ВЫСТРЕЛЫ

Иван Потанин поднял винтовку и затаился. Придерживая цевьё левой рукой, правой он дал знак: тишина! В сумраке утреннего леса фигура Потанина почти растаяла, но рука с выставленным вверх указательным пальцем, попавшая в первый лучик солнца, различалась хорошо.
— Чего там… — начал было говорить человек, лежавший шагах в десяти от Потанина.
— Цыц! — едва слышно отозвался Потанин.
Потанин был мужик пятидесяти лет, плечистый, седовласый не по годам, с хитринкой в глазах, любитель посмеяться и потравить анекдоты в кругу семьи. Но сейчас, когда он лежал в засаде, в нём не осталось и намёка на человека, который умеет веселиться. Он сделался похож на дикого лесного зверя, блестящие глаза сощурились, нос заострился и будто вытянулся вперёд, вбирая в себя все запахи пробуждавшейся тайги, губы изредка подёргивались, словно Потанин хотел оскалиться по-звериному, но всякий раз осаживал себя. На его небритом лице сидели комары, но человек не обращал на них внимания, словно их вовсе не существовало. Его глаза остро всматривались в тропинку, убегавшую круто вниз.
Месяцев пять Потанин гонялся за братьями Коршуновыми, промышлявшими браконьерством. Забитым ими оленям и лосей не было числа. Коршуновы славились своим неуёмным нравом, наглостью, жестокостью и хитростью. Они принадлежали к тем людям, которые чувствовали себя в тайге куда уютнее, чем в стенах дома. Ходили слухи, что на их счету были не только звери, но и несколько человеческих жизней, так как в пылу пьяных ссор они многим угрожали расправой. «Вот, мать твою, попадись ты нам на тропе, ужо по-другому поговорим!» Три человека, которым угрожали Коршуновы, исчезли вскоре после ссоры, но никаких доказательств, что они убиты, не было. Тайга огромна, в ней многие теряются легко.
И вот Потанин вычислил Коршуновых. Егерь он был опытный, места знал хорошо. Ещё милиция схватила беглого уголовника по кличке Медуха, который поддерживал с Коршуновыми тесные отношения, то Медуха вскоре рассказал, где следовало искать знаменитых браконьеров.
Теперь Потанин и два милиционера лежали в засаде.
Коршуновы появились внезапно, словно из-под земли. Когда до них оставалось не более десяти шагов, Иван Потанин резко встал.
— Павел! Бросай ружьё! — крикнул Потатин.
— Ванька! — вырвался у ближайшего из братьев Коршуновых возглас удивления. — Ах язва!
Коршунов увидел направленную на него винтовку и дёрнулся в сторону с тропы, на ходу срывая с плеча двустволку. Он выстрелил почти не глядя, но за белёсым облаком дыма, заполонившего пространство, увидел, что Потанин качнулся и отступил.
— Стой, сука! — закричал чей-то голос из чащи.
Коршунов выстрелил ещё раз, теперь уже подняв ружьё выше, чтобы картечь ударила по кустам, откуда донёсся голос, и сразу же покатился по склону горы, громко шелестя листвой. Чуть в стороне вниз мчался Матвей Коршунов.
Секунд через пять сзади треснула автоматная очередь, пули просвистели высоко над головами. Тайга мягко отозвалась многократным эхом...


ПРОСТОР

Алексей Степанович Митькин улыбнулся. Взгляд этого шестидесятилетнего сухого седовласого мужчины с небольшой клиновидной бородкой сделался вдруг ясным и по-детски восторженным. Повсюду вздымались высокие кедровые ели, покрывая тёмным ковром склоны ближайших гор до самых вершин, то и дело встречались сверкающие на солнце рыжие стволы сосен и белые изгибы берёз. Справа колыхалась необъятная ширь озера, сквозь прозрачные воды хорошо проглядывалось дно, покрытое серым илом и каменистое во многих местах.
— Какая прелесть!
Алексей Степанович улыбался, пожалуй, впервые за последние десять лет. Он славился своим замкнутым характером и мог послужить эталоном «научного червя», который не замечает ничего, кроме своих формул, книг и кафедральных споров, где профессор Митькин всегда проявлял непреклонность и отстаивал свою точку зрения с упорством фанатика, за что молодое поколение научных сотрудников прозвало его Бараном.
Недавно Алексей Степанович приболел, и врачи настоятельно рекомендовали ему забыть о работе и отдаться хорошему и незамедлительному отдыху. Пока он отнекивался, лёжа в постели и глотая пилюли, дочь Мила купила ему, по совету друзей, путёвку на Алтай. Когда он стал решительно отказываться, Мила устроила ему настоящий скандал.
— Столь беспардонное отношение к собственному здоровью свидетельствует о твоём наплевательском отношении и к науке тоже.
— Ты сравниваешь то, что сравнивать нельзя! — возмущался Алексей Степанович и фыркал обиженно себе под нос, потрясая густыми прядями седых волос.
— Папа, подумай хорошенько! Если ты протянешь, не приведи Господь, ноги, то что станет с твоей работой? Я умоляю тебя взглянуть на вещи серьёзно. Парочка недель настоящего отдыха не может сказаться отрицательно на твоих исследованиях! Неужели ты настолько упрям, что отказываешься трезво смотреть на вещи? Отдых пойдёт на пользу тебе, а потому и твоей работе, — настаивала дочь. — Разве ты не понимаешь этого? Я уже взяла тебе путёвку. И не смей мотать головой! Туда же едут мои друзья, тебе не придётся скучать... Одним словом, ты должен ехать, иначе я серьёзно обижусь, папуля, и мы вообще рассоримся...
