопровождении странной троицы – парня лет тридцати, девушки лет двадцати и подростка. На этом, к великому сожалению Максима Ивановича, информация обрывалась, однако в последний момент одна из бабулек вспомнила, что её дочка, проходившая в момент приезда Валерия Алексеевича, опознала в мальчонке Николая, сына своей школьной подруги, с которой не общалась уже как года два, не меньше.
«Вот она, эта ниточка, как последняя надежда, способная привести меня к цели. Других вариантов нет, и даже думать не моги. Если след ложный, ничего, зато совесть чиста, и с ней – на заслуженный отдых, не оглядываясь и не отвлекаясь уже больше ни на кого и ни на что».

* * *
Тихий летний вечер, подзабытый за последнее время, прохладный ветерок, вдруг задувший с северной стороны, старая, безобразно отлитая из бетона лавочка под вязом, как напоминание о далёком социалистическом прошлом, а на лавочке Борис, распластавшись в вольной позе, вглядывается в бездонную синеву неба. Пёс, повинуясь ненужному инстинкту, бегает по парку и метит деревья, обозначая свою территорию.
Борису дышалось легко, его сердце билось в нужном ритме, мышцы расслаблены, а на душе долгожданное умиротворение. Никаких нервотрёпок и переживаний, а значит, жизнь вернулась в своё привычное русло. Он уже решил для себя, что сегодня ляжет спать пораньше, а завтра на работу, по которой успел даже капельку соскучиться.
– Эх, хорошо-то как, Господи! Так лежал бы и лежал до скончания века, если б дожил, конечно. – Борис поискал глазами пса. – Перун, пошли домой, достаточно выдавливать из себя послания, от запаха которых всем и так уже давно понятно, кто в парке главный и кому принадлежат шишки. – Пёс остановился и, развернув морду, выжидающе посмотрел на хозяина. – Ну, и что ты уставился на меня, домой, говорю, пошли, я кушать хочу. Нет, если ты не голоден и у тебя свои какие-то архиважные дела, то можешь оставаться и продолжать опрыскивать всё, что попадётся тебе под лапу, а утром я за тобой приду. – То ли пёс понял, о чём говорит его хозяин, то ли действительно выжал из себя всё без остатка, но только, весело завиляв хвостом, Перун бросился в сторону дома. – То-то же! От холодильника ещё никто не убегал.
Пулей взлетев на свой этаж, Борис открыл входную дверь и, пропустив вперёд себя пса, зашёл сам. То, что донеслось до его уха, не то чтобы огорошило его, нет, это его просто прибило к маленькой табуретке, стоявшей тут же, возле стенки, на которую Борис и водрузился, сползая спиной по стене. Перун тоже сел, как он всегда это делал в ожидании водных процедур.
А в это время на кухне раздавались довольно-таки радостные голоса, в основном юные, но среди них нет-нет да и проскакивал добродушный бас со знакомой хрипотцой.
Оставив четвероногого друга в прихожей, Борис прошёл на кухню, оказавшуюся заполненной не только телами, но и ароматными запахами готовящегося ужина.
– Здрасьте вам, давненько не виделись, а я уже, грешным делом, начал вас забывать и так переживал по этому поводу, что и словами не передать... Не знаю, каким эпитетом всё здесь происходящее можно обозвать, но то, что это большая неожиданность для меня, это факт. Опять же вопрос вытекает из сложившейся ситуации: и как же это вас угораздило, граждане дорогие, оказаться всем вместе на чужой кухне, да ещё в одно и то же время?
– О-о-о! Борь, заходи, а мы так и подумали, что ты с Перуном на прогулке.
– Спасибо тебе, Коля, за приглашение. Вообще-то я задал вопрос, но раз его никто не услышал, то в повторении, я так думаю, смысла уже нет. Похоже, придётся перейти сразу ко второму вопросу, который, на правах собственника, я всё-таки позволю себе задать, не возражаете? – В ответ он услышал невнятное бормотание, отмашку рукой и одобрительный кивок головы. – Как добирались, и не трудна ли была дорога?
– Вы, Борис, нас извините, мы тут без вас похозяйничали немного, уж очень есть всем захотелось. Вы, Борис, не переживайте, мы по дороге зашли в продуктовую лавку и затарились всем необходимым, спасибо Валерию Алексеевичу. А вы, Борис, хотите кушать?
– Прекрасная из тебя, Стеша, выйдет хозяйка, а жена тем более, никого не забыла, и я даже больше чем уверен, что и Перун не останется внакладе.
– Правильно, Борис, даже и не сомневайтесь, для собачки в первую очередь, вон его чашка остывает.
– Валерий Алексеевич, я так полагаю, с меня, как с зарабатывающего, причитается посильная лепта. Предлагаю затраты разделить поровну.
– Да что ты, Борис Брониславович, на это я сегодня пойти никак не могу. Если в какой другой раз, то может быть, но только не сейчас. Сегодня мой день, день, который впишется в мою летопись великим праздником, – днём освобождения от тирании, а в полночь, после двенадцатого удара курантов, начнётся отсчёт его первой годовщины.
– И это, если я правильно понял, принципиально и без вариантов?
– Понимаешь правильно.
– Ну, если так, то я, сразу предупреждаю, упорствовать не стану.
– А хоть бы и стал, всё равно бесполезно, я даже в письменном виде возражения не принимаю.
– Ну что же, дело хозяйское, и, видит Бог, что я хотя бы пытался. Кольша, там, возле входной двери, тебя Перун дожидается, чтобы ты озадачился им и лапы ему обработал в соответствии с правилами домашней гигиены. Облизывать не надо, просто вымой их, да насухо вытри.
Коля, сама исполнительность, пулей вылетел из кухни, мурлыча себе под нос какую-то, только ему понятную, мелодию. Тем временем Степанида уже накрывала на стол, Чапаев, как мог, ей помогал, а Борис, видя такой расклад, поспешил в ванную, чтобы ополоснуть руки после улицы.
Когда Борис, с чистыми руками и холодной головой, вернулся на кухню, где его уже поджидал ломящийся от изобилия праздничный стол, то первое что он произнёс, это – «ну, вы и красавцы». На столе стояли две больших миски салата, в одной точно был зимний, а вот другой был укомплектован свежей капустой с добавлением мелко порезанной вареной телятины, яйцами и гранатовыми зёрнышками, заправлен же он был небольшим количеством майонеза, также на столе стояла большая кастрюля, доверху наполненная толчёной картошкой с варёной перловкой вперемешку, в которую от души добавили зажаренного до золотистой корочки репчатого лука, ну а на сковороде, хоть и под крышкой, но благодаря просачивающемуся запаху, угадывалось тушёное мясо с подливом, и, наконец, центр по праву занимало главное блюдо лета, это, Господи ты Боже мой, окрошка, в большой эмалированной кастрюле, возле которой потела «двушка» с холодным квасом, хоть и покупным, но, в конечном счёте, не повлиявшим на её общий вкус, стоит ещё обратить внимание на выставленную бутылку водки и бутылку настоящего, со слов продавщицы, сухого красного вина, а вот про остальные мелочи, как-то: белый и ржаной хлеб, всякие там нарезки да маринованные деликатесы, как само собой прилагающееся к российскому столу, упоминать было бы и не обязательно.
Перун уже доедал свою кашу, приправленную, по случаю праздника, тушёнкой, когда Валерий Алексеевич смог наконец-то успокоить народ и, подняв рюмку, возвестить о начале торжества.
– Родные мои, да-да, я не оговорился… – Но тут, перебив его на полуслове, раздался звонок в дверь. – Что за…
– Алексеич, держи язык в руках! – мгновенно отреагировав, прокричал Борис. – Не сметь упоминать это слово вслух, – и уже спокойней продолжил: – Это нашинские пришли, это дальняя родня учуяла запах халявы и слетается на пиршество. Иди, Кольша, разберись с кровниками, ведь это твой крест.
Прошла одна минута, затем вторая, и где-то на четвёртой минуте все начали нетерпеливо переглядываться между собой, покачивать головой и шумно вздыхать, и только, наверное, на шестой в кухонном дверном проёме появился Николай, но не один, а в сопровождении незнакомого мужчины. Странно, но пёс, увидев чужака, никак не проявил своих охранных качеств.
Никто толком ничего не понял. Продолжая вопросительно смотреть, все надеялись услышать хоть какое-то более-менее разумное объяснение, и только Чапаев, сразу изменившись в лице, сдерживал в себе всё более и более нарастающий гнев. Но долго это продолжаться не могло, и негодование вырвалось наружу в виде фразы, процеженной сквозь зубы.
– Вы что, совсем… совесть потеряли? К чему эти служебное рвение, ведь срочного ничего нет, могли бы предварительно позвонить или повесткой вызвать. Зачем беспокоить остальных, ни в чём не повинных, мирных граждан?
– Кольша, тебя стоит отпустить всего на одну минуту, так ты сразу же кого-нибудь приволокёшь. Кто это рядом с тобой? – На вопрос Бориса подросток в ответ только пожал плечами. – Перун, ну а ты чего молчишь, никак, знакомого унюхал? Хоть бы тявкнул для приличия. – И чтобы хоть как-то загладить свою промашку, пёс негромко рыкнул, но тут же замолк, посчитав, наверное, что этого будет вполне достаточно. – Ну что же, опять придётся делать всё самому. – Теперь Борис обратился непосредственно к незнакомцу: – Вы кто, товарищ, и по какому такому неотложному делу к нам?
– Это следователь, который ведёт моё дело.
– Да-а-а?! То-то я смотрю, на нашего слесаря не похож.
– Добрый вечер. Моя фамилия Подосиновиков, а зовут Максим Иванович, я майор милиции и, как правильно заметил ваш друг, являюсь следователем по особо важным делам.
– Час от часу не легче, только ментов нам и не хватало, да ещё по особо важным делам. Кольша, а ты не мог для начала сержанта привести, чего сразу майора тащишь?
– Мальчик ни при чём, я по своей инициативе.
– То, что мальчик ни при чём, нам объяснять не нужно, нам непонятно ваше появление, и будь я вашим начальником, то вот за эту вашу инициативу я бы вас наказал, – и через паузу добавил: – Материально.
– Похоже, мне повезло, что вы, Борис Брониславович, не мой начальник.
– Так вы и меня знаете! Но позвольте поинтересоваться, откуда?
– Борис Брониславович, ну на такой вопрос мне даже как-то и неловко отвечать…
– Ах, ну да, конечно же… – Борис почесал затылок, – Подождите, но ваша фамилия мне что-то напоминает или кого-то. Мы раньше нигде не встречались?
– Со мной нет, это точно, а вот у того, с кем вы встречались, по-видимому, была фамилия Подберёзовиков.
– Может быть, может быть, ну да ладно, оставим грибные воспоминания, всё равно они на погоду не влияют, а перейдём сразу на личности. Прошу вас, Максим Иванович, разъяснить мне, если удостоверение дома забыли, как законопослушному гражданину и собственнику этой недвижимости, суть вашего появления.
– Я искренне перед вами извиняюсь…
– Вот это да, что же это в мире деется! Слушайте, люди, напрягите уши и не говорите потом, что вы не слышали. Вместо удостоверения нам преподносят извинения… Но я вас перебил, продолжайте, пожалуйста. Такие слова, интонацию, выражение лица, жесты надо на камеру записывать и в интернет заряжать.
– Да, я искренне приношу вам свои извинения за причинённые неудобства и сразу хочу заверить, что этот визит не официальный, а сугубо частного характера. Ни начальство, ни кто-либо ещё не знает, что я здесь. Вы вправе выгнать меня ко всем…
– Нет! Не упоминайте этого слова!
– Какого слова?
– А того, нехорошего, которое вы чуть не произнесли.
– Это к чертям, что ли?
– А ведь я предупреждал!
– Я ничего не понял, но мысль свою доскажу. Если вы сейчас меня выгоните, тогда я буду вынужден действовать через контору, чего мне совсем не хочется, так что в ваших интересах выслушать меня, а мне послушать вас, но не всех, конечно, а в основном Валерия Алексеевича.
– А нельзя ли перенести мой допрос на завтра?
– Это не допрос, это простая беседа.
– Хорошо, пусть будет беседа, но только завтра, сегодня у нас торжественный день, и мне бы не хотелось омрачать его простыми беседами.
– Можно и завтра, но боюсь, завтра вы скроетесь, и я уже точно вас не найду.
– Мне очень жаль, но если никто не против, то я выражу общее мнение, – вам, Максим Иванович, лучше оставить нас.
– И всё-таки не спешите гнать меня, Валерий Алексеевич, ведь я знаю, что вы не крали картину.
– Как ни странно, но для меня это тоже не является новостью.
– Скажу вам больше, картина уже висит на своём законном месте.
– Как?!. – грянул хор из четырёх голосов.
– Приблизительно так же и я воскрикнул, когда узнал об этом. Одно дело расследовать пропажу, но совсем другое дело – раскрывать таинственное воскрешение, что в моей богатой практике встречается впервые, и для меня в некотором роде проблематично. Вот поэтому мне нужна ваша помощь, Валерий Алексеевич.
– Даже не знаю, как в этом случае вам ответить, ведь не я хозяин этой квартиры.
Наступила неловкая пауза, продолжительность которой только усугубляла напряжённость.
– Максим Иванович, а присаживайтесь к нашему столу. – Только доброе женское сердце способно, не задумываясь о последствиях, на уровне интуиции, правильно разрулить ситуацию. – Небось, за своей работой и не обедали вовсе? – Степанида встала из-за стола, подошла к майору и, взяв его под руку, настойчиво потянула за собой. – Садитесь на моё место, а я сяду здесь, поближе к плите, так мне будет даже удобнее, всё под рукой, и бегать далеко не нужно.
– Всё это как-то неожиданно, и я, честно говоря, теряюсь… – Следователь слегка упирался, но только для приличия, уступая желанию единственной женщины. – Борис Брониславович, вы хозяин, и за вами последнее слово.
