Трамвай остановился, двери раскрылись, и в салон тяжело поднялся ветеран войны. На верхней ступени он остановился, дабы перевести дух. Пассажиров, по обыкновению для этого времени, было не много. За ним следом ни кто не поднимался, и он ни кому, не мешая, простоял пока трамвай не тронулся с места. Он был высок, худ, сутул. Одет был в коричневый пиджак, угловато висевший на худых плечах, левая сторона которого было украшена несколькими рядами орденских планок. Под пиджаком клетчатая фланелевая рубашка, заправленная в мешковатые брюки, давно не видевших утюга, севших от частых стирок, и потому высоко свисающих над ботинками образца моды семидесятых. В руках он держал трость с резной ручкой. Опираясь на неё, он медленно прошёл на свободное место, и сел. Ехать долго, на другой конец города и он заскучал. Он сидел и бессмысленно, устоявшимся взглядом старца, разглядывал мелькающие за окном картинки. Лицо его было сплошь изрезано глубокими морщинами. Седые редкие волосы, с залысиной ото лба до затылка, опоясывали голову. На какой-то остановке в трамвае подсели солдаты. Старик перевёл взгляд на них, и наблюдал. Один из них держал на перевес гитару. Обычное дело – солдат без песни, как невеста без жениха. Они скучковались около водительской двери, и кто-то из них выкрикнул:

- Вас приветствует Российская армия!
И они запели:

Я шёл, отбрасывая тень,
На каменистую дорогу,
Портянка мне натёрла ногу,
Сбилась каска набекрень.

Молодцы – подлецы! Вспыхнул душой ветеран – не унывют!
Солдаты пели складно, без фальши, на четыре голоса, в разных тональностях – то был явно поставленный, спетый концертный номер.

По ляжкам бухает приклад,
А я всё думаю о бабах
И спотыкаясь на ухабах,
Вспоминаю русский мат.

Но как поют! Восхитился ветеран. За душу теребит. Хоть и песня современная… Мы такие не пели… Демократия….Что делать, времена и вкусы меняются.… Всё одно смачно поют.… Не стесняются.… Всё правильно… Солдат из топора кашу сварит.… Да и что унывать… Служба она и есть служба…
Вдруг ему вспомнилась его далёкая молодость. «Тогда была война. Ну и что. Солдату в любые времена не сладко. - Эвано чё говорят по телевизору». Вспомнился друг Лёха. Вспомнилось, как тот возьмёт в руки гармонь, тряхнёт кудрями, затянет «Катюшу», аж мурашки по телу разбегаются. Затишье, между боем - фрица зло берёт, жрёт свой паёк по расписанию, да зубами от злости скрипит. Время было тяжёлое, военное, и не мудрено, что поющие, время от времени, нет-нет, да и менялись – кого-то в госпиталь, а кого-то и сыра земля приберёт. Все менялись, одно только Лёха был неизменным, не брала его ни пуля, ни бомба, как заколдованный был. «Ох, и голос был – соловьи замолкали, заслышав его.… Как на Лехин голос похож у салдатика, у запевалы.… В армии оно как не сладко, а они воно - не унывают, поют. Не всё ещё видать потеряно – выживем! Молодцы!».

Оп-ля! Армия – это я!

«Сам Леха остался там – по своему уразумению: Прорвался один «тигр» – гадёныш, сквозь танковое ограждение. Так Леха с гранатой на него кинулся, знал на что шел, не мог не знать, прям под дуло пулемёта вскочил из окопа. Торопился он, с намерением, тем же танком брешь в заграждении прикрыть. Только гранату бросить то, и успел, как немец из пулемёта полоснул. Брешь то прикрыл, токмо вот сам там и остался…. Мог бы и не геройствовать, не стал, пожертвовал…. Оно как поют. И эти бы закрыли. Молодцы!». В который раз повторял ветеран про себя. Слёзы умиротворения наворачивались на его глазах, за молодёжь, за смену, отчего он сидел и часто-часто моргал.

Усатый прапорщик, маньяк,
Сказал, что наши ягодицы
Должны всё время находиться
Крепко сжатыми в кулак.

Неожиданно из-за поющей кучки появился ещё один солдат, его и видно то вовсе не было до сей поры, он не пел в компании, стоял в тенёчке, позади. С приближением конца песни, он вышел из-за них, снял солдатскую кепку и пошёл вдоль вагона…

А я и так с казённых щей
Давно похож на Буратино,
Ещё пол года карантина –
Буду вылитый кощей.

Как же… Чего это… Погоны ж… Ветеран не верил своим глазам. В кепку сыпалась мелочь, летели бумажные купюры. Что это.… Нельзя же.… Топтать… Погоны, как знамя - святое.… На паперть…. Старик в миг ссутулился ещё больше, опустил голову, и какое-то время сидел в оцепенении, придавленный тяжестью увиденного.

Оп-ля! Армии – это я!

Распрямив плечи, он поднялся. Уже, почти совсем не опираясь на трость, опустив отрешенно голову, разглядывая пол под ногами, он направился вперёд салона.

А на гражданке – выходной,
Девчонки ходят в мини-юбках,
И где-то там моя голубка
Отдыхает не со мной.

Неслось по трамваю. Встав перед ними, он, с призрением. переводил взгляд с одного на другого. Когда-то он так же смотрел смерти в глаза, только тогда он не боялся, а теперь в его взгляд был наполнен страхом и отчаянием.

А мы исходим на говно
Во славу матушки России,
И лишь одно даёт нам силы –
Дембель будет всё равно.

Под взглядом замолчал первый, второй, третий, четвёртый. Песнь смолкла. Ветеран горько усмехнулся и плюнул в сторону «защитников» Родины. Развернулся, и побрёл к выходу. Теперь по щекам стекали слёзы горечи. Он даже не силился вытереть их, оттого, что он их не стыдился. Стыдно должно быть им, поющим, и тем более подающим. Стыдно перед ним, стыдно перед теми, кто жизней своих не пожалел ради них. Под этими же погонами шли, под танки ложились, себя не жалели. Пассажиры молчали, если бы не мерный стук колёс, то наверное в трамвае установилась бы гробовая тишина. Прости меня Леха! Простите братцы! Шептал он. Пожалел вас бог, не дал видеть этого. Дверь открылась. Старик вышел, и побрёл в сторону ближайшего сквера. Сев на скамейку, он упёрся головой в трость, и заплакал: как же…. Шептал он. В погонах…. Почему…. На паперти…. Куда мы…. В голове, из неоткуда, назойливо крутилось:

Оп-ля! Армия – Это я!

Добавить комментарий