И Алексей Степанович согласился на уговоры дочери.
— Ах, какая прелесть! — вздыхал он, неуклюже раскачиваясь в седле. — Милочка не зря выпихнула меня в эти края! Я успел совсем позабыть, что такое живая природа.
— Мила прекрасно знает, что такое «хорошо», — смеялась, оборачиваясь к профессору, загорелая Марина Чернодеревцева, хорошо знакомая Алексею Степановичу, так как часто заглядывала в гости к его дочери.
— Скажите, Марина, а вам приходилось уже сюда приезжать?
— Нет, — ответила молодая женщина, — я впервые заставила мужа взять путёвку на конный маршрут. Петя у меня кабинетный человек. Вот за рулём автомобиля он чувствует себя прекрасно, а от лошадей и комаров шарахается. Зато наш Лис, то есть Лисицын Серёжа обожает по горам и долам бродить, но и он первый раз на Алтае.
— Лисицын? Это тот, что впереди едет? В замшевой куртке? — уточнил Алексей Степанович, вытянув шею.
— Да, сразу за инструктором, — кивнула Марина.
— Он тоже бизнесмен?
— Нет, Серёжа занимается журналистикой. Очень, кстати сказать, модный журналист.
— Надо же! А кто у нас ещё из модных и знаменитых в группе? — полюбопытствовал Митькин, встряхивая богатой седой шевелюрой при каждом шаге лошадки.
— Все остальные известны каждый среди своих. Мой муж занимает высокое положение на своей фирме, но об этом разговаривать неинтересно, — отмахнулась Марина. — Вы не устали, Алексей Степанович?
— Нет, спасибо. Если я правильно понял, моя Милочка велела вам опекать меня? — засмеялся Митькин и, скрипнув седлом, попытался устроиться поудобнее.
— Вроде того, — кивнула Марина, поглядывая через плечо.
В Нижнем Лагере туристы провели два дня, учась обращаться с лошадьми и привыкая самостоятельно управляться со всем снаряжением, ибо в походе каждому предстояло собственноручно седлать и рассёдлывать, а также чистить животных. Большинству группы это пришлось в новинку. Многие сперва даже побаивались лошадей, прикасались к ним настороженно, хотя все они были смирными, специально подобранными для неумелых наездников.
И вот первый день пути подходил к концу. Туристам предстояло заночевать в живописной лощинке, а наутро выдвинуться в сторону так называемого Второго Лагеря, где стоянка должна была продлиться два дня. Затем группе нужно было подняться за пару дней до Верхнего Лагеря, отдохнуть там и начать неторопливый спуск.

***
— Ну-с, братцы-кролики, как настроеньице? — промурлыкал, подсаживаясь к костерку, Женя Белкин.
Красавчик Женя был самым молодым из трёх, следовавших с туристической группой, инструкторов. В свои двадцать пять лет он пользовался среди коллег репутацией известного сердцееда и неустанно искал новых любовных связей, благо, представительницы женского пола на любой вкус появлялись на турбазе постоянно. Особенно Женю привлекали почему-то замужние женщины. Дважды ему крупно досталось от оскорблённых мужей, чуть не убили его, но это не укротило его страсть к любовным похождениям.
— Настроеньице, как вы изволили выразиться, расчудесное, Женечка, — бодро ответил Алексей Степанович Митькин. — А как вам кажутся наши успехи? Не очень мы напоминаем мешки, извините, не скажу с чем?
— Не очень, Алексей Степанович, но напоминаете, — в тон ему ответил Женя. — А вот Марина, как я погляжу, уверенно чувствует себя в седле. Я не ошибаюсь?
Марина Чернодеревцева обольстительно улыбнулась на комплимент инструктора и передёрнула плечами, хорошо зная, что это мягкое и гибкое движение всегда завораживало мужчин.
— Может быть, я и не очень твёрдо сижу на лошади, но уж точно не хуже моего Пети, — она толкнула мужа локотком в бок и засмеялась.
Пётр надулся.
— Над чем смеёмся? — подошёл к костру Сергей Лисицын и присел на корточки, отмахиваясь от назойливой мошкары.
— Молодёжь спорит по поводу того, кто лучше сидит в седле, — Алексей Степанович повернулся к Сергею.
— Не знаю, кто как сидит, а вот лежу, когда дело доходит до привала, лучше всех я, — заверил собравшихся Сергей.
— Женя, а вы умеете без седла ездить? — спросила Марина.
— А чего там уметь-то?
— Научите меня, пожалуйста. Можно прямо сейчас, пока каша варится.
— Как прикажете, — инструктор щедро одарил молодую женщину белозубой улыбкой и беззастенчиво ощупал глазами её стройную фигуру. Он протянул руку Марине, помогая ей подняться с земли, и они вдвоём направились к лошадям.
С момента появления четы Чернодеревцевых на базе Женя не отводил взгляда от Марины. Его сразу пленила её фигура, выразительные черты лица, короткая стрижка тёмно-каштановых волос, соблазнительно открывавшая длинную шею.
— Эта красотка будет моей, — сказал он своему худощавому напарнику Василию.
— Ты бабник известный, однако эта цаца тебе не по зубам.
— Хочешь пари, Васька?