– А чего тут решать, – Борис, разведя руки в стороны, вдруг залился весёлым смешком. – Видать, судьба, ни больше ни меньше, и опять-таки права Степанида, хоть и нежданный гость…
– Незваный, – незлобно буркнул Чапаев.
– Да без разницы. – Борис вновь поднял поставленную было рюмку. – Видать, хороший ты человек, Максим Иванович, раз собака на тебя не залаяла и девушка встала на защиту.
– А впустил ребёнок.
– Я не ребёнок!
– Верно подметил, Алексеич. Садись с нами, товарищ майор по особо важным делам, и не обижайся, что я, не дойдя до пятой рюмки, сразу перешёл на «ты». Раз мы сидим за одним столом и делим между собой кусок хлеба, значит, имеем право. Расслабься и не заставляй слабый пол применять в отношении тебя силу.
Дождавшись, когда все, рассевшись по своим местам, снова угомонились, Борис продолжил.
– Скажу честно, что ещё полчаса назад, гуляя в парке, я чувствовал себя вполне комфортно, считая, что река жизни опять вернулась в свои берега, но сейчас меня, с одной стороны, удивляет, а с другой – ну просто-таки распирает от переизбытка чувств, когда я вдруг осознаю, что пятеро совершенно чужих друг для друга людей, плюс собака, просто жить теперь друг без друга не могут. Откуда это всё произрастает и как это объяснить, я не знаю, да и не хочу знать. Давайте, не задумываясь и не вдаваясь в дебри бытия, выпьем за эту правдоподобную дружбу, которая не укладывается в наших умах, но зато понятна нашим сердцам.
Мужчины выпили водочки, Степанида пригубила вино, Николай хлебнул газировки, а пёс облизнулся.
– Стеша, ты пока накладывай окрошку в тарелки, да сметанки не жалей, но с квасом обожди, впрочем, как и с солью, пусть каждый сам себе по вкусу добавляет, а мы пока, не отходя от кассы, по второй опрокинем, чтобы прочувствовать её сверху донизу, так сказать, всю её теплоту, обострив тем самым наше желание к еде.
На некоторое время за столом воцарилось чавкающее молчание. Все с нескрываемым аппетитом, не обращая внимания друг на друга, постанывая от удовольствия, уплетали прохладную окрошку с ржаным хлебом.
– Ну что, – Борис облизал ложку и положил её в пустую тарелку, – Бог любит троицу, товарищи антагонисты, или я не прав?
– За Иваныча не отвечаю, но что касается меня, то я с удовольствием.
– Да и я слукавил бы, если бы отказался.
– Правильно, товарищ майор, грех под горячее не выпить.
– А потом под салатики, – наливая себе газировки, съязвил Николай.
– Нет, салаты нам нужны для другого.
– Для чего?
– Это я тебе чуть позже покажу.
Борис наполнил рюмки, но прежде положил себе в тарелку картошки и пару приличных кусочков мяса с подливом.
– А знаете, друзья, наш стол вызывает в моей памяти ностальгические воспоминания, – Валерий Алексеевич покачал головой. – Да-да, вот именно, перед моим взором предстала столовая, которую в те далёкие времена мы называли «столовка», «забегаловка», «тошниловка», «закусочная для трёх поросят» – в общем, как только мы её ни называли, так вот, в ней продавали точно такие же блюда, какие и у нас сейчас на столе, правда, порции тогда были поменьше и жареного лука с перловкой в картошку не добавляли. Помнишь, Иваныч?
– А то как же, обед на обеденный час.
– А этот особый столовский запах, такой въедливый, но в то же время такой притягательный?
– За полтора рубля можно было прилично пообедать.
– Эх, Иваныч, где мои семнадцать лет?
– Ну, вы закончили свой ностальгический экскурс в прошлое или как… Может быть, продолжим жить в настоящем?
– Извини, Борис, накатило что-то ни с того ни с сего, аж слезу вышибает.
– Понимаю тебя, Алексеич, – воспоминанья старины глубокой. Повезло вам, вы видели неотретушированный социализм и даже принимали участие в его строительстве.
– Скажу больше, мы даже верили в его победу.
– И когда же эта вера закончилась?
– Когда жрать стало нечего, вот тогда и протрезвели, а протрезвев, озверели, ну а затем, закусив удила, погнали себя в капитализм. Спасибо, Борис, что не забываешь про нас и пополняешь рюмочки, но сейчас дай возможность сказать мне. – Валерий Алексеевич даже попытался было встать, но не смог, из-за того что в стеснённых условиях маленькой кухни стол был очень близко придвинут к диванчику. – Я предлагаю выпить за судьбу, за нашу общую судьбу, и каждого в отдельности. Пусть злодейкой она будет для плохих людей, а для нас пусть будет счастливой, потому что мы добрые и хорошие. Это не бахвальство, это правда человека, который через многое прошёл и немало повидал на своём веку. Выпьем!
Выпили бодро, а вот закусывали уже в растяжку, лениво направляя вилку то в одну, то в другую сторону.
– Ну что, Максим Иванович, настало время для твоего душещипательного рассказа про то, как же всё-таки картина, таинственно пропавшая из музея, таким же таинственным образом возвернулась на своё прежнее место. Я просто весь сгораю от нетерпения и уверен, что остальные тоже.
Борис подтвердил убедительным кивком головы, Николай громогласно задакал, а Степанида радостно прихлопнула в ладоши.
– Всё это странно, если не сказать больше. – Все затаили дыхание в предвкушении чего-то загадочного, необычного и мистического, от которого в скором времени по спине должен пройти холодок. – И со мной, я повторюсь, случилось впервые. Я сидел в своём кабинете и в очередной раз просматривал ту самую злосчастную запись видеонаблюдения. На ней, как говорится, чёрным по белому ясно видно, как ты, Алексеич, извини, крадёшь картину. Тут неожиданно звонок. Я, нажав на паузу, снимаю трубку и узнаю в ней голос директрисы музея. У неё, доложу я вам, очень своеобразный тембр. И вот она, криком крича, счастливая до безобразия, благодарит меня за спасение шедевра. Сперва я опешил, ничего не понимая, но, мало-помалу придя в себя, подробно расспросил её о том, когда, а главное – как всё это произошло.
Оказывается, где-то перед полуднем к ней пришёл человек и, представившись моим помощником, отдал под расписку картину. Тут же срываюсь с места и рысью в музей. Я стоял перед картиной, вглядываясь в неё обоими глазами, призывая в помощники остальные пять чувств, и всё равно ощущал себя круглым дураком. Поняв, что столбняк ни к чему не приведёт, я вернулся в отдел.
Примерно через час вваливается ко мне тип, ну полный урод, и представляется твоим, Алексеич, адвокатом. От него я узнаю, что тебя выпустили под подписку о невыезде и что ты пропал в неизвестном направлении. Так называемого адвоката я вычислил сразу и оказался прав, потому что и не адвокат он вовсе. Надо было мне его задержать, да вот маху дал, улизнул, гад. Неожиданно я вспомнил в эмоциональном рассказе директрисы об её брезгливом отношении к моему якобы помощнику. Набираю телефон и прошу её подробно описать моего сотрудника. И что вы думаете…
– Это один и тот же тип. – Чапаев тяжело дышал, а его глаза выдавали глубокое волнение.
– В самое яблочко. Помню, за глаза я его ещё козлом обозвал.
– Почему именно козлом, а, например, не бараном или свиньёй?
– Понимаешь, Алексеич, я бы и крысой его назвал, приди эта мысль мне на ум первой, но он был так похож на козла, что других вариантов просто не возникло.
– И припадает на левую ногу?
– Точно, а ты откуда знаешь?
– Знаю, потому что он приходил ко мне в камеру.
– Да что ты говоришь?
– А то, что ты слышишь. Но про меня потом, а ты не отвлекайся и продолжай, пожалуйста.
– Немного подвигав извилинами, я решил сбегать к шефу за советом. И тут выясняется, что он ни о какой краже ни сном ни духом ничегошеньки не знает. Дальше больше – эта кража даже не зарегистрирована в реестре. Тут уже у меня, потихонечку так, шифер с чердака начал съезжать. Вернулся я к себе в кабинет, сел в своё кресло и сижу. Сижу, значит, вращаюсь против часовой стрелки, шифер налаживаю, как могу, чтобы окончательно его не потерять, и думаю, думаю, думаю. В какой-то момент обращаю внимание на экран телевизора, на котором вместо оставленной мной картинки почему-то мерцала чёрно-белая рябь. Нажимаю кнопку воспроизведения, однако рябь не исчезает и запись не воспроизводится. Проматываю вперёд, назад, но результат прежний – записи нет, её кто-то стёр в моё отсутствие. Всё, говорю себе, приехали, конечная станция, дальше поезд не идёт. И как-то мне сразу стало нехорошо, дискомфорт какой-то во всём теле образовался, я даже почувствовал некий страх и поймал себя на том, что озираюсь по сторонам. Вот тут-то я и вспомнил о тебе, Алексеич, а вспомнив, понял, что ты тот единственный человек, который поможет пролить хоть какой-то свет на это тёмное дело. Однако через мгновенье я ещё кое-что понял: если со мной такая фигня происходит, то ты, как непосредственный участник и пока ещё живой свидетель, не исключено, подвергаешься ещё большой опасности, чем кто бы то ни был. Решено, это я себе в кабинете сказал, высиживать тут в позе мыслителя смысла нет, надо ноги в руки и срочно разыскать человека, живого или мёртвого, но лучше конечно, живого, пока не поздно. Дальше – дело техники, и вот я здесь, среди живых, что для меня является огромной радостью и большим облегчением.
– Теперь настал мой черёд дополнить картину. – Академик взял бутылку, повертел её в руке, оценивающе присмотрелся на содержимое и поставил обратно. – А твоё предисловие как раз кстати. Пока я слушал тебя, одновременно рассуждая про своё, то тоже пришёл к кое-каким выводам. Борис, в этой бутылке только на одну рюмку…
– Ой, извини, Алексеич, заслушался, сейчас исправлю.
Вылив остаток в свою рюмку, Борис убрал с глаз пустую бутылку и достал из холодильника новую, открыл и разлил.
– Прежде чем я продолжу, мы выпьем. Так надо, потому что события, которые разворачиваются вокруг нас, очень серьёзные, необычные, и, не побоюсь добавить, опасные для жизни, и на трезвую голову воспринимаются тяжело.
Три рюмки были осушены молниеносно, и даже Степанида, не ожидая от себя, допила вино из своего фужера, а Николай, уничтожив ещё до этого всю газировку, нервно покусывал пустой стакан.
– Кольша, налей себе квасу. – Борис, приложив некоторое усилие, отнял у подростка стакан и со стуком поставил его на стол. – Теперь всё в порядке, продолжай, Алексеич.
– Вывод первый: мы столкнулись с чем-то сверхъестественным и оно настроено очень решительно. Это ведь оно отметелило меня в камере, и я, который лёжа жмёт сто пятьдесят, летал по ней, как тряпичная кукла, о которую потом ещё и ноги вытерли. Вывод второй: картина – это прикрытие, отвлекающий манёвр, истинная цель колченогого – это пирамида. Он тыкал мне в лицо фотографией, точно такой же, какую вы показывали мне в первый день нашего знакомства, и требовал, чтобы я отдал пирамиду или сказал, где она находится. Для чего она ему нужна, я пока не знаю, но одно я могу утверждать с вероятностью сто пятьдесят процентов, пирамида ему нужна явно для каких-то плохих дел, и если пирамида действительно существует, то её необходимо срочно схоронить, найдя для неё укромное место. Этим мы займёмся после застолья. Я думаю, у нас ещё есть небольшой запас времени, но и расхолаживаться не стоит, ведь если нас нашёл простой оперативник...
– Во-первых, следователь, а во-вторых, у меня стаж за четверть века зашкаливает.
– Вот именно, а тот гусь на порядок круче будет, и это не сулит нам ничего хорошего.
– Мы в опасности? – слабый, тоненький голосок Степаниды привлёк внимание всех мужчин разом. Они посмотрели в её большие, наполняющиеся страхом глаза и поняли, каждый по-своему, что в каком-то месте переборщили с изгибом палки.
– Стеша, ты же взрослая девушка с уравновешенной психикой, в институте реальные науки постигаешь, ну неужели ты всерьёз воспринимаешь всё, о чём здесь говорят подвыпившие пенсионеры? Их можно понять: один только что освободился из тюрьмы, а второй – маковой росинки за целый день во рту не поимел. Выпили люди, расслабились, вот и попёрла фантазия наружу лавиной.
– Хорошо, если б всё было так, но факты говорят нечто другое. Кому вы ещё, кроме меня, давали фотокарточку?
– Я не давала… – но тут же поправилась: – Мы не давали, он сам забрал.
– Кто?!
– Ну-у-у, этот…
– Смелее, Степанида.
– Наш заведующий кафедрой истории древнего мира.
– Нетудыха, что ли?
– Да, он, а вы его знаете?
– Кто же не знает Нетудыху? Нетудыху знает всё научное сообщество, и не только у нас, но и за пределами наших государственных границ.
– Вот он и забрал.
– Так, а ещё кто-нибудь забирал или кому давали? Вспоминаем, это очень важно.
– При мне никому… Может быть, Борис с Колей без меня кому-нибудь давали…
– Я никому давать не мог, так как у меня их не было, Николай всегда держал их при себе.
– Я тоже никому не давал. Вот, – он полез в карман и достал конверт, – они у меня все наперечёт, не хватает только одной.
– Неужели Трендафил нанял колченогого? А что, на него это похоже, если он чего удумал, то уж ни перед чем не остановится. И всё-таки что-то здесь не так, что-то не срастается, – с одной стороны мистика, а с другой – полуграмотный дарвинист. Нетудыха, конечно замешан, это факт, но вот кто истинный кукловод, дёргающий за ниточки?..
– Ну, а третий?
– Чего третий?
– Ты сформулировал только два вывода, а по закону жанра обязательно должен присутствовать третий.