— Чего тут пари, кобель бесхвостый? Ты глянь, как она держится. Она к нашим конягам подходит брезгливо, а от тебя воняет круче, чем от жеребца. Куда тебе к такой чистюле подкатывать. Ха-ха!
Но Василий ошибался, называя жену Петра Чернодеревцева чистюлей. Она, конечно, отличалась завидной опрятностью, но брезгливость вовсе не была ей свойственна. Марина не только быстро привыкла к лошадям, но и стала проявлять явные знаки благосклонности к самому Жене. Она общалась с ним чаще, чем с другими, иногда отъезжала с инструктором верхом чуть в сторону от тропы, и все слышали их громкий смех.
Туристическая группа состояла из двадцати человек. В лагере горело одновременно пять костров, люди уютно курлыкали возле огня, слышалось постукивание ложек о висящие над пламенем котлы.
— Эх-хе, — вздохнул устало Чернодеревцев, глядя на удаляющуюся жену. — И чего я попёрся в этот идиотский поход?
— Позвольте заметить, что вы не правы, мой друг, — покачал головой профессор. — Это совершенно удивительное путешествие.
— Вы так думаете? Поехал бы я себе на курорт, лежал на чистеньком шезлонге с бокалом пина-колады.
— С бокалом чего, простите? — не понял профессор.
— Это сейчас не имеет значения. Важно, что здесь приходится седлать этих вонючих лошадей… И вообще… Трудно поверить, что в детстве я любил лошадей, даже год или что-то около того занимался верховой ездой. Но это в детстве... Мало ли что было в двенадцать-тринадцать лет. Романтика… Нет, сейчас я предпочитаю фешенебельные отели.
— Кончай хандрить, Петруша, — Сергей Лисицын похлопал Чернодеревцева по плечу. — Я-то понимаю, почему у тебя настроение кислое.
— Брось ты, Серёга. Ты полагаешь, что я из-за Маринки? Думаешь, я ревную её к этому замарашке? Да мне плевать! Мы, если хочешь знать, решили развестись.
— Что так вдруг? — удивился Сергей.
— Да ничего не вдруг. Давно уж пора менять свою жизнь…
Пётр Чернодеревцев не лгал. Последний год отношения в семье настолько испортились, что супруги почти прекратили общаться друг с другом. Но никто из коллег Петра не знал, что Чернодеревцевы надумали разойтись, Пётр решил не афишировать это до поры до времени. Впрочем, в эту поездку он отправился именно с лёгкой руки своей супруги: Марина как-то сболтнула ему, что по этому маршруту собирался пойти один очень интересовавший Петра человек из конкурирующей фирмы, и Чернодеревцев решил совместить отдых с полезным делом. Лучшего случая для якобы случайной встречи и непринуждённой беседы с тем человеком не представилось бы. Но, судя по всему, что-то изменилось в планах того человека, и он не приехал. Пётр узнал об этом только здесь, в горах, и теперь ему приходилось терпеть тяготы конного перехода без всякой пользы для своего бизнеса. Приходилось ему сносить, стиснув зубы, и показное поведение Марины, которая всеми силами подчёркивала свою независимость от мужа…
Когда она вернулась с прогулки верхом, он отвёл её в сторону.
— Не могла бы ты вести себя немного скромнее? — сухо спросил он, возвышаясь над ней своим крупным телом.
— А что тебя не устраивает? — с вызовом спросила она, выставив подбородок.
— Ты постоянно удаляешься с этим инструктором. Все же видят это. Что о тебе подумают?
— Какая разница, Петя? Здесь нет никого, кто связан с тобой по работе. Я твоей репутации не подмочу.
— Тем не менее ты всё ещё моя жена.
— Забудь об этом. Наша супружеская жизнь осталась далеко позади.
— Сука ты дешёвая, — прошипел Пётр Марине в лицо.
— А разве ты брал меня в жёны в качестве мраморной скульптуры? Мне кажется, ты всегда видел во мне только суку, дорогой, — Марина язвительно улыбнулась. — Ты вообще видишь в женщинах только сук, только раздвинутые ноги, куда можно затолкнуть твоё мужское «достоинство». Ты ревновал меня с первой минуты нашей совместной жизни, может быть, даже раньше. Разве ты когда-нибудь разговаривал со мной о чём-то, кроме своих дурацких и беспочвенных подозрений?
— А о чём мне с тобой разговаривать?
— Вот и замолчи, сделай любезность. Может быть, я и дешёвая сука, но свободная.
— Мы ещё не развелись, не забывай об этом, — процедил Пётр.
— Всё уже решено. А теперь не мешай мне отдыхать, до-ро-гой! — Она проговорила слово «дорогой» медленно, с расстановкой, вложив в это слово всю горечь своей скрытой жёлчности.

***

Матвей и Павел Коршуновы двигались по направлению ко Второму Лагерю с противоположной стороны. В отличие от туристической группы, они шли пешком. Но их медленное продвижение было связано не столько с отсутствием транспорта, сколько с той осторожностью, которую Коршуновы проявляли, спускаясь по тропе.
Многие годы своей жизни братья Коршуновы посвятили браконьерству. Они привыкли ходить крадучись, привыкли вслушиваться в малейшие шорохи, привыкли вести дикое существование. Столкновения с егерями происходили постоянно, и представители закона знали Коршуновых в лицо.