– Ах, третий… Ну, ты даёшь, Иваныч, вот что значит оперативник от райотдела… Да и от Бога немножко.
– Я следователь.
– Какая разница, мент – он в любой ипостаси мент, а поэтому холодный рассудок – это неотъемлемая часть его существа. – Чапаев подпёр кулаком подбородок и, прищурившись, уставился в окно. Через минуту он пробасил: – А третий вывод такой, друзья-товарищи мои, – успеть разгадать ребус, пока живы.
– Здрасьте, приехали – успокаивали, успокаивали, и на тебе, успокоили окончательно, – Борис в сердцах даже бросил вилку в тарелку.
– Дядь Валера, а если мы не успеем?
– Тогда, Николай свет Васильевич, не узнав истины, мы все как один умрём, как в той революционной песне.
– Жаль!
– Чего тебе жаль, Кольша, того, что мы умрём, или того, что не узнаем?
Парнишка призадумался, переводя взгляд то на одного, то на другого, и это продлилось бы неизвестно сколько времени, если бы его внутренние противоречия не разрешил всё тот же дядя Валера.
– Не стоит по этому поводу сильно переживать. В неведении мы пробудем недолго, потому что там, ну вы понимаете, о чём я, так вот там нам откроются все тайны мира, и уже тогда, собравшись вновь, только уже на небесной кухне, за одним столом обсудим правильность наших сегодняшних выводов.
– Алексеич, по-моему, настал момент, когда нужно срочно выпить.
– Вот теперь, Борис, ты прав! Чё мы, действительно, всё о грустном, а ведь так хорошо начали, дополнительный красный день себе в календаре обозначили…
– Так давайте больше никогда не будем забывать об этом.
– Правильно, не будем… наливай!
Выпили, крякнули, закусили, кроме молодёжи, конечно, которая, в подвернувшийся момент подсуетившись, уже наливала себе чай, честно кромсая большой круглый торт на неравные сектора.
– Желаю посмотреть, – с полным ртом потребовал Чапаев, – и лично убедиться в достоверности предъявленных претензий. Где она?
– Кто?
– Кто-кто, чекистка без кожаного пальто и без маузера. Я в данном случае всё о пирамиде, всё о ней, дорогой мой коллега.
– А-а-а… так она здесь.
– Как! – Валерий Алексеевич даже перестал жевать, а потом и дышать, хотя говорить ещё мог. – И вы, – давясь куском, он с трудом выговаривал слова, – можете мне её прямо сейчас показать?
– Без лишних базаров и какой-либо волокиты.
– Боже мой, так что ж мы… так что ж я… так что ж ты сразу-то не сказал!
– А куда нам торопиться?
– Эх, молодёжь, молодёжь, вот когда не надо, то вы просто струя из брандспойта, а вот когда действительно нужно поспешить, то вас из пушки не сдвинешь, – от волнения академик щипал свои усы. – Всё-то вам некуда торопиться. Скорее показывай, пока я всю растительность не убрал со своего лица.
– Спокойней, Алексеич, ещё спокойнее.
– Не могу, меня всего аж колотит от предвкушения.
– Ну, раз такая недержачка, тогда пошли, сейчас ты всё увидишь собственными глазами. И ты, Иваныч, тоже пошли, ведь факт, что сгораешь от нетерпения, как и он.
– Не скрою, есть малёха.
Поднявшись из-за стола, все проследовали за Борисом в бабушкину комнату к старому шкафу. Борис выждал паузу, дав тем самым возможность расположиться зрителям вокруг него и, протрубив какой-то марш, торжественно открыл дверцу.
– Всё здорово: и марш узнаваем, и подход торжественен, но где же сама причина, по которой мы сюда припёрлись?
– Так вот же… – Борис заглянул за дверь шкафа. – Она здесь… ещё вчера стояла.
– Пирамида исчезла, – растягивая каждый слог, полушепотом воскликнул Николай. – Я подтверждаю, что ещё вчера она была здесь, а сегодня исчезла не только сама пирамида, но даже коробка, в которой она хранилась.
– Дьявольские проделки.
– Ты же учёный, Алексеич, тебе по статусу не положено, ведь дьявольщина не твой метод.
– Я и не верю, но… одновременно с этим я не могу не верить своим глазам, своим друзьям и фактам, которые, противореча науке, доказывают обратное. Что прикажете мне делать в таких случаях?
– Напиться и забыться.
– А потом?
– Постараться не выходить из этого состояния.
– И умереть бомжом в канаве под забором?
– Ничем не хуже, чем, например, гнить на зоне в окружении «тубиков», а может быть, даже и лучше, ведь как-никак на свободе.
– Ладно, оставим дебаты о том, где лучше или хуже, всё равно лучше там, где нас нет, а вот что мы будем делать с якобы пропажей или, лучше сказать, с исчезновением?
– Дядь Валера, вы что, нам с Борей не верите?
– Верил, но почему-то меня не покидало чувство, что именно так всё это и закончится.
– А сейчас, значит, точно не верите?
– Пустой разговор, Коля, пирамиды-то нет, а значит, и говорить не о чем.
– Я вам не врал, и Боря не врал, слово православного, – Николай неумело перекрестился, перепутав правое и левое плечо. – Она стояла здесь, бабушка Маруся перед смертью раскрыла секрет её существования. Мы хотели вытащить её из коробки, чтобы сфотографировать, но она не далась, пришлось нести её на кухню прямо в коробке, и в ней же фотографировать, и вы не смеете… не смеете уличать нас во лжи, ведь вы же… ведь вы же… эх вы, а ещё… Да ну вас, – Коля махнул рукой и убежал в другую комнату.
Прошла минута, прежде чем Степанида нарушила тишину.
– Я, пожалуй, тоже пойду, – прожурчал тоненький голосок.
– Стеша, ну ты-то с чего это вдруг? – Борис ухватил девушку за руку чуть выше локтя.
– Нет-нет, пойду я, поздно уже. Спасибо вам, Борис, за угощение, но меня, поди, дома уже заискались.
– Удерживать тебя не имею права, да и то верно, чего тебе с тремя пьяными мужиками и одним малолетним неврастеником делать? Слушать, как мы тут друг друга уважаем? Если хочешь, приходи завтра на холодную рыбу.
– На рыбу? Но у вас не было рыбы.
– Значит, рыбу тоже спёрли, а мы даже пожарить её не успели, да и купить тоже, ну что за невезуха сегодня разыгралась.
– Степанида, давайте я вас провожу.
– И ты, Иваныч, туда же. Впрочем, мне без разницы, можете уходить, все… все уходите… и всё… и с глаз долой, и плевать… – Борис оттолкнул стоящего на его пути профессора и, чуть пошатываясь, вышел из комнаты. – Крысы покидают тонущий корабль, – донеслось из кухни.
– Алексеич, ты-то хоть останься, надо присмотреть за товарищем. Нельзя оставлять его в таком состоянии.
– Не переживай, Максим Иванович, всё хоккей, всё под контролем, тем более что идти-то мне всё равно некуда.
Проводив Стапаниду и майора, профессор вернулся на кухню, где, развалившись на диване, с наполненной рюмкой в руке его поджидал Борис.
– Алексеич, а не слабо нам напиться в драбадан?
– Есть причина?
– Нет, причины нет, есть накатившая на сердце грусть.
– Грусть-тоска?
– Она самая, она, стерьва, съедает меня изнутри.
– Ну что ж, если только тоска, да ещё изнутри… тогда это просто необходимо, – Чапаев налил рюмку до краёв. – Давай напиваться.
Они быстро выпили, но потом, не подражая друг другу, долго закусывали.
– Чувствую я, что пошёл во мне обратный процесс.
– Что за процесс, Борис Брониславович? Поясните для непросвещённых.
– Такое иногда со мной случается.
– Надеюсь, это не передаётся воздушно-капельным путём?
– Не боись, Алексеич, это означает только одно, а именно то, что со мной теперь нельзя пить.
– Это почему же?
– Да потому, что теперь с каждой выпитой рюмкой я становлюсь всё трезвее и трезвее.
– Замечательно, ты трезвеешь, а я вообще никогда не пьянею.
– Скажи, Алексеич, ты действительно мне не веришь?
– Отвечу тебе, как трезвенник трезвеннику, – конечно, Борис, я тебе верю, ну какая тебе корысть меня обманывать? Во-первых, фотография, я её видел своими глазами, и текст, который, для начала, не каждый учёный сможет прочесть, а тем более написать, даже если вдруг, по каким-либо причинам, захочет фальсифицировать артефакт. Нет, это всё до страшного реально. А в свете последних событий от этой реальности становится просто жутко, и спина пребывает в вечной мерзлоте. Хорошо, что у меня волосы седые, чего не скажешь о тебе, которому ещё предстоит побороться за естественность их цвета.
– А что там, ну… на этой пирамиде написано?
– Пока точно сказать не могу, остаётся только предполагать или догадываться. Но есть у меня одна гипотеза… – Чапаев в задумчивости склонился над столом, как будто над картой предстоящего боя, не хватало только картофелин. – Нет, пока всех доказательств не будет, говорить что-либо определённое нельзя. Ты ведь даже не представляешь себе всю важность и последствия открывшейся нам информации. Там, в этом сакральном тексте… – Академик посмотрел по сторонам, затем навис над столом, чтобы быть поближе к Борису, нахмурил зачем-то брови, а потом прошептал, как заговорщик: – Нет, сакральное не прокатывает, не то это слово, чтобы передать всю важность информации. Здесь надо бы употребить такие слова, как магическое или волшебное, потому что в этих знаках каждый звук может сыграть определяющую роль. Всё очень серьёзно, Брониславович, и настолько, что лучше… а не хлопнуть ли нам ещё по рюмашке?
– «Менделеевки»?
– Какой ещё «Менделеевки»?
– Как какой, сорокоградусной, я её в честь Менделеева так называю.
– А, так ты тоже полагаешь, что водку придумал Менделеев?
– Предполагаю.
– Не знаю, разочарую я тебя или нет, но Менделеев водку не придумывал.
– Если не Менделеев, значит, народ.
– Нет, народ тут тоже ни при чём, то есть наш народ ни при чём. Её в восемнадцатом столетии, с великого благословления Петра Первого, завезли к нам италики, итальянцы на современный лад, а называлась она тогда «аква вита» и гнали её из винограда. Но наши умельцы, быстро научившись, пошли дальше и стали гнать эту «аква виту» из чего придётся, чем с успехом и пользуются до сих пор. Слово аква, из-за непонятного для русского уха смысла и длины произношения, выбросили, а виту, витку, со временем переименовали в водку. Видимо, «во» звучало как-то лучше, ассоциируясь с восклицанием «во!», «вот это да!», «вот так пойло!», чем «ви», похожее на «фи», употребляемое при отвращении и неприязни, короче «фи»гня да и только.
– Алексеич, я открою тебе страшную тайну.
– А не много ли тайн для одного вечера?
– Это не общественная тайна, а моя личная, и после её обретения последствий не наступает.
– А ты спросил меня, умею ли я хранить чужие личные тайны?
– Эту сумеешь, потому что кроме меня она никому не интересна, но в то же самое время она очень хочет, чтобы ею поделились.
– Так раскрой же для меня свою тайну!
– Я ненавижу иностранные слова.
– Опаньки, а что так?
– Давай выпьем.
– Давай, только на сей раз чаю.
– Который изобрели китайцы?
– Вот здесь ты не промахнулся. Его, родного, его, и тортиком заедим.
– Нет, торт, а в особенности шоколад, я люблю употреблять с прохладным молоком.
– За последнюю минуту вы, Борис Брониславович, меня удивили дважды, раскрыв новые, доселе не засвеченные, части своего характера. Да вы, Борис Брониславович, прямо-таки человек-бутон.
– Да, я такой, не мазаный – сухой!
– Итак… я готов прослушать инструкцию поедания тортов и других сладостей.
– Так вот, когда во рту начинает таять шоколад, его тут же заливают небольшим количеством прохладного, не холодного, от которого можно подхватить ангину, а именно прохладного молока. Далее происходит следующее: нерастаявший кусок шоколада вновь застывает, а растаявший, перемешавшись с молоком, проглатывается. Потрясающий эффект – и вкус прочувствуешь, и удовольствие растягивается неимоверно.
– Как представится удобный случай, обязательно воспользуюсь.
– А чего его представлять, когда он здесь. – Борис достал из холодильника молоко и, налив в кружку, поставил её перед академиком, и тому ничего не оставалось делать, как воспользоваться представившимся случаем.
– Если честно, то в этом что-то есть, – запивая торт молоком, резюмировал дегустатор.
– Да не что-то, а очень многое – тепло и холод, лёд и пламень, коса и камень… ну, и так далее.
– Однако вернёмся к неприятной для нашего слуха иностранщине….
– Нет, к иностранщине возврата быть не может. Бриттам и скотам – брито-скотский язык, – Борис махнул рукой, как отрезал.
– Вернее сказать, англам и саксам.
– И им в том числе. Пускай они промеж себя упражняются в красноречии на своём недоразвитом языке и не засоряют своим пустым звуком наш великий и могучий.
– Поздно, импортные слова давно и прочно обосновались в нашем лексиконе, и теперь нам от них уже никогда не избавиться. Мы их приняли, а потом привыкли, так они и стали частью нашей культуры.
– Неправда твоя, товарищ академик, излечиться можно, и даже очень быстро, была бы на то политическая воля. Вон, в Прибалтике, после развала СССР, быстренько разобрались с нашим первым государственным, да так, что даже крякнуть никто не посмел. Сексоты и предатели они все – бывшие наши советские граждане. Ишь, как сразу переметнулись. А почему они вдруг в одночасье стали такими, откуда такая нелюбовь к бывшему родному? Я имею в виду русских, проживающих в Прибалтике. Всё это очевидно и лежит на поверхности, а имя этому – зависть и жадность. Захотелось от добра добра поискать. Глазёнки у людишек поразгорелись, после того как рухнул железный занавес, и перед их взором открылась она, сытая и богатая, ухоженная и прилизанная западенщина. Сбылась она, голубая мечта прибалтийского обывателя, к которой теперь, казалось, стоит сделать только шаг, и ты уже тоже весь такой же чистый, сытый и нарядный, весь такой гламурный-гламурный, и теперь «шансон» в твоей речи уже звучит только с французским прононсом. Э-э-эх, да что там, – Борис отмахнулся, – приблуды они, а не прибалты. А приблуды они и в Африке приблуды, всегда истекали слюнями, когда глядели на Запад, надеясь на взаимность. Ну что же, надежды их оправдались, пошёл Запад им навстречу, только вместо протянутых рук выставил перед ними свою голую задницу, на которой большими буквами читалось: работайте, ребята, не побрезгуйте. И они отрабатывают с большим усердием своё вступление в Евросоюз, и причём по полной программе. А хохлы, кровники наши, так у тех вообще от самостийности чердак снесло. Теперь они польскую мову осваивают, аккуратно переписывая свой словарь. «Ну а как же по-другому, – аргументируют они, – надо же соответствовать европейским стандартам, а с варварским прошлым далеко не уедешь», – поэтому и выметают мусор из своего лексикона поганой метлой, укрепляя международный статус. Напрашивается вопрос: хлопцы, а почему именно польский, почему, к примеру, не румынский или молдавский? Если уж решили приобщаться к высшей материи, так приобщайтесь по-взрослому, сразу к индоевропейскому, чтобы наглушняк утереть нос всему остальному миру. Бедные украинцы, им так хотелось побыстрей стереть из памяти русский язык, что они легли под первого, кто пришёл им на ум, а это уже, господа хорошие, проституция. А бритые саксы им подзюзивают, в ладоши хлопают на ассамблеях разных, речами своими куцыми национальную гордость ихнюю воспевают, только вот денег при этом без процентов не занимают и газ на халяву не дают, а в остальном, пожалуйста, только попроси, сделают всё что угодно. Правда, потом окажется, что ты должен им, как земля колхозу, но это так – чисто символическая плата за великое признание считаться европейцем. Вот племя чухонское, и откуда только оно выползло?
– Ты это про хохлов, что ли?
– Нет, с хохлами мне как раз всё понятно. Я про «вестерн» речь толкую в полном его многообразии. Почему они не любят всё, что связано с нами, с нашим прошлым, настоящим и даже будущим?
– Про «вестерн» я обязательно расскажу, но сейчас хотелось бы немного задержаться на наших братьях украинцах. Буквально несколько штрихов для полноты портрета. Пусть не обижаются те, кто живёт на Украине, в её теперешних границах, но такого народа или этноса, как «украинец», история до начала двадцатого века не знала. Ни на одной карте мира не было такого государства, как Украина. Даже Киевской Руси, как нам преподносят школьные учебники, тоже не было. Ни один мировой документ не был подписан следующим образом: «Я, такой и такой-то, князь Киевский и всея Руси…» Из чего следует, что Киев никогда не был столицей Руси. Есть ещё одно расхожее выражение, что, мол, Киев якобы мать городов русских и крещение Руси пошло из него же. Сразу поясню, что это неверное толкование истории. Киев никогда не мог быть матерью, по одной простой причине, что слово Киев мужского рода, и в те далёкие времена люди были не глупее нас с вами, а поэтому не могли так выражаться. Теперь лёгкий прикол по поводу самого слова «Киев». Раскрывая этимологию слова Киев, мы не без интереса узнаём, что нынешнее его название происходит от слова «кидалов». Я ни на что не намекаю, это просто научно-лингвистические выкладки. Теперь о крещении. Крещение Руси началось в Херсонесе, на берегу Крымского полуострова, прошу не путать с нынешним Херсоном, а первым провославным русичем был князь Владимир.
К возникновению народа, который впоследствии назовут украинским, приложили руку, как ни странно, поляки, считавшие южные приграничные земли, примыкавшие к их территории, своей окраиной. Затем эту тему подхватила Австро-Венгрия, решив тем самым разыграть национальную карту и поссорить русских с русскими. Сама Украинская республика, как искусственное образование, состоялась лишь в двадцать втором году прошлого века. Это пришедшие в то время к власти большевики во главе с Лениным своим волевым решением раскроили бывшую Российскую империю на республики. А потом ещё и Никита Хрущёв, если кто не знает, это бывший наш генеральный секретарь во времена СССР, подарил Крым Украине. Никиту понять можно, ведь он думал, что СССР – это навсегда. Украинского языка в природе тоже никогда не существовало. Теперешний их язык – это искусственный новодел, так сказать, мешанина из разных языков: польского, румынского, молдавского и так далее, ну и, конечно же, русского, как его основы. Вот ты говорил про так называемую «мову». «Мова» в переводе на русский означает «язык», однако откуда это слово произошло, никто толком не знает и его этимологию раскрыть не может. Получается забавная штука: в русском исполнении слово «язык» мужского рода, а на украинском женского. Также добавлю, что ни у одного славяноязычного народа, проживающего в Европе, в слове «язык» нет даже отдалённого сходства со словом «мова», да к тому же все они как один мужского рода. Однако есть одна маленькая зацепка, которая поможет нам хоть как-то нащупать подход к раскрытию значения слова «мова». Обратимся, опять же, к нашему языку, где есть похожая ситуация. Вот смотрите: с одной стороны, есть нормальный литературный язык, но наравне с ним народ употребляет ещё и так называемый сленг и даже блатную «феню», которая, как и «мова», это нам стоит отметить, тоже женского рода. У меня складывается впечатление, что новоукраинский орфографический словарь – это набор древней и современной «фени», возведённой в ранг официального языка. И теперь, принципиально забывая литературный язык, они конкретно переходят на блатняк. Мы – «по фене ботаем», а они – «балакают на мове». Получается интересная штука, в своём лексиконе украинцы используют два слова, одинаковых по значению, но совершенно разных по написанию, их ещё называют синонимами. И ещё одна маленькая ремарка: в нашем лексиконе имеет хождение только одно слово, а на Украине два, следовательно, одно из этих двух слов привнесённое. Несложно догадаться какое. Зато алфавит у них, это правда, теперь на латинице. Это сделано для того, чтобы рассказывать потомкам о древности своего языка или, скорей всего, своей мовы. Представляю, какую им придётся предпринять изобретательность, чтобы объяснить, как на основе латинского алфавита произошли русские слова. Очень бы хотелось послушать. Украинский язык – это основательно испорченный русский, что сродни американскому, который, в свою очередь, не что иное, как испорченный английский. Если немножко углубиться в историю, то станет очевидно, что центральная Украина с восточными и южными областями, кроме Крыма, в древней Руси всегда называлась Малороссией, в западной же Украине, в её сегодняшних границах, проживают так называемые русины, которым на протяжении всей истории никогда не везло, вследствие чего им приходилось часто менять свою государственность. Нынешняя Белоруссия называлась Белороссией. И вот на этих всех землях проживали и проживают до сих пор в подавляющем большинстве русичи, то есть люди, говорящие на русском языке. Сегодня белорус, украинец – это то же самое, что и россиянин, в понятие включены все народности, проживающие в границах своего государства. Сегодня мы с интересом наблюдаем, что в Белоруссии, а также и на Украине, в большей степени искусственно, образовывается новый этнос, в просторечии – племя. Группа людей, сосредоточившись на определённой территории, решила назвать себя белорусами и украинцами. Ну, решила так решила, пожалуйста, никто не против, хотите назвать себя белорусами, называйтесь белорусами, хотите называться ободритами, назовитесь ободритами, хоть поморами, хоть варягами, да хоть папуасами, это ваше право, главное, что суть от этого не изменится, это будут всё те же русичи, только с лёгким добавлением в основу русского языка своего диалекта. Я мог бы более глубоко и более широко развить эту тему, но не сейчас, информацию тоже надо употреблять дозированно, поэтому для начала, я думаю, достаточно.
Теперь обратимся к Западу и его неприятию нас, как источника вечной зубной боли. Эта неприязнь закреплена у них уже на генетическом уровне, которая переросла в идеологию и возведена теперь в ранг политики. Вот в чём весь фокус, понял?
– А-а-а… ну да, понял, – Борис долил себе молока и отрезал ещё кусочек торта. – Но всё равно ничего понял.
– Люди, которые не знают своих корней, а если и знают, но, по каким-то причинам, о которых, впрочем, не трудно догадаться, не признаются в своём происхождении, всегда хотят, чтобы и другие народы тоже забыли о своём прошлом. Народ, не помнящий своего прошлого, обречён не иметь будущего, так же, как не имеющее корней дерево обречено на высыхание, как бы обильно его ни поливали. Но, в отличие от них, мы-то знаем как свои, так и корни англо-саксов, знаем, кто они такие, откуда пришли и за какие заслуги их сослали на остров, где они долго, очень долго, подвергались нападениям и унижениям со стороны разных народов, но только не русичей. Теперешнее их параноидальное желание убедить весь мир в обратном, а также в своём особом предназначении на этом свете толкает их на всякие ухищрения, переворачивая всё с ног на голову. Вот так делается, нет, я скажу правильнее, так лепится история. А что ты хочешь, если в школьных учебниках Америки уже в открытую пишут, что во Второй мировой войне победу над фашистской Германией и милитаристской Японией одержали Соединённые Штаты и некоторые их союзники, о которых и напоминать-то, ввиду их несущественного вклада, особой нужды нет. Ну а если кто и захочет узнать поподробней, то, пожалуйста, рыхлите, но во внеурочное время, между бейсболом и концертом Майкла Джексона. Даже в самой Японии образовалась прослойка, которая уверена, что на Хиросиму и Нагасаки атомные бомбы сбросили не Американские Штаты, а Советский Союз.
– Алексеич, расскажи мне о корнях.
– Какие корни тебя интересуют?
– Ну не западные же.
– Что касается корней… – Чапаев прервал повествование, увидев, как за спиной Бориса, в дверном проёме, переминается с ноги на ногу Николай. – Ну и чего ты там косяки подпираешь, проходи, раз уж пришёл. Тортика с молочком попробуй, новое слово в кулинарии.
– Да пробовал я уже это слово, и не раз.
– Тогда просто составь нам компанию.
Коля сел на диван рядом с Борисом, специально, чтобы быть напротив рассказчика.
– Так я, с вашего позволения, продолжу?
– Продолжи, пожалуйста, а то ведь не знаешь, когда ещё представится нам случай в приватной беседе послушать лекцию живого академика.
– Ну, вот опять…
– Что опять?
– Опять буржуйское словечко проскочило.
– Это ты про приватное, что ли?
– Так точно.
– Извини, Алексеич, ей-богу не хотел, само как-то сорвалось.
– Ладно, забыли. – Неожиданно для слушателей Валерий Алексеевич налил себе полную стопку и, никому ничего не объясняя, одним глотком осушил её. – Обидно, друзья мои, до глубины души обидно за себя, за вас, за нас, за отечество наше горемычное, за язык наш русский. Поимели нас бритты, скотты, англы и саксы, отомстили за прошлое, и очень сильно отомстили. У всех, я надеюсь, на слуху, как англичане называют нашу страну. Они называют её Раша. Это, друзья мои, не название, это какая-то кликуха на блатном жаргоне. В названии нашей страны нет буквы «а», тем более двух таких букв, а также отсутствует буква «ш». С какого перепугу в больную сакско-выбритую голову пришла крамольная мысль так нас назвать? Я могу ответить, – это от большой «любви» к нам. Но это ещё не самое страшное, беда в том, что повелись мы на его рекламу, заглотили его цветастую обёртку, под которой пустышка, как живца заглотили, аж по самую селезёнку, и теперь мы на крючке. Нас тащат, выворачивая нам кишки наизнанку, а мы вроде как упираемся, но всё больше как-то так, по инерции, и чем ближе кишки к глотке, тем безропотнее становимся мы. А почему? Да потому что забыли корни свои, вытравили из души своей гордость за наше прошлое, за родной язык наш. Не изучаем мы его, а наоборот, с лёгкостью предаём, припадая на иностранные словечки. Выучим парочку и козыряем ими при каждом удобном случае, показывая свою якобы образованность и принадлежность к чему-то такому значимо-гламурному, от которого нас распирает, как петуха в курятнике, но о котором сами-то толком ничего не разумеем. Сразу оговорюсь: запоминание иностранных слов – это не образованность, друзья мои, это понты говяжьи, и только лишь знание русского языка, в глубинном его понимании, – вот первая ступень к образованности. А если копнуть ещё чуточку глубже, да вынув, присмотреться на трезвую голову, а затем пораскинуть остатками мозга, то можно довольно-таки скоро распознать, что английский, испанский, итальянский, французский, а также немецкий со всеми скандинавскими вместе, все, которые пишутся на латинице, образовались на основе нашего русского языка, как, впрочем, и сам латинский. Да, дорогие мои, и пока вы перевариваете информацию, я повторюсь чайком. – Чапаев взял с газовой плиты чайник, и, предварительно проверив его на горячность, налил себе в кружку, а из пузатого керамического чайничка долил заварки. Затем он бросил в кружку две полных ложки сахара и, тщательно перемешав, отхлебнул пару глотков. Не ставя кружку на стол, он, продолжая держать её примерно на уровне глаз, делал вид, что разглядывает на ней полустёртый убогий рисунок, хотя на самом деле внимательно наблюдал за своими слушателями. Так они и просидели минуты три, глядя он на них, а они в никуда. – Хорошо, давайте чуточку отвлечёмся и оглядимся вокруг. Вот смотрите: у шумеров клинопись, у китайцев иероглифы, у арабов арабеска. А у нас? А у нас, дорогие мои, руница, глаголица и даже кириллица, а вот у них сплошная латиница, причём одна на всех, и, как говорится в песне, «мы за ценой не постоим». Даже восточные славяне, а теперь ещё и Украина с Белоруссией, переписали свои алфавиты с глаголицы на латиницу, что является путём неверным и, в конечном счёте, губительным для их языка. В начале было слово, так говорится в книге книг, Библии. А что есть слово? Слово – это не что иное, как вибрация. Сейчас учёные всё больше уходят от теории большого взрыва и склоняются к теории струн, то есть вибрационного развития вселенной. Так вот, каждому языку своя вибрация, а каждой вибрации – своя энергия, которая, в свою очередь, может быть направлена как на разрушение, так и на созидание. Делайте, как говорится, выводы, друзья мои. В своё время, а это было в десятом веке нашей эры, арабский путешественник Ибн-Абу-Якуб эль-Недим указывал на существование у руссов весьма своеобразной графики. Он так и назвал её – «русское письмо». Этим я не ставлю перед собой вопрос, откуда, почему, когда и зачем, мне-то как раз давным-давно всё понятно, этот гвоздь в их стул, пусть поёрзают. И не надо, Николай, лохматить затылок, конструируя на лице вопросительное удивление. Человек сам виноват, когда, устремляя свой взгляд вдаль, преимущественно на запад, не видит, что у него творится под носом.