Два дня назад, уходя от тщательно организованной на них облавы, Коршуновы учинили серьёзную перестрелку и застрелили старшего инспектора. Теперь это заставляло братьев быть особенно настороженными. Погоня отстала, но не прекратилась. Коршуновы прекрасно понимали серьёзность сложившейся ситуации и старались уйти как можно дальше. В первый день они мчались на захваченном старом «уазике», но на второй день машину пришлось бросить, чтобы срезать путь через дикую чащу и как можно быстрее добраться до посёлка Куюс. Каждый из Коршуновых нёс переброшенное на спину ружьё, на поясах сидели наполовину заполненные патронташи.
С просторов Телецкого озера летел прохладный ветер. Он радовал туристов, но вызывал совершенно противоположные чувства у Матвея и Павла Коршуновых. Они, жители тайги, прекрасно знали, что этот ветерок был предвестником так называемой «низовки», обещавшей ненастье. Ничего не подозревавшие туристы ехали навстречу Коршуновым, и эта встреча сулила им не меньше неприятностей, чем надвигавшаяся с озера буря.


НАЧАЛО БОЛЬШОЙ БЕДЫ

На территории перевалочной базы, известной как Второй Лагерь, располагались две весьма просторные избы.
— Устраивайтесь внутри, — распорядился красавчик Женя Белкин, указывая на дом, над дверью которого висел олений череп с ветвистыми рогами.
— Почему обязательно внутри? — спросила Марина, кокетливо надув губки. — Разве на базе нельзя развести костёр?
— Можно, конечно, и костёр, только вот погода меняется, — Женя кивнул в сторону озера, — дождь начнётся скоро.
— Ещё какой дождь, — подтвердил инструктор Василий, развьючивая своего коня. — Хорошо, если быстро пройдёт, а то ведь может зарядить на несколько суток.
— Что ж, мы так и будем торчать тут всё время? — недовольно проурчал Пётр Чернодеревцев, волоком подтаскивая к двери рюкзак.
— Так и будем, — кивнул Женя. — Хорошо ещё, что мы вовремя добрались до базы, теперь крыша над головой будет. А могли бы мокнуть в лесу.
— Спасибо, — без малейшего намёка на благодарность проговорил Пётр. — Тут, наверное, и телевизора нет.
— И телефона тоже нет. Кроме того, по всякой нужде, даже по самой малой, в лес бегать приходится, — хмыкнул Женя, подмигивая Петру.
Марина тут же подхватила Женю под руку и выпорхнула с ним наружу. Пётр потемнел лицом. Он не хотел скандалить, не хотел устраивать никакой драки, хотя был уверен, что молодой соперник нипочём не устоял бы под его тяжёлыми кулаками. Пётр давно не прибегал к рукоприкладству, можно сказать, что он вовсе забыл, что такое уличная стычка, но его вес и рост давали ему явное преимущество перед мальчишеской фигурой Жени. И всё же Пётр надеялся уладить всё тихо. Устраивать шум из-за фривольного поведения супруги казалось ему верхом собственного унижения в глазах окружающих.
Он медленно вышел из двери и тяжело, даже обречённо как-то вздохнул. Чуть в стороне слышался игривый смех Марины и наглое гоготание Жени.

***

К вечеру в избе стало тускло: электричества на базу никто никогда не думал проводить. Три керосиновые лампы, расставленные вдоль длинного дощатого стола, служили единственным источником света. Стол располагался в дальнем конце избы возле железной закопчённой печки. На задней стене висели длинные деревянные полки, закрытые старенькими кружевными занавесками. Простенок между дверью и ближайшим окном был занят множеством фотографий под стеклом в простеньких рамочках. На фотоснимках позировали какие-то люди возле заваленных медведей, оленей или просто верхом на лошадях.
Сидя перед гудящей печуркой возле Сергея Лисицына, профессор Митькин рассказывал с некоторой неуверенностью, словно сомневаясь в том, что его собеседнику интересна затронутая тема:
— Для улучшения памяти существует специальная группа препаратов — так называемые ноотропы. Они улучшают функцию переднего мозга, внимание, мышление. Вы меня понимаете?
— Конечно, что же тут непонятного? — кивал Сергей в ответ.
Его забавлял этот седовласый старичок, сверкавший стёклами своих очков. Седенькая бородка сотрясалась при каждом слове, чутко реагируя на движения лица. Именно такими всегда представлялись Сергею настоящие профессора — неуклюжие, седые, курносые, с бородкой-клинышком.
— Ноотропы больше всего влияют на так как называемую фиксационную память, то есть на запоминание, — скрипучим голосом продолжал вещать профессор, словно читая лекцию. — Но наша лаборатория занимается проблемой памяти в ином аспекте. Нас интересует память как база, на которой формируется личностность человека.
— То есть?
— Принято говорить о памяти, как о чём-то очень простом, так как память является нашей неотъемлемой частью. Но если вдуматься, всё оказывается не так просто, — лоб Алексея Степановича наморщился. — Утрата памяти это ведь не просто утрата способности вспомнить о каких-то нужных нам событиях и так далее. Существуют целые мифы о том, как человек утрачивал собственную память и пользовался чужой. При этом люди утрачивали не только память, но и личность, утрачивали собственную идентичность. Память ведь является основным фактором, определяющим личность человека.
— Вы разрабатываете какой-то новый препарат? — уточнил Лисицын.
— Да, мы надеемся на то, что наше средство позволит пробуждать глубинную память, — профессор торжествующе сверкнул очками.
— В каком смысле?
— Генная память.
— А нет ли опасности того, что кто-то воспользуется вашими разработками и направит их на создание психотропного оружия? Кому вы подчиняетесь? Вы же не засекречены, раз рассказываете об этом.