– Алексеич, подожди минуточку, я хочу кое-что уточнить. Ты сказал, что на основе русского, и это не оговорка ли, может быть, на основе славянского?
– Нет, я не оговорился. Славяне – это часть от общего, так же, как, к примеру, древляне и поляне. На сегодняшний день самое древнее упоминание о славянах восходит к культуре Винча, а это, ни много ни мало, четыре с половиной тысячи лет до… нашей эры. О чём это говорит? А это говорит о том, что в те времена ещё даже не зародились племена, давшие впоследствии названия сегодняшним западным этносам. Про те времена наука, языком всё тех же западников, утверждает, что, кроме шумеров, цивилизованных людей на земле больше не было. Не хочу с ними спорить, потому что их бронированный лоб всё равно не пробить, а просто приведу некоторое сравнение. В то время как шумеры осваивали клинопись, русичи, между прочим, уже имели алфавит, и это подтверждает тот факт, что в среднем течении Дуная в местечке Йованица под Горней Милановицей в Сербии были отрыты камни с вырубленными на их поверхности надписями. На одном из камней, изображавшем голову сокола, я и прочитал о зарождающемся племени, называвшем себя «соколовяне», что дословно означает «люди сокола». Они, кстати, так себя и называли – люди сокола. Затем «соколовяне» трансформировались в «склавяне», «склавины», а в результате осталось сегодняшнее название – «славяне». Некоторые утверждают, что название «славяне» произошло от прилагательного «славный». Допустим, что их называли славными, и именно называли, потому что сами себя они так назвать не могли, так как невозможно вообразить что бы кто-то из русичей во всеуслышание объявил окружающему миру, что мы, мол, славные ребята, и теперь нас называйте только так и не иначе. Но если они себя так не называли, тогда кто их так называл и где записи, свидетельствующие об этом событии? Таких записей на сегодняшний день нет и, по всей вероятности, быть не может. В нашем языке просто так слова не образуются, они рождаются, неся в себе весь глубинный смысл этого буквенного сочетания. Ведь только в глаголичном, тут я уточняю, что не в кирилличном, а именно в глаголическом алфавите, единственном на земле, содержится, ни много ни мало, зашифрованное послание о смысле бытия в мире Яви, и обращено оно в первую очередь к нам и, конечно же, к будущим нашим поколениям.
– Дядь Валера, а вот эта каменная голова в виде сокола была их тотемом?
– Красивое слово, но я бы назвал его оберегом, что для русского уха более информативно.
– Они поклонялись ему как богу?
– Нет, Коля, на Руси, а территория Сербии относилась к Волевой Руси, что означает свободная, никогда не поклонялись животным как богам. Скажу больше, мы даже звёздам не поклонялись, в том числе Солнцу и Луне. Хотя нет, вру, на закате язычества, когда богов наплодили пруд пруди, был один такой – Яр, Ярило, Бог Солнца или впоследствии Солнцебог, а люди, молившиеся на него, называли себя Яриями или Ариями, что привычней для нашего сегодняшнего понимания. Бедный Гитлер, он наивно полагал, что Арии – это предки немцев. Неуч, ведь его предками были тюркскоязычные племена. Однако Бог с ним, с Гитлером и его корнями, забудем про него, не достоин он, чтобы лишний раз упоминать его имя. Так вот, единственным животным у русичей, и то полубогом, был конь, или дил, (слово лошадь пришло к нам из тюркского языка) который, если судить по мифологии, мог превращаться в других животных, но только в них и ни в кого более. А сокол – это чертог, или по-сегодняшнему – зодиакальное созвездие, их в те времена у русичей было шестнадцать. Какие причины побудили людей взять себе именно этот чертог, можно только догадываться, но факт остаётся фактом, эта группа взяла его себе, положив начало своему роду-племени. Вспомните, как в наших сказках встречают незваного гостя и какой задают первый вопрос? А я напомню – встречают хлебом-солью, а усадив за стол, вопрос задают такой: «Скажи-ка, мил человек, какого ты роду-племени?» Вот так, дорогие мои, как говорится, из песни слова не выкинешь.
– Дядь Валера, а какие ещё были созвездия, или, как вы говорите, чертоги?
– Чертоги? – Валерий Алексеевич, запрокинув голову назад, чуть наклонил её вбок и, слегка покачиваясь всем телом, стал проговаривать слова, как будто нараспев: Чертог Девы или Дива, которому соответствует Яблоня, далее Вепрь, которому соответствует Груша, затем Щука и Слива, Лебедь и Сосна, Змея и Липа, Ворона и Лиственница, Медведь (Рыкас) и Бук, Аист и Ива (Ракита), Волк и Тополь, Лиса и Граб, Олень (Тур) и Осина, Лось и Берёза, Сокол и Вишня, Конь (Дил) и Вяз, Орёл и Дуб, ну и, наконец, Рысь и Ясень, вроде бы никого не забыл, если просчитался, то поправьте меня.
– Класс! – Николай аж подпрыгнул от восторга. – А почему именно шестнадцать?
– Вот и я думаю, почему? Месяцев было девять, а чертогов шестнадцать.
– Всего девять?
– Да девять, по три на сезон, – весна, осень и зима.
– А лето?
– А лета, дружок мой, не было. Летом считался целый год. – Академик улыбнулся. – Но лето не кануло в Лету, оно дошло до нас, и мы до сих пор употребляем это слово в нашем обиходе. Теперь один и тот же вопрос может звучать двояко. Например, сколько тебе лет, или сколько тебе годков? То и то будет правильным. А вот дней в одном лете было, как и положено, триста шестьдесят пять, так как месяцы, чередуясь, имели то сорок, то сорок один день. На эту же тему можно вспомнить и выражение, пришедшее оттуда, – сорок сороков. Кстати, душа человеческая покидает наш мир на сороковой день. Это понятно?
– Понятно.
– Теперь я просто хочу закончить свою мысль о тех камнях из Йованицы, и голове сокола в частности. Так вот, текст на этих артефактах записан рунами Макоши, а следовательно, люди, выдалбливавшие его, говорили на русском языке. У меня по этому поводу даже написана отдельная монография, если есть желание, то я вас с ней ознакомлю.
– Нет-нет, это не к нам, это к Степаниде, она у нас главный библиотекарь с историческим уклоном, ей и монографию в руки. Однако мы, но в большей степени ты, Алексеич, отклонились от западного курса.
– Как скажете, уважаемые слушатели. Итак, продолжим про Запад. В начале своего развития эти народы, кроме восточных славян, говорили на других языках, которые они благополучно забыли и который сегодня им чужд, а поэтому диалектика их развития такова, что в конце своего развития они уже не будут понимать того, что говорили сегодня. И может случиться так, а это подтверждается историей развития человечества, что в скором будущем их языки один за другим омертвеют. Хорошо, если их запомнят, как сейчас, например, помнят латинский, древнегреческий, коптский или санскрит, а то ведь могут переписать историю так, что в результате научного исследования окажется, что их вообще не существовало, как они до сих пор пытаются это сделать с русским языком.
– Дядь Валера, а как так происходит, что языки умирают?
– Если ты свободен от догматов парадигмы, то всё очень просто. Не будем далеко ходить и возьмём для примера всем нам известный латинский язык. Ни один учёный в мире не возражает против того, что латинский язык – мёртвый язык. Однако о причинах и следствии этого феномена существуют большие разногласия. Но у меня, как и у Паниковского, есть своё особое мнение. Хотите услышать?
– Алексеич… давай-ка без этих… без ударов в ладоши и истеричных возгласов «просим, просим!», или ты всё же настаиваешь?
– Да нет, это я так, чтобы дух перевести, хотя… наверное, это чертовски приятно.
– Алексеич, мы же договорились – без упоминания чертовщины.
– Ой… Борис, ты прав, извини.
– А теперь вернёмся к духу.
– Вернёмся…
– И узнаем, перевёл ты его наконец или нет?
– Перевёл.
– Вот теперь мы действительно за тебя рады.
– В то далёкое время Апеннинский полуостров был, как ни странно, обитаем, и на нём проживал некий народ, о котором до поры до времени ничего говорить не будем. Ну, жил себе и жил народец, землю топтал, детей рожал, хозяйством занимался и даже, может быть, о будущем задумывался. И вот в одно прекрасное тёплое утро, а может быть, ненастный промозглый вечер, причаливают к берегу лодки и выходят на берег какие-то странные, не похожие на местных жителей, люди, которых, как и ранее приплывавших из-за моря, здесь давно прозвали знакомым для нас словом иноземцы. Вы, конечно же, догадались, о ком идёт речь?..
– Это были латинцы?
– Да, Николай, это были латины, полудикие кочевые племена, волей судьбы занесённые сюда с Ближнего Востока, хотя согласно русскому языку их можно было бы назвать и латинцы, так же, как мы называем, к примеру, немцев, австрийцев или итальянцев. Так вот, их не стали топить в море и превращать в рабов, наоборот, их встретили радушно, как у нас принято, с хлебом-солью и отнеслись к ним по-человечески. Не они первые приплывают на этот благодатный берег и, к сожалению, не они последние. Многие кочующие племена ассимилировались в здешнем коренном этносе, а кто не сумел, тот был или уничтожен, или уплыл обратно, или пошёл на север в поисках своей земли обетованной.
Но вернёмся к нашим латинам. Что же после долгого плаванья увидели их глазки, когда ступили они нетвёрдой ногой на новую и, как они надеялись, необитаемую землю? А увидели они реалии, которые сперва ошарашили их, затем разочаровали, спутав все их карты, ну а в конце концов наверняка повергли в уныние. А перед ними-то, всего-навсего, здесь мне хочется особо подчеркнуть, предстало высокоразвитое общество, не государство в нашем сегодняшнем понимании, но сообщество людей, имеющих к тому времени своих богов, жрецов и свои законы, увековеченные в камне собственным письмом. Да и не грех повториться, что именно благодаря своей письменности живший на Апеннинском полуострове коренной народ помнил свою историю, знал, откуда он, для чего на этой земле живёт и в какой путь потом отправятся его тело и душа.
Вот с этим, ни много ни мало, и пришлось столкнуться пришельцам из-за моря. И как теперь, скажите, пожалуйста, им от всего от этого увиденного было не обалдеть? Да-а-а… есть над чем задуматься, когда мёрзнешь под открытым небом у тлеющего костра, отыскивая остатки мяса в давно обглоданной кости. Но делать нечего, надо было как-то жить и, хочешь не хочешь, приспосабливаться к новым условиям. Поначалу всё шло хорошо, латины дружно вливались в коллектив, впитывая в себя все преимущества цивилизации. Ну а уже в пятом, а может, и в десятом поколении они практически забывали свой язык, полностью перейдя на местный, оставив для себя лёгкий оттенок диалекта. Но, видать, предыдущая захватническая деятельность и хищническая сущность на генетическом уровне, а скорее всего обыкновенная зависть, не давала покоя набирающей силу латинской диаспоре. Осевшие на благодатной почве, они быстро размножались, а новые, прослышав о халяве, косяками потянулись к соплеменникам. Коренной народ, хоть и был, со слов пришельцев, лохастый, однако пока что его было много и он был силён, а поэтому преимущество было явно не в пользу латинов. Но всё течёт, всё изменяется, и вот уже иноземцы, где хитростью, где обманом, где постепенным выдавливанием, а где откровенным захватом, медленно, но верно продвигались на север, присоединяя всё новые и новые территории. В наши дни происходит то же самое, достаточно вспомнить Америку, где цивилизованный запад Европы сначала истребил почти всех бизонов, основную пищу индейцев, а потом и самих едоков. ??? ???? ?? ???????, ? ???, ?????????????? ??????, ????????? ??????? ??????? ? ??????????, ? ?? ?????, ??? ??? ??????, ??????? ??? ???????, ??????? ???????? ?? ??? ???????, ??? ???? ???????? ????????? ????????? ??? ?????, ??? ??? ??????????? ??????? ? ?????? ?????. ??????????????? ????? ??????? ?? ????????????, ????? ?????????? ?? ????? ???? ????????? ??????? ?? ?????? ???????. ?? ? ???? ?????? ??????, ?????????, ? ???????, ?? ???????? ??????, ??? ???????, ??? ?????????? ??? ??? ?? ??????, ?????? ???????? ??????, ??????? ????? ????, ???????????? ????? ???????????. ? ???????? ???, ??? ?? ??????? ? ?????????? ???, ??? ????????? ??????? ? ?????? ???????????? ????? ??????, ??? ?? ?????? ???? ?? ???? ????? ??? ? ????? ?????? ??????, ?? ??????? ???? ??????????? ?????????? ?? ?????? ??????????. ? ??? ?? ??? ??????? ?????????????? ?????? ? ????? ?? ?????? ?????????, ?? ??????? ????? ???????????, ??? ????? ???? ?????? ?????? ? ?????? ?????? ?????.