— Мы не только не засекречены, — хмыкнул Митькин, — о нашей работе официальные круги вообще не знают. Это не государственная программа, её никто не финансирует. Мы трудимся для себя, на свой страх и риск. В нашей стране, к сожалению, так часто бывает. Или не к сожалению, а к счастью? Энтузиазм, знаете, подгоняет пуще высокой зарплаты. Хотя средств, конечно, недостаёт…
— И что же? Есть результаты? — Сергей был заинтригован.
— Есть, — Митькин достал из внутреннего кармана куртки крохотный флакон и показал его Лисицыну. — Вот наш результат. Настоящий результат.
— Что это? — Сергей приблизил лицо к флакончику. Внутри он увидел десяток горошин бежевого цвета. — Это оно самое?
— Оно самое. Мы назвали этот препарат мемотрин.
— Зачем же вы сюда его привезли?
— Знаете, Сергей Владимирович, как-то боязно мне было оставлять это без присмотра. Я почему-то даже сейфу не доверился. Скажу вам по секрету, я перед отъездом даже всю документацию спрятал. Как-то неспокойно у меня на сердце.
За стенами дома низко и гулко пророкотал гром, угрожающе вздохнуло и зашевелилось небо.
— Начинаются страсти-мордасти, — подал голос из дальнего угла инструктор Василий, — сейчас хлынет.
— Вот видите, Алексей Степанович, — Лисицын вернул профессора к прерванной беседе, — вы сами чувствуете, что дело-то опасное. Стало быть, осознаёте, что затеяли сомнительное дело.
— Наука всегда играет с огнём, — Митькин с любовью повертел склянку перед глазами и передал Лисицыну.
— Шарики, обычные конфетки, — Сергей пожал плечами и возвратил флакон.
Профессор поставил флакон рядом с собой на лавку, и в ту же секунду за окном звучно ахнуло, сверкнула молния, хлынул дождь.
— Стихия, — с удовольствием произнёс Василий, глянув через плечо на окно.
— Сергей Владимирович, а не нальёте ли вы мне ещё чайку? — Митькин протянул свою кружку.
Дверь распахнулась, и в избу ввалился мокрый Пётр Чернодеревцев.
— Курорт! — рявкнул он. — Проклятая дыра! Чёрт меня дёрнул потащиться в этот поход! Экспедиция за бронхитом…
— Петя, — позвал его Сергей, — иди-ка сюда. Скидывай свои мокрые тряпки и наваливайся на кипяток. У нас тут всё готово.
Пётр, скривив недовольную рожу, сел за стол и начал медленно расстёгивать облепившую тело рубашку.
— Глотни пока моего чайку, а я себе сейчас налью, — сказал Сергей Лисицын.
— Я вам помогу, — поднялся профессор, — и не отнекивайтесь.
Пётр хлебнул из чашки Лисицына, обжёгся и потряс головой, разбрызгивая вокруг себя воду.
— Ну что вы делаете! — воскликнула женщина за другим концом стола. — Пётр, вы прямо настоящий дикарь какой-то. А ещё бизнесмен…
Вернувшись за стол, Сергей уселся напротив Петра и внимательно оглядел его.
— Настроение дурное?
— Дурнее не бывает, — мрачно ответил Чернодеревцев.
Сергей покачал головой.
— А чего-нибудь повкуснее у вас нет к чаю? — спросил Пётр.
— Чего повкуснее? Сушки вон в том пакете, пряники имеются, — Сергей указал на дальний конец стола, и кто-то из женщин бросил в его сторону полиэтиленовый пакет, набитый пряниками, ванильными сухарями и сушками с маком.
— Давай пряники, а то я эти конфеты дурацкие прожевал…
— Какие конфеты? — удивился Сергей. — Тут никаких конфет не было…
— Да вон драже в баночке. Старые, судя по всему, уж горькие на вкус стали, — Чернодеревцев показал на флакончик, и Сергей молча взял из его рук склянку с препаратом профессора Митькина. Шариков значительно поубавилось.
— Ни хрена себе! — выдохнул Сергей в конце концов.
— Что такое? — подошёл профессор, увидел свой флакончик и улыбнулся, подслеповато щурясь в полутьме. — Ах, спасибо, что напомнили. Надо бы убрать.
Митькин быстро сунул флакон во внутренний карман куртки. Сергей проводил взглядом движение его руки, но ничего не сказал профессору. Нагнувшись к Петру, он негромко спросил:
— Ты целую горсть сожрал, что ли?
— Прожевал, но горько... Выплюнул сколько смог, — равнодушно объяснил Чернодеревцев, размазывая башмаком коричневую слюну по полу. — А тебе жалко, что ли, этой ерунды? Хоть бы вкусно было, а то прогорклые какие-то, небось не первый месяц тут лежат.
— Ты выплюнул? — Сергей украдкой взглянул на Алексея Степановича, но профессор не слышал слов Петра. Лисицын решил ничего не говорить старику, надеясь, что Пётр избавился от всего разжёванного препарата, ничего не проглотив.
Дождь заколотил громче по крыше, ветер загудел с новой силой. Казалось, весь мир за стенами избы пришёл в беспокойное движение, грозившее всеобщим хаосом.

***

Пробуждение было внезапным и тревожным, словно от толчка в мозг.
Пётр открыл глаза и понял, что внутри у него скопилась тошнота. Откуда пришло это ощущение и что послужило ему причиной, он не знал, но заставил себя подняться и выйти за дверь. Дождь продолжал хлестать по стенам дома, но в темноте Пётр не видел ни холодных струй, ни шумно качавшихся на ветру деревьев. Он наклонился и сплюнул, пытаясь исторгнуть из себя давившую на него муть. Ничего не получилось. Вчера вечером он не съел ничего, кроме чашки чая, так что желудок был пуст. Откуда же тошнота? Может быть, от здешней воды? Уж не дизентерия ли?
Пётр постоял немного под дождём, подставив лицо под тяжёлые и частые капли воды, затем повернулся, чтобы войти в дверь, и тут при свете молнии разглядел перед собой Лисицына.
— С тобой всё в порядке? — спросил Сергей из темноты.
— Да, я в норме. Не спится что-то, — вяло ответил Пётр. — Пойду попробую соснуть. Идиотский отдых… Ливень, гроза, бессонница…
Всё тело Петра, как ему казалось, было наполнено необъяснимым ощущением тяжести, которая переливалась из одной конечности в другую, вспыхивала внутренними вулканическими извержениями, разливала по груди огонь, в считанные секунды сменявшийся чувством озноба и образованием гигантских льдин в желудке. Временами Петру чудилось, что сердце прекращало стучать, и тогда он слышал пугающую тишину внутри себя. Он вздрагивал, и организм вновь начинал работать.
— Фу ты, мать твою, — шептал Чернодеревцев, — идиотские сны... А говорят, что природа благотворно влияет... Чтоб я ещё хоть раз... Нет, после этого «отдыха» надо сразу на Французскую Ривьеру рвануть...

***

Открыв рано утром глаза, Пётр увидел, что все ещё спали. В маленькие окна струился серый свет, не столько озаряя помещение, сколько наполняя его какой-то полупрозрачной дымкой. По всему полу были разложены спальные мешки, в которых мирно посапывали туристы.
«Дикость какая-то, — подумал Пётр, вслушиваясь в возбуждённое биение сердца, — чёрт дёрнул меня потащиться в этот поход, где даже нельзя получить кровать на ночь под крышей. Будьте вы все неладны, любители романтики! Скорее бы всё это закончилось...»
За окном продолжал ровно шелестеть дождь по листве, правда, заметно поунявшись. Капли по-прежнему гулко барабанили по крыше и звонко шлёпались в лужи. По небу сплошным рыхлым ковром ползли низкие серые облака.
Оглядевшись, Чернодеревцев заметил, что жены в доме не было. Ушла. Ушла в столь ранний час. Куда бы это? Впрочем, разве это тайна? Конечно, с конюхом этим, с красавчиком Женей умчалась. Даже дождя не испугалась.
Пётр осторожно поднялся и перешагнул через спящих людей, беззвучно направляясь к деревянному столу, на поверхности которого виднелись среди жестяных и пластиковых кружек и нескольких алюминиевых мисок два разложенных перочинных ножичка и один тускло мерцающий широкий охотничий резак. Переступая через спящих, Пётр вдруг понял, что его шаги совсем не слышны, и подивился этому. Он принадлежал к категории людей, которые обязательно при ходьбе задевали стоявшие рядом предметы. Один из его друзей сказал как-то Петру: «Ты, дружок, в параметры своего тела не вписываешься». Но сейчас он шёл почти беззвучно и сразу обратил на это внимание. Откуда взялась эта кошачья мягкость? Откуда вдруг пришло к нему умение красться, как крадутся звери на охоте? Да и не пытался он идти бесшумно, вовсе не пытался, это получалось само собой, будто умение это жило столетиями у него в крови.
Он остановился перед столом и протянул руку к охотничьему ножу.
«Зачем он мне?» — спросил Пётр себя, но не смог ответить на безмолвно заданный вопрос. Тем временем пальцы осторожно обняли рукоять и взвесили оружие на руке, словно примериваясь к нему. Да, это было вовсе не лезвие для нарезания хлеба и колбасы, это было оружие, простое, но по-настоящему смертоносное. Пётр чувствовал это. Пётр слышал холодную силу стремительного удара, затаившегося в кончике ножа, силу змеиного укуса, силу молнии.
Откуда пришло к Петру это незнакомое доселе чувство родства с оружием? Никогда прежде он не испытывал страсти к пистолетам и саблям, никогда не коллекционировал ничего подобного, в отличие от многих людей его круга. Теперь же…
Пётр мягко выскользнул за дверь и остановился, пряча нож на пояс. Земля под ногами мокро чавкнула, отзываясь на его шаги. Мелкий, заметно стихший за ночь дождь рассыпал повсюду серую водную пыль.
В душе Петра Чернодеревцева творилось что-то странное, что-то особенное, что-то незнакомое. Он ощущал в себе присутствие другого человека. То есть он оставался собой, он знал, что его звали Пётр Иванович Чернодеревцев, что ему месяц назад исполнилось тридцать пять лет, он возглавлял московский филиал французской фирмы «Рене» и занимался организацией строительных подрядов. Но вместе с тем он ощущал стремительное рождение в себе другой личности, присутствие воина, человека хищного, безрассудного, своевольного. Медленно шагая, он осознал, что у него внезапно пропало желание укрываться от падающих с неба капель, он слышал под ногами шёпот земли, невидимое движение грунтовых вод, рассказывавшее что-то очень важное, но что именно? Он слышал пение лесных птиц со всех сторон, и он почти понимал их язык. Почти понимал, почти… Но всё-таки не понимал... Не хватало самой малости.