??? ? ? ????? ???????? ?????????, ??? ? ???????????? ?????? ??????????? ???? ?????????? ??? ??????????? ?? ? ????? ???????? ????? ???????????, ??????? ??? ?? ??????? ???? ??????? ???????????????? ?? ???? ?????. ??????? ?? ????? ?????????? ?????????, ? ?????? ????? ?? ?????? ??? ???????????? ????????????, ??, ????? ?????????? ?? ??????? ??????, ?????????? ?? ?? ???? ???. ????? ??????? ?? ???????????? ????? ???? ????????? ????????? ????. ? ??? ??? ????? ??? ???? ?????, ? ?????, ????????? ??????? ????????, ?????, ??????? ?? ?????? ???????? ????????, ??????, ??????? ????? ??????? ???? ???????, ????? ?????? ??????? ?????, ? ???????????? ????????? ? ??????????????. ?? ???? ?? ???????????? ? ???-??? ???????? ??? ????????, ? ??????? ? ??????? ?????? ???? ????? ?????? ? ?????? ???????????. ??? ???, ????????? ???? ??? ??? ?????????? ????????? ???? ??????????? ???????? ?? ?????????? ? ???????? ??????, ??? ??? ??? ? ????????? ???????. ??????? ???? ???????? ????????, ? ??????????, ?? ??????? ??? ?????????, ? ???????, ?????? ????????? ??? ??? ???????.
?? ????? ?? ???????? ? ????? ???????. ????????, ??????? ???????????? ?? ????? ????? ? ??????? ????? ????? ?? ??????????, ??? ? ?????????. ? ?????????, ?? ????? ?????? ?????? ??????? ????????? ? ?? ????? ????????? ???? ??????? ?? ?????????. ???? ?????, ?? ??? ?? ????????, ?? ?????? ???? ??????????? ?? ???????. ??, ??? ????? ??????? ?????????? ????????? ????????, ??????? ?? ????? ??????????????? ??????????. ?? ?? ?? ?????????, ?? ??????? ????, ? ??????? ?????? ??????: ??????? ????? ???????? ???????????. ? ??? ??? ??-?? ???? ??????? ????? ?????? ??????????, ? ??????? ???????? ??????? ???????????. ???????? ?????, ? ??? ??? ?? ?? ??????, ????? ????? ?????????? ???????? ?? ???? ?????????????, ??? ?????? ??????? ???????? ?????? ?????? ??? ?? ?? ??????. ??? ??????? ??? ???????? ??????, ? ?????? ? ??? ???. ? ??????, ???????? ?? ????. ?? ??????, ?????? ? ???, ??? ??? ?? ?????? ???, ??? ?????? ????? ?? ???, ??? ?????????? ?? ???? ?????, ?? ? ?????????? ?? ?????. ?? ????? ?? ??? ????????? ??????? ?????? ?? ????? ??????????? ?? ?? ??? ????? ????????, ??? ? ?????? ???????. ???????? ???? ? ??????????? ?????, ? ??????? ?????????????? ????????? ???????? ?? ?????????, ? ???? ?? ???????? ?????? ??????? ? ???, ??? ? ?????? ??????????? ??????? ???? ????? ??????? ??????????, ? ??? ????? ??????, ??????????? ? ????????, ?? ??????? ?????? ??????????? ? ?????????? ???????. ? ???? ??? ??????????? ?? ???????, ???????? ??? ? ?????-?? ?????????? ??????? ?????????????????, ????? ?????? ? ?????? ? ???????? ?? ?? ????????? ????? ????? ? ????????? ????? ????, ???????????? ???????????, ?? ??? ?? ????????, ?? ????? ?????????? ??????????? ??? ???? ???????????? ??? ????? ???????, ? ????????????? ???? ??????????? ??? ??????????. ???????, ??? ?????????, ?????, ? ??? ??? ?? ????????? ???????? ??????, ? ???????? ?????, ????? ???????? ??????? ?? ??????, ?????? ??? ??????? ?????-?? ????????? ? ???? ????? ????????, ???????????, ???, ? ?? ?? ????? ???? ????????, ???? ? ?????? ??? ?????? ???. ?????? ???????? ??????? ???????? ????, ? ??? ? ????????? ??????? ?? ??????? ??????? ????? ????? ??????????? ???????? ?????????. ??? ??, ??? ?????, ????? ????? ????? ??????? ? ???????? ?? ???? ????, ? ?? ??? ????, ??????????? ????? ?? ?????.
? ??, ????? ??? ?????????.
? ? ??? ?? ??????????, ???? ??? ??????
? ??????????, ????? ????, ?????? ? ?? ??????????, ?? ??? ???? ?? ? ????? ?????????, ??????? ?? ????????? ??????????.
? ??, ? ????????? ???????, ? ???, ??? ?? ??, ??? ??, ??? ??? ???? ?????????, ?????? ??? ??????, ????? ??????, ?? ????????????.
? ??? ??? ?? ????, ????????, ?????????? ?????? ??????? ??????, ????????? ?? ??????????? ????????.
? ????? ????????????? ?????, ??? ?? ???, ?????? ??? ? ? ?????????? ????????????? ?????????????? ?? ? ???.
? ?? ?????-?? ?? ???????, ?? ? ??? ?????????, ????? ?? ????? ???? ? ?? ????????? ??????? ???????, ?? ?????? ??, ??????? ???????????
? ???, ??????? ?? ??????, ?????? ??????? ????????.
? ?? ??? ?, ???? ?? ??????, ????? ?????? ?? ??????. ? ?????.
? ??, ? ???? ?????, ?? ????? ??????, ????? ?? ???? ???????????? ?????? ????? ????????
? ?????? ??? ????????? ? ???????.
? ????? ????, ?? ? ????? ??????? ????? ??????? ? ????? ????? ????????? ???????.
? ????.
? ??, ??? ? ????? ???
? ??-??-??.
? ??-??-??! ? ??? ? ?????. ? ????? ???????????? ?? ????. ? ??????????????, ????????? ???? ???????? ??????????????, ? ?????? ?????, ????? ??? ???????????. ? ???? ?? ??????, ?? ????? ??? ? ??? ????????.
? ? ??? ???? ? ??? ?????????
? ??? ????? ??-??-?? ???? ??-??-??.
? ??????, ?????? ???? ??? ????, ???? ? ??????? ????? ????? ????????? ? ??-????, ? ??????? ???? ??? ???????????, ?? ? ??????? ?? ?????? ???????????? ?? ??????. ?????? ?????? ??-??-??, ?? ? ??, ???????, ??? ????????? ??-????????, ?? ??? ??? ??? ????? ??????????? ????, ???????, ?? ????? ????? ?????, ??????? ?? ??????? ????????? ????.
? ???, ?????, ?????? ?????????? ??? ?? ????!
? ? ??????????, ? ???????? ??????? ???????? ? ????? ????????. ? ? ????, ? ????? ???????????? ???????, ???????? ??????? ??????? ?? ???????????. ?? ?????? ??????????? ???????????, ???????? ??? ?? ??????????????? ???????? ?????????? ? ??????? ??? ???????? ????? ????? ???. ??? ????? ??? ???????????. ??????????? ?????: ??????????, ??????? ????? ? ??????? ?????. ?? ???? ???????, ? ??????? ???????? ?? ????, ???? ??????? ???????? ?? ??????? ? ????????. ??? ? ???? ???????? ? ??????, ??? ????????? ? ????????, ? ??? ??????, ??? ??????? ?????????? ?????? ? ???????????? ???????.
?????? ??????? ??? ???????, ??? ?????????? ??????????????? ????????, ???????? ??????? ??????? ??????? ??????? ??????, ????-?-???? ??????? ?? ??????????????, ?????? ??????? ?? ????? ???? ????? ???.
???? ??????. ? 1981 ???? ? ???????, ?? ??????? ???????-???, ? ????, ???????????? ?? ??????? ????????????? ???? ????? 800 ? 233 ???????? ??? ?? ???????? ????????, ??????? ??? ???? ??????? ?????????. ?? ??????? ? ??? ?? ??? ??????????, ???????? ? ????????? ????????????? ???, ??????? ??????? ???????, ???-?? 500 ????? ???. ??? ??????? ?? ????? ????????????????? ?????????? ????? ????????? ? ???????? ?? ??????????? ? ???????? ?????????? ??? ?????? ??????. ??? ???, ??? ???? ????????, ? ?????????? ?? ????? ??????????, ?? ???? ????? ? ???????? ??????????? ??? ?????.
? ????????? ??, ????????, ???? ?? ??????, ? ?? ????? ?????????? ??????????? ????????? ????????? ????? ?????.
? ? ? ?????? ??????????.
? ????, ????? ??????. ?????????, ??????????, ? ??????, ??? ???????.
? ????? ???? ???????? ??? ???????? ???????: ??????????? ????? ??????? ? ??????? ?????. ? ?????? ???????? ??? ???????, ??????????????? ????????, ??? ?? ??????? ???????? ?????????, ??????, ??-?? ???? ??? ?? ? ????? ?? ??? ?? ???? ???, ?????????? ? ?????????? ??? ??????? ????? ?????? ??????. ? ??? ?? ?????? ???????? ????? ?? ???? ???????, ?? ?? ??????. ????? ?? ??????? ?? ????????? ?? ??????????? ???????, ?? ??? ??????? ???????? ?????????? ?????????-?????? ???????? ???, ? ???????
Это ведь не индейцы, а эти, цивилизованные дикари, придумали снимать скальпы с аборигенов, и не важно, чей был скальп, ребёнка или старика, главное получить за это «бабло», это ведь гуманные европейцы придумали суд Линча, это они привязывали индусов к стволу пушек. Интелектуальные саксы визжали от удовольствия, когда вылетевшее из пушки ядро разрывало беднягу на мелкие кусочки. Да и чего далеко ходить, взгляните, к примеру, на нынешнее Косово, где албанцы, под патронажем всё тех же саксов, выгнав коренных сербов, забрали землю себе, провозгласив новое государство. И поверьте мне, что не пройдёт и пятидесяти лет, как косовские албанцы с полной уверенностью будут думать, что их предки жили на этой земле ещё с таких давних времён, до которых даже современная археология не сможет докопаться. А что на это ответил цивилизованный Запад? А Запад не просто промолчал, он признал новое государство, тем самым вбив первый гвоздь в крышку своего гроба.
Так и в нашей ситуации оказалось, что в определённый момент практически весь полуостров уже принадлежал им – новым хозяевам земли обетованной, которую они со знанием дела взялись переобустраивать на свой манер. Латинцы не стали изобретать велосипед, а просто взяли за основу уже существующую письменность, но, чтобы отличаться от прежних хозяев, переделали её на свой лад. Таким образом на политической карте мира возникает латинский язык. И вот уже город Мир стал Римом, а затем, благодаря усилиям италиков, Ромой, этруски со своими братьями венетами, кстати, главный город венетов была Венеция, стали людьми второго сорта, а впоследствии варварами и недочеловеками. Не могу не остановиться и кое-что пояснить про этрусков, о которых в научных кругах было много споров и разных кривотолков. Так вот, этрусский язык или так называемая этрусская мова принадлежит выходцам из Смоленской и Полоцкой земель, где как раз и проживали кривичи. Этруски себя называли расенами, а территорию, на которой они проживали, – Этрузия, больше известная нам как Этрурия.
Но опять же вернёмся к нашим латинам. Казалось, счастью завоевателей не будет конца и будущее будет таким же незыблемым, как и настоящее. К сожалению, не знали латины мудрой русской поговорки – на чужом несчастье своё счастье не построишь. Кабы знали, то ещё не известно, по какому пути развивалась бы история. Но, как любят сегодня выражаться гламурные граждане, история не знает сослагательного наклонения. Но мы не гламурные, мы простые люди, а поэтому скажем просто: история имеет свойство повторяться. И вот уже из-за моря прибыла новая партия «старушек», и история чудесным образом повторилась. Настанет время, а оно уже не за горами, когда самим итальянцам придётся на себе почувствовать, как колесо истории продавит хребет теперь уже на их спинах. Это ожидает всю Западную Европу, и выхода у неё нет. А почему, спросите вы меня. Да потому, отвечу я вам, что это не родина тех, кто сейчас живёт на ней, они временщики на этой земле, да и защититься им нечем. Не будет же она применять ядерное оружие на своей территории? Да ни при каких условиях, это и дураку понятно. Остаётся одно – гражданская война, в которой цивилизованные европейцы обречены на поражение, и одна из основных причин состоит в том, что в Европе ускоренными темпами идёт общий процесс деградации, в том числе церкви, государства и личности, со всякими ихними феминизмами и однополыми браками. И пока они выдавливают из обихода, соотнося это с каким-то непонятным образом политкорректности, слова «папа» и «мама» и заменяют их на «родитель номер один» и «родитель номер два», новоявленные кроманьонцы, не так уж медленно, но очень настойчиво освобождают для себя пространство под ихним солнцем, и противостоять этим захватчикам уже невозможно. Процесс, как говорится, пошёл, и вот уже на горизонте замаячил шариат, и настанет время, когда придётся платить по счетам, потому что стёртый когда-то римлянами с лица земли Карфаген, оказывается, жив, и он не забыл того унижения, хоть и прошло две тысячи лет. Теперь Карфаген наносит ответный удар, и уже в недалёком будущем на площади святого Петра будет красоваться памятник Ганнибалу. Вот он, как живой, стоит перед моими глазами – вставший на дыбы слон, а на нём воин, указывающий мечом на север.
– Эх, жалко нет Степаниды.
– А что бы изменилось, будь она здесь?
– Измениться, может быть, ничего и не изменилось, но она хотя бы с тобой поспорила, вопросы бы каверзные позадовала.
– Да, – поддержал Николай, – она, это не то, что мы, она эту тему вкуривает, потому что учится, между прочим, на историческом.
– Вот она бы тебе, Алексеич, поморочила голову всякими рунами, футарками да славянскими этносами.
– Тогда действительно жалко, что её нет, потому что я с превеликим удовольствием подискутировал бы с ней.
– Ты шибко-то не радуйся, мы и без Степаниды, тоже… не лыком шиты и на каверзные вопросы мастаки, не правда ли, Николай Васильевич?
– Ага, засыпем до талова, только успевай отгребай.
– Ну что ж, если до талова, тогда значит до талова. Я готов.
– Ну, а если готов, то тогда ответь, какой из ныне существующих языков самый древний?
– Отвечу без колебаний – русский.
– Может быть, ты и самое древнее слово знаешь? – Борис хитро подмигнул Николаю.
– Знаю.
– Да, ну… и какое же?
– Ай-яй-яй.
– Ай-яй-яй! Я так и думал. – Борис расхохотался от души. – Доказательства, Алексеич… Хочу услышать доказательства, и причём такие, чтобы мне понравились. А если не услышу, то будет как в том анекдоте.
– А что было в том анекдоте?
– Там после ай-яй-яй было ой-ёй-ёй.
– Кстати, насчёт «ёй» или «ей», есть в русском языке такое выражение – ей-богу, о котором мало кто задумывался, но о котором вы можете поразмышлять на досуге. Теперь насчёт ай-яй-яй, то я бы, конечно, мог объяснить по-научному, но там для вас много иностранных слов, поэтому, не тратя время даром, перейду на простой профанный язык.
– Ага, давай, только профанацию нам не гони!
– Я постараюсь, – Алексеич глубоко вздохнул и шумно выдохнул. – В Вене, в Музее естественной истории, хранится женская фигурка из Виллендорфа. Её высота одиннадцать сантиметров, высечена она из тонкозернистого плотного известняка а возраст её… двадцать шесть тысяч лет. Вот такая вот старушенция. Характерные черты: пышнотелая, крупные груди и широкие бёдра. На теле надписи, о которых говорить не буду, лишь заострю внимание на главной – «Макожь». Так и было написано – Макожь, без пояснений и приписок, а это значит, что фигурка изображает богиню в человеческом обличие.
Совсем недавно под Рязанью, где проводятся археологические раскопки, русскими учёными найдена женская фигурка Макоши, точь-в-точь похожая на Виллендорфскую, только возраст её сорок пять тысяч лет.
Идём дальше. В 1981 году в Израиле, на стоянке Берехат-Рам, в слое, датированном по потокам вулканической лавы между 800 и 233 тысячами лет до Христова рождения, найдена ещё одна женская статуэтка. Её размеры – два на три сантиметра, материал – окатанный вулканический туф, возраст возьмём средний, где-то 500 тысяч лет. Эта фигурка по своим антропологическим параметрам также совпадает с фигуркой из Виллендорфа – типичная фотомодель тех давних времён. Так вот, что меня поразило, в дополнение ко всему остальному, на этой крохе я прочитал восемьдесят три слова.
– Глазастый ты, Алексеич, очки не носишь, а на шести квадратных сантиметрах умудрился прочитать целую поэму.
– А я сильно прищурился.
– Верю, такое бывает. Продолжай, пожалуйста, и извини, что перебил.
– Здесь хочу отметить две основные надписи: «Мастерская храма Макожи» и «Рунова Русь». С первой надписью всё понятно, палеолитическую «Венеру», так их условно называют археологи, видимо, из-за того что ни у одной из них не было рук, изготовили в мастерской при главном храме богини Макоши. А вот со второй надписью вроде бы тоже понятно, да не совсем. Такую же надпись мы встречаем во французских пещерах, но там возраст надписей датируется тридцатью-сорока тысячами лет, а значит…
– Ну и чего ты замолчал?
– Да я не замолчал, я просто акцентирую ваше внимание. Это означает, что двести тысяч лет назад в Европе было достаточно прохладно, и по этой причине всемирная библиотека, а также всемирный образовательный центр располагался в самом, на тот момент, подходящем месте, то есть на месте сегодняшнего Израиля.
Академик, увидев перемену на лице и в поведении подростка, опять прервал повествование.
– Коля, здесь все свои, ты не будешь выглядеть смешно, не стесняйся, задавай свой вопрос.
– Что означает слово Рунова?
– Рунова от слова руна. Руна, в свою очередь, произошла от глагола «рути», что означает резать. Так и получилось, что существительное «руна» дословно означает «прорезь» или «борозда». В сегодняшнем понятии руна означает слоговый знак, а руны означают письменность. Значит, «Рунова Русь» дословно переводится «Русь Письменная». В то далёкое время руны знали все, но вырезали их только в храмах и мастерских при этих храмах, просто потому, что простым людям этим делом заниматься было некогда, да и незачем.
– А почему эти фигурки называют пале… пале…
– Палеолитическими Венерами?
– Ну, да.
– Представь себе, Николай, что учёные (я имею в виду западных), раскопав такую вот фигурку, заорали бы на весь белый свет: «Ура, мы нашли ещё одну русскую богиню, великую Магужь!» – и пустились бы от радости в плясовую. Ну что, представил?
– Что-то не получается.
– Вот и у них не получается, не поворачивается их поганый язык признать правду. Костенеет он от тех мыслей, что у русских и письменность на пару миллионов лет древнее, и в космос они первые полетели, и во Второй мировой победили, и вообще они живучие, как кошки. Хочу поделиться с вами одним своим наблюдением. Навязчивая идея, прослеживаемая практически во всех голливудских фильмах, – это спасение мира и человечества. Уж больно хочется им войти в историю в качестве спасителя. Не дают им покоя наши лавры. Мучаются они, в бессоннице выдавливая последние соки из поджелудочной железы и стирая импланты до дёсен, а всё не по-ихнему. Жизнь диктует свои правила, по которым и получается, что одним остаётся только мечтать, а другим реально спасать, кладя на алтарь победы неисчислимые жертвы. Вспомните, кто освободил Средиземноморье от римских варваров. А так называемое татаро-монгольское нашествие, хотя и здесь не всё правда. В двенадцатом веке нашей эры татары входили в состав Руси, как и другие многочисленные тюркоязычные племена. Иногда воевали, но в основном жили мирно. В то время Русь простиралась от Атлантического океана до Тихого. О монголах, конечно, нам было известно, но они находились в таком зачаточном состоянии, что на них не обращали никакого внимания, их просто не замечали ввиду их малочисленности. Это потом, во время гражданской войны между большевиками и белогвардейцами, разгоревшейся после Октябрьского переворота, русский офицер барон фон Унгерн освободил малочисленные монгольские племена от китайских оккупантов, а потом уже и весь остальной мир узнал о монголах, и то только тогда, когда Русь сказала: не трожь слабых, не обижай маленьких, тем самым был спасён монгольский этнос от полного уничтожения. Этот факт в очередной раз недвусмысленно показывает предназначение русского народа на этой земле, хотя у нас у самих в это время шла кровопролитная гражданская война. В своё время то же самое было и с Грузией, отличие только в том, что грузины сами вовремя сообразили и попросили защиты, войдя в состав Российской империи. Теперь снова ненадолго вернёмся к монголам и кое-что проясним. В середине двадцатого века они, то есть монголы, к немалому своему удивлению, узнали о себе такое, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Оказывается, они, сами того не подозревая, когда-то давным-давно, а почему давно, да потому что ни в летописях, ни в их народном эпосе этого не было отражено, завоевали полмира. Теперь, гордые и счастливые, они сами себе передают эту легенду из уст в уста, даже памятник Чингсхану отгрохали высотой в сорок метров, не пожалев на это двести пятьдесят тонн нержавеющей стали. Кстати, сам Чингисхан, согласно описанию современников, выглядел как высокий, светлокожий, голубоглазый блондин. И уж совсем последний маленький штрих: русское слово «хан» обозначает главнокомандующий, что-то вроде «босса» всех воинов, если говорить на современный лад. Вот, кстати, интересный момент. Совсем недавно группа наших учёных, анализировавших конный переход казаков в Первой мировой войне, обратила внимание на интересные детали. Дело в том, что казаки, пройдя тысячу километров и достигнув передовой, были просто не способны к боевым действиям, они истощились до такой степени, что их впору было класть в лазарет вместе с конями. Вот тогда учёные и задумались, а как же монгольская армия, преодолевая десять тысяч километров, переплывая тысячу рек, доходила до Балкан? Да никак не доходила, а если бы и дошла, то только кучка больных и измождённых стариков. Идём дальше. Теперь вспомните Наполеона, Первую мировую и, конечно же, Вторую, я уж не говорю о мелких европейских интрижках, когда любой обиженный правитель мог прибежать к нам с мольбой о помощи и найти-таки защиту. Ну а теперь задайте себе вопрос: так кто же всё-таки спасал и продолжает спасает человечество? Вот то-то и оно, что ни у одного народа на земле нет таких исторических фактов.
Однако я отвлёкся. Продолжаю скрести по сусекам и доставать факты о письменности русской. В 1889 году недалеко от города Намп, штат Айдахо, на глубине девяносто метров находят глиняную фигурку. Независимые эксперты, по простоте душевной, определили её возраст – почти два миллиона лет. Так вот, на этой фигурке, кстати, тоже женской, процарапаны надписи, которые с лёгкостью читаются нашими рунами, то есть рунами Макоши. Ни немецкими, ни скандинавскими рунами, ни коптскими письменами и даже не шумерской клинописью, а именно русской руницей. В тексте так и говорится, что слова написаны рунами Магужь, а территория эта называлась Слепова Русь. Раскрыть этимологию Слепова пока достоверно не могу, ну а что касается остальных слов, то тут, как говорится, без комментариев.
– Алексеич, мы же договорились – без ругательств.
– Без ругательств? А я что… Ах, да, ты про этимологию?
– Да-да, про это самое.
– Ты прав, но я, с твоего позволенья, продолжу. Самое восхитительное, самое железобетонное доказательство существования великой Руси было обнаружено в Иране в 2008 году. На этой территории, точное место держится иранцами в секрете и охраняется спецслужбами, была найдена гробница с тремя монолитными саркофагами. Вскрыв самый большой, учёные или исследователи, что в данном случае не столь принципиально, обнаружили спящего мужчину славянской наружности, с вьющимися русыми волосами и такой же бородой. Его лицо выглядело настолько великолепно и свежо, что создавалось впечатление, что заснул он вчера вечером, а сегодня должен вот-вот проснуться, чтобы не опоздать к завтраку. Однако анализ показал, что человек, лежащий в саркофаге, находится в состоянии анабиоза уже двенадцать тысяч лет. Известно, кто он и даже его имя. Иранцы определили, что это великий маг, а имя ему – Ярамир. Тут надо бы пояснить, в чём заключается ошибка. На золотой лобной привеске было написано МИМ ЯРА или ЯРА МИМ, а иранские эпиграфисты прочитали как МИР ЯРА или ЯРА МИР, из чего и заключили, что перед ними русский маг ЯРАМИР. На лобной привеске действительно есть такие слова, как МИМ ЯРА, однако тут же есть ещё и другие надписи, проливающие свет на это чудо. Чтобы разобраться, сначала прочитаем крупные буквы. Получается МИМ МАМУК, что, в свою очередь, является кодировкой для двух других, более мелких, записей, зашифрованных в четырёх строках. Две верхние образуют слова МИМ ЯРА, тогда как остальные образуют слова РОДА МИР, или РОДАМИР, что и является истинным именем этого мага. Также на головном уборе читаем МАСКА РОДА ЯРА. Маска Яра означает, что в данном саркофаге покоится живой человек. Если бы в саркофаге находилась мумия, то надпись звучала бы так: МАСКА РОДА МАРЫ, так как Мара в то время уже олицетворяла загробный мир. Ещё одна ключевая фраза, прочитанная на той же лобной привеске и которую надо обязательно озвучить, чтобы вам иметь полную картину. Эта фраза записана следующим образом: МАГ, МИР РУСИ ЯРА. Теперь всё это обобщаем, переводим на литературный язык и читаем: на территории Руси, где богом является Яр, покоится маг Родамир, служитель храма Яра. В подтверждение написанному, у изголовья мага, приставленный к стенке, находится круглый артефакт, по виду напоминающий поднос, в центр которого нанесён рисунок с пояснительным текстом вокруг него. Опускаю подробности и сразу же привожу дословный текст – «Карта всех земель, Скрижаль Бога Яра из рая». Слово СКРИЖАЛЬ не обозначает каменные таблички, на которых, как мы знаем, высечены заповеди, в данном случае это КАРТА, карта местности. Даю раскладку – СКРИ является усечением от слова СКРЫТОЕ, а ЖАЛЬ – усечённое слово ЖАЛЬЕ, а это не что иное, как жалить или ужалить. Суммируя, получаем, что скрижаль – это скрытые наколки на каком-то носителе, как сказали бы сегодня, информация для служебного пользования, записанная в данном случае на золотом диске, по аналогии с нашим теперешним компакт-диском.
После прочитанной наскоро лекции у вас, я надеюсь, шевельнулось серое вещество, и гипоталамус наконец-то вышел из комы, и вы начали понимать, что русский язык не является, да и никогда не являлся новоделом. Наш язык обладает сложнейшей фонетикой и огромным лексическим фондом, у него прозрачное словообразование и наличие крупного арсенала грамматических явлений, а поэтому ни одно русское слово не образовывается просто так, с бухты-барахты, как, к примеру, большинство западноевропейских. В наших словах выражена суть предмета, его предназначение и смысл, а поэтому только в русском языке один и тот же предмет или существо имеет несколько названий. Я надеюсь, за примерами далеко ходить не надо.
– Конечно, не надо, я назову их без подготовки: фуфайка – производная фофан, она же телогрейка – производная телага, она же душегрейка, и она же ватник.
– Правильно, Борис.
– И я назову: воровайка…
– Красивое слово, понятное, только скажи мне, Николай, это из какой же оно оперы?
– Да вы что, дядь Валера, на дороги не смотрите? Это же самогруз, японская бортовая машина, в кузове которой пришпандорен подъёмный кран, вот её воровайкой и называют.