Лёгким, едва уловимым на слух шагом Пётр приблизился к коновязи, где стояли понурившиеся лошади. Никогда прежде он не передвигался столь осторожно. Его тело, некогда крепкое и мускулистое, давно превратилось в грузную массу, привыкнув к уютному существованию в мягких креслах. Нет, он не был толстым, но он никогда бы не поверил, что человек, покончивший с подвижным образом жизни десять лет назад и буквально приросший к стулу, вдруг начнёт красться, подобно лесному волку.
Пётр снова удивился себе: откуда такие неожиданные навыки? При этом он пребывал в непоколебимой уверенности, что умел двигаться так всегда, это умение было в его крови и что он, охотник и воин, просто не мог не уметь этого, не имел права перемещаться иначе.
Чернодеревцев огляделся. Туристическая база мирно спала, убаюканная шумом дождя. Над лесом клубились сизые тучи, время от времени они накатывались на горные склоны, и тогда казалось, что они хотели прилечь на них и отдохнуть.
— Где Марина? — спросил Пётр вслух. — Балуется с этим пацаном Женей, стерва. Ничего, женщина, скоро ты вспомнишь, что такое настоящий муж. Чёрное Дерево не прощает оскорблений…
Он застыл, услышав свой голос и произнесённые слова.
Чёрное Дерево? Почему он назвал себя так? Что скрывалось за этим именем? Нечто сильное и опасное. Пётр хорошо знал это. Его одолевали какие-то мутные, неясные тени не то предчувствий, не то воспоминаний. Чёрное Дерево... Охотник... Воин...
Охотник и воин? Почему он так подумал о себе? При чём тут охотник и воин?
Он провёл ладонью по спине лошади, погладил её нежно и вместе с тем властно. Пахучая мокрая шерсть ответила на движение его руки взбрызнувшими каплями. Пётр забрался верхом, действуя не совсем уверенно, но с твёрдым внутренним убеждением, что через минуту-другую в нём проснётся знакомое, но уснувшее в теле ощущение. И он не ошибся. Животное послушно пошло вперёд, повинуясь движению рук и ног Петра. Он правил лошадью с той же лёгкостью, которую испытывал несколько раз во сне, когда видел себя верхом на резвом жеребце. Наблюдая за собой, он не переставал поражаться своему умению. А ведь в первый день, когда они пришли на нижнюю базу, он чуть ли не в ужасе шарахнулся от подведённой к нему лошади. Теперь всякая неуверенность и тем более страх перед гривастым скакуном исчезли.
Он пустил лошадь вниз по склону, пристально всматриваясь между деревьеями. Вон в мглистом утреннем воздухе тускло блеснула шумная лента реки. Дождевая пелена висела между прямыми стволами густой серой массой, казавшейся неподвижным туманом.
Куда пошла Марина? Чернодеревцев припомнил, в какую сторону она ходила гулять с инструктором, укрывшись просторным плащом. Вон та небольшая лощинка, где вчера Марина долго разговаривала со своим ухажёром, вон тропинка, по которой можно спуститься вниз...
Пётр соскользнул со спины лошади и прислушался. За шумом мокрой листвы различался едва слышный женский голос.
— Марина, — прошептал Пётр глухо и шагнул вперёд.
Ориентиром ему служил грудной смех жены, и этот нервно-похотливый смех не оставлял у Петра ни малейших сомнений в том, какая картина откроется перед ним через несколько секунд. Вскоре он остановился. Медленным, почти неуловимым движением руки он отвёл мохнатую еловую ветвь в сторону и увидел свою жену. Горячая волна нахлынула на Петра и застлала ему глаза. Затем жар в одно мгновение сменился ледяным жжением. Ему стало нечем дышать от невыразимого чувства, пронзившего его насквозь. Это были не гнев и не ярость. Это был взрыв, мгновенное и полное смещение всех точек опоры, всех правил, всех ценностей. Мир, похожий на сложное многогранное сооружение, внезапно рухнул и рассыпался прахом.
Марина лежала на спине, раздетая догола. Между её широко раскинутыми ногами, двигая бёдрами взад и вперёд, скользил инструктор Женя. Под сыплющимися каплями мелкого дождя впившиеся друг в друга нагие тела мужчины и женщины блестели, излучая энергию необузданной природы. Из мужчины в женщину и из женщины в мужчину переливалась неуёмная страсть животных, липкая, притягательная сила разнополых существ.
Пётр почувствовал в себе неудержимое желание занять место инструктора. Он повёл ноздрями и принюхался, как лесной хищник, к запаху женской секреции. Да, воздух вокруг совокуплявшейся пары был полон этого запаха — запаха женщины, раскрывшейся для мужского семени.
Но если тело Петра пробудилось для соития, то его разум приготовился к совершенно иному действию. Правая рука плавно достала из-за пояса нож, опробовала его рукоятку, стиснула её поудобнее. Пётр ощупал глазами спину ничего не подозревающего голого мужчины и остановил взгляд на крепких мышцах, то и дело напрягавшихся над лопатками. Эта спина больше не принадлежала живому человеку, отныне это была просто мишень, в которую следовало попасть без промаха…
Пётр Чернодеревцев понял, что в его сердце не осталось ничего, что связывает людей друг с другом. Он не видел в себе ни жалости, ни сочувствия. Его лицо покрылось каплями пота, из глаз потекли слёзы. Так само собой выразилось его прощание со знакомым ему миром.