– Коля, ну ты уж совсем меня… Смотрю я на дороги, смотрю, и машины эти видел, но однако ж народное их название, тут ты прав, я не знал. А ведь и вправду, наш-то советский автокран не мог грузить на себя, а поэтому воровайкой его, ну ни при каких обстоятельствах, в то время назвать было нельзя.
– Кстати, Алексеич, а ведь у меня тоже фамилия Соколов. Значит, я есть прямой потомок тех соколовян?
– Здрасте вам, приехали! Николай, Борису больше не наливать, а то у него начинает прогрессировать склероз.
– Какой склероз?
– Ранеестарческий, какой же ещё, если ты за пару часов забыл свою настоящую фамилию, ту, которую бабушка написала перед смертью.
– Ах, да-да-да… верно! Действительно, совсем забыл, как будто специально кто-то из памяти вырвал.
– С пьющими людьми ещё и не то бывает.
– Да ладно тебе, Алексеич, накручивать.
– А действительно, дядь Валера, что означает фамилия Соколов?
– Как что? Птичка такая.
– А птичка?..
– А вот птичка состоит из двух частей. Ну, не сама птичка, конечно, а её название. Сокол – это «со» и «кол». Кол – это древнее название Полярной звезды, вокруг которой, как считали наши предки, вращается небесный ковёр, отсюда, кстати, произошло такое слово, как «коловрат», первый небесный календарь. Приставка «со» означает причастность к основному, или сопричастность к чему-то основному. Приведём примеры: событие (со и бытие), или собрат, соратник, сородич, спутник (со и путник), и так далее, таких слов масса в русском языке. Кстати, Солнце изначально называлось Солунцем. Объясняю, почему. Потому что много лет назад Луна находилась гораздо ближе к Земле, чем сейчас, и по этой причине её видимый размер был больше диаметра Солнца. Усекаете?
– Дядь Валера!
– А?
– А помните, вы мне про германцев рассказывали?
– Наверное, я много про что в своей жизни рассказывал.
– Расскажите ещё, я хочу, чтобы Борис послушал.
– Я?!
– Ну да, ты, потому что я-то уже слышал.
– А почему бы и нет, но только не сейчас.
– Ну Борь!..
– Кольша, не канючь, а посмотри на часы, время уже давно за полночь. Тебе хорошо, у тебя организм молодой, а нам с дядей Валерой отдыхать положено.
– Действительно, ребята, время уже позднее. Борис, ты меня куда определишь?
– Выбор небольшой, ляжешь на бабушкину кровать, она, правда, не заправлена, но я дам тебе чистое бельё, а ты уж там сам как-нибудь разберёшься.
– А Николай?
– А Кольшу, как всегда, на его любимую раскладушку. Кстати, Алексеич, всё хотел тебе сказать, да не мог в струю попасть… Моё полное имя Борислав.
– Николай, а ты знал?
– Не-а.
– Борислав – это интересно, очень интересно, но ещё более интересна пропажа пирамидки. Куда же она всё-таки могла так ловко скрыться?
– Отдыхай, Алексеич, завтра придёт специалист по розыску пропавших пирамид, и, я уверен, он отыщет её след.
– Ты даёшь мне надежду.
– Я даю тебе постельное бельё, надежду ты сам обретаешь.
– Тогда я помогу тебе убрать со стола.
– Нет, на кухне я привык один управляться и не люблю, чтобы у меня кто-то крутился под ногами. Если хочешь помочь, то помоги Николаю с раскладушкой.
Вытирая руки, Борис ещё раз оглядел кухню и остался доволен результатом. Теперь, решил он про себя, проверить пациентов – и со спокойной душой самому на боковую. К его приятному удивлению, все уже спали, даже собака. «Вот и замечательно. Где тут моя мягкая постелька, где тут моё тёплое одеяльце, хотя нет, одеяльце-то как раз может расслабиться, где тут моя пуховая подушечка? Вот они, близкие моему телу друзья, ждут не дождутся». Борис лёг на бочок, поёрзал немного, принял удобную позу и, вздохнув глубоко два раза, на третий мгновенно заснул.


Лета давно минувшие

За вскрывшимися реками пришла большая вода, которая прибрала в свои объятия прибрежные низины, и только лишь запоздалые льдины, одиноко дрейфуя по фарватеру, будоражили воспоминания о прошедшем суровом времени. Благодаря жаркому солнцу и безоблачному небу снег быстро растаял, пропитав землю талой водой, отчего трава, напоенная да прогретая, дружно пошла в рост, перекрашивая земное покрывало из пыльно-серого в ярко-изумрудный.
Этот день выдался тёплый, даже жаркий, безветренный и душноватый, как перед грозой. Солнце давно уж скатилось с зенита, а в городище, да и вокруг него продолжалось необъяснимое затишье, никакого движения, как будто мор выкосил всё население.
Князь, в обычном раздумье, сидел за столом, перебирая в руках тряпицу с вышитым на ней цветком, а под ним, изгибом, мелкие значки, больше похожие на угловатый узор. К походу всё было готово, ждали прибытия последней дружины. Напряжение с каждой минутой возрастало, накаляя и без того наэлектризованный воздух.
Вдруг, к своему изумлению, Светозар увидел, как рядом с его столом исчезла часть стены, и сквозь прорвавшийся свет он различил силуэты, входящие в образовавшуюся брешь. Они медленно двигались, хотя нет, скорее всего, плыли, едва касаясь травы. Остановились силуэты аккурат подле стола, и только тут князь наконец различил их лица. Для Светозара было обыденным делом и хорошим знаком увидеть своих умерших родичей, однако настораживало одно обстоятельство, а именно присутствие среди них Светланы. «Как оказалась ты среди теней прошлого? Негоже живым присоединяться к мёртвым. Отойди от них прочь и встань возле меня, так ты сможешь лучше разглядеть моих предков. Что же ты не отходишь? Не молчи, скажи чего-нибудь. Тогда вы, отец мой и мать моя, скажите ей, чтобы отлепилась она от вас. Светлана, почему ты такая худая и где твой живот? Что с нашим дитём?»
Вместо ответа Светозар вдруг услышал доносящийся откуда-то сбоку голос Добрыни.
– Князь!
Светозар перевёл взгляд в ту сторону, откуда шёл звук, но, толком не разглядев ничего, сразу же вернул его обратно и, к своему сожалению, обнаружил, что просвет исчез, а также все родственники вместе с женой.
– Очнись, князь!
Только теперь, скинув с себя дрёму, Светозар открыл глаза и вернулся в реальность. Перед ним, возбуждённый, с озорным блеском в синих очах, стоял Добрыня, а рядом с ним, как всегда невозмутимый, Алим.
– Княже, из Аркторусии пришла дружина.
– Наконец-то! Слава Магужь!
– Не подвели северяне, а ведь я, грешным делом, ужеть засомневался.
– Добре, пойдёмте встречать, а ты, Добрыня, это тебе на будущее, пожалуйста, о своих сомнениях кроме меня никому больше не открывайся.
Светозар чуть ли не бегом, за ним Добрыня и Алим спешили по направлению к центру городища, а навстречу им лёгким аллюром скакали три всадника.
– Славим тебя, Светозар, – скакавший впереди наездник соскочил с коня и, подбежав к князю, обнял его.
– Рад видеть тебя, Михаил. – Князь не скрывал своей радости. – С нетерпеньем поджидаем вас, что ж вы, так вас растак, припозднились?
– Дорога оказалась дольше, чем мы рассчитывали. Одним словом – весна.
– Дадим вам день отдыха, а завтра выдвинемся.
– Что ты, князь, усталости нет, мы уже втянулись в поход, и лишнее расхолаживание пойдёт только во вред.
– Будь по-твоему, Михаил. Добрыня, труби общий сбор, выводи рать в поле, вон за тот лес, и строй в походный порядок.
Князь вернулся в свои хоромы, а Алим предусмотрительно остался снаружи, якобы ещё раз проверить проверенное и перепроверенное на сто раз снаряжение.
Светлана стояла возле стола, на котором лежала приготовленная для похода княжеская одежда. Светозар подошёл к столу, быстрыми движениями скинул с себя всё домашнее и в таком же темпе переоделся во всё новое. Поправив на себе панцирь, он попросил жену подтянуть шнуровку и, когда она закончила, заложил обоюдоострый меч за широкий кожаный пояс.
– Ну, вот и всё, пора мне.
– Не забудь рушник.
– Он здесь, – Светозар приложил руку к сердцу. – Прощай мне, если что не так.
– Прощаю, Светозарушка, всё прощаю, ступай с лёгким сердцем и ни о чём не печалься. – Светлана приблизилась к князю, обняла его и расцеловала: сначала в лоб, затем в обе щеки, а напоследок долго-долго в уста. – Покрой свою голову славой и защити землю нашу от поругания.
Светозар, не проронив ни слова и не оглядываясь, покинул хоромы.
– Алим! – звенящий голос расколол тяжёлый застоявшийся воздух. – Коня мне!
Они выехали за лес, где в походном порядке их ожидала рать. Светозар вихрем промчался вдоль ровного строя, направив коня на пригорок, где и остановился, развернувшись лицом к войску.
– Русичи… дружинники… братья! – без надрыва, спокойно, но с такой невероятной энергией разносились слова Светозара, что стоявшие в последних рядах воины неуютно поёживались. – Снова беда пришла на нашу землю-матушку, и захлёбывается она кровью русскою, не от тяжести, но от бессилия стонут старики наши, слепнут от горьких слёз старухи, скорбят жёны по мужьям своим загубленным, и дети-сироты понапрасну ждут родичей своих. Пришла пора нам снова постоять за родную сторонушку. Там, – князь указал на юг, – затаилось зло, нечисть в человеческом обличье, которая жаждет нашей крови. Скалит зубы и облизывается погань в предвкушении пира. Мы утолим её жажду, но только пить она будет собственную кровь, в которой и захлебнётся. Не была и не будет Живина Русь под ворогом, и не топтать супостату её святую землю. Да поможет нам царица наша небесная, великая Магужь. Громче бейте в бубны, веселей играйте, дудари, не отставайте, трещёточники! Вперёд, люд ратный, добудем себе славу вечную в бою праведном!
И грянул оркестр мелодию залихватскую, и понеслась она по долине, от гор отражаясь многократно, далеко вперёд. Двинулось войско, с каждым последующим шагом убыстряя свой ход, за князем и дружиной его.
Как стемнело, остановил князь войско своё на отдых. Он предпочёл не торопиться, дав ратникам хороший отдых, и только с рассветом двинулся дальше. Впереди колонны, на приличном расстоянии, выступал отряд разведки, составленный из самых лучших следопытов, в задачу которого входило обнаружение и уничтожение вражеских дозорных постов. Всё было чисто, и войско двигалось спокойно, но через десять дней хода, на одном из коротких привалов, к Светозару прискакал вестовой из разведотряда. Князь отвёл гонца с дороги чуть в сторонку и начал расспрос.
– Говори.
– Вот какие новости, княже, – гонец, почти подросток, сильно волновался.
– Не торопись, переведи дух и рассказывай спокойно, а то вдруг забудешь что-нибудь важное.
– Там, в двух часах пешего ходу, как раз где кончается этот лес, есть особое место.
– Ну, чего остановился, продолжай, в чём его особенность?
– Дорога там сужается. Слева скалы, не очень высокие, но достаточно отвесные, а справа начинается болото. Горловина эта тянется шагов пятьсот, затем скалы резко обрываются, а вот болотина простирается чуть дальше.
– Подожди, – князь поднял лежавший рядом обломок ветки и протянул его гонцу. – На, возьми и обрисуй местность.
Юноша довольно уверенно и чётко изобразил на пыльной дороге карту местности, поясняя по ходу, где скалы и куда тянется болото, также изобразил расположение вражеского форпоста.
– Мне всё понятно, – Светозар затёр рисунок ногой. – Только ещё несколько вопросов для уточнения.
– Всё, что в моих силах.
– Скалы, о которых ты говоришь, это вот эти? – князь указал рукой за спину.
– Да, эти.
– Они нигде не прерываются?
– Нет.
– Они так же резко обрываются, как ты показал?
– Да, как раз там, где болото начинает резко уходить вправо.
– Ещё один вопрос. Болото это сильно топкое?
– Сплошная трясина.
– Проход сквозь болото не искали?
– Да что ты, князь, даже и не пробовали, через такую топь только с проводником можно пройти, да и, честно говоря, некогда не было.
– А дозор ворожий аккурат перед выходом в чисто поле?
– Да.
– Хорошо, иди, отдыхай пока. Будь на виду, когда понадобишься, я тебя кликну.
Светозар, подозвав к себе Алима, велел ему собрать князей на совет, а также попросил отыскать Стояна с напарником – единственных, кто вернулся из той памятной разведки.
Когда все собрались, князь, повторив на земле карту, подробно изложил обстановку, но прежде чем отдать приказ к действию, вызвал в круг Стояна.
– Скажи нам, куда и как долго тянется это болото?
– Болото, огибая вражье стойбище справа, заканчивается за полем, аккурат перед лесом.
– А скалы?
– Скалы резко уходят влево и сходят на нет только вблизи того же леса, который закрывает поле с юга, соединяясь с болотом.
– Хорошо, Стоян, посиди пока в сторонке, ты мне ещё понадобишься. А теперь, – обратился князь к военачальникам, – слушайте мой приказ. Ты, Михаил, забираешь всю нашу конницу и, пройдя с ней сквозь болото, таишься в лесу. Там, когда начнётся битва, будешь ожидать моего сигнала, и без него даже шелохнуться не смей. Добрыня, ты возглавишь передовой отряд, который своим внезапным броском уничтожит вражеский дозор, тем самым обеспечив нам запас в два дня. Я думаю, раньше, чем за два дня, они к битве не приготовятся. Я, с оставшейся пешей ратью, подойду чуть погодя, предварительно кое-что приготовив.
– Князь, разреши слово молвить?!