Пётр шагнул вперёд, раздвигая ветви, с которых густо осыпалась вода. Он двигался беззвучно, как призрак, и сжимал в руке нож.
Марина выгнулась в спине и, словно поторапливая мужа своей бурной страстью, подняла крутые бёдра над мокрой смятой травой. Женя придержал её крепкими руками, распрямил спину, поднял лицо к небу и втиснулся в женщину глубже, издав глухое рычание. Марина вскрикнула и содрогнулась от прокатившейся по ней очередной сладостной волны. Пётр обратил внимание на маленький раздавленный цветочек, прилипший к женской ляжке.
— Счастливой дороги, мальчик, — громко сказал Пётр.
Женя вздрогнул и поглядел через плечо.
— Вот чёрт, — прошептал он, но не успел произнести больше ни слова.
Пётр быстро опустился на колени, почти сев на голые ноги инструктора, и со всего размаху дважды ударил мужчину под левую лопатку. Женя дёрнул головой и впился руками в колени Марины, как если бы они были его единственной опорой в этом мире. Он стиснул пальцы так сильно, что кожа на ногах женщины побелела.
Пётр властно толкнул окаменевшего Женю в голову, и тот тяжело рухнул на грудь любовницы. Чёрные разрезы на напрягшейся спине внезапно будто раскрылись, и из них хлынула кровь, стремительно заливая ложбину вдоль позвоночника. Затем Женя дрыгнулся пару раз, сперва ссутулившись, затем распрямившись и расслабившись, и кровь растеклась во всему его телу.
Только теперь Марина ошалело задёргалась и начала бешено отталкивать умершего человека от себя, освобождаясь от всё ещё находившегося внутри неё мужского полового органа. Пётр продолжать сидеть, придавив ноги инструктора и глядя через его плечо в лицо жены.
— Этот человек насмехался надо мной, он проявил неуважение ко мне, — произнёс Пётр спокойно и приподнял голову мертвеца за волосы. — Теперь он не будет смеяться. Посмотри на его губы, их искривила вовсе не улыбка.
Пётр поднялся на ноги и стащил покойника с голого тела жены.
— Оденься, но сперва смой с себя его кровь, — велел он и властно махнул ножом.
Женщина медленно поднялась с земли, не спуская глаз с окровавленной спины Жени и нервно ощупывая зачем-то свои груди. Дождь был мелкий и смывал пятна крови с её кожи очень медленно. Марина дрожала, руки отказывались служить ей.
— Не бойся ничего, — глухо, но без малейшей тени беспокойства проговорил Пётр, — всё уже позади.
— Что позади? Что позади? — едва слышно забормотала женщина, елозя ладонями по своей коже. — Что ты натворил, Петя? Как ты мог? Зачем ты, Петя?..
— Я не Петя, — повысил голос Чернодеревцев. — Меня зовут Чёрное Дерево.
Марина перестала смывать с себя кровь и тупо посмотрела на мужа.
— Какое Чёрное Дерево?
— Это моё имя.
— Какое имя? Ты спятил! — И почти закричала сорвавшимся голосом: — Ты сошёл с ума!
Он стремительно придвинулся к ней и закрыл ей рот ладонью.
— Тише, надо вести себя тихо, — его голос был абсолютно незнаком Марине и испугал её больше, чем только что совершённое убийство. — Очень тихо.
Она выхватила рубашку из вороха одежды, укрытого непромокаемым плащом, и торопливо натянула её на себя. Пальцы дрожали и никак не могли справиться с пуговицами. После этого Марина присела на корточки и принялась надевать джинсы, но в таком положении ей это не удавалось.
— Выпрямись, глупая, и не спеши, — сказал Пётр.
Она застегнула ремень и скосила на стоявшего в двух шагах от неё мужа полные ужаса глаза, из груди её вырвался громкий вздох.
— Теперь одень его.
— Кого?
Пётр указал ножом на неподвижное тело молодого человека.
Она неуверенными движениями начала натягивать мертвецу на бёдра грубые штаны. Её руки вновь испачкались в крови. Заталкивая холодеющее тело в одежду, она оставляла на его бёдрах и животе отпечатки своих ладоней. Схватившись за обмякшую мужскую плоть, она невольно отдёрнула руки, окровавив сморщившуюся кожу и испугавшись её вида.
— Никак разонравилась его игрушка? — мрачно засмеялся Пётр и склонился над покойником, чтобы закрыть его глаза. — Спи, мальчик.
— Ты сошёл с ума от ревности! — закричала Марина.
— Не кричи, иначе ты созовёшь сюда людей. Вытри ладони о траву, — он сделал шаг в сторону жены и поднял руку, чтобы подтолкнуть Марину.
— Не подходи ко мне! Я не хочу быть с тобой! Ты безумен, Пётр!
— Я уже сказал тебе, что меня зовут Чёрное Дерево, — низким голосом ответил он. — Сейчас мы вернёмся в лагерь и возьмём провизию.
— Зачем?
— Мы уедем в горы. Мне надо в горы.
— Какие горы? Никуда я с тобой не поеду, — Марина затрясла головой.
— Сейчас мы вернёмся в лагерь, — повторил Пётр, — но ты никому ничего не скажешь. Если ты подашь хотя бы знак, я зарежу тебя на месте, женщина. Быстро садись на лошадь своего любовника! Вы ведь вдвоём на одной лошади приехали?
Марина не узнавала мужа. Он говорил об убийстве спокойно, как будто это было для него делом привычным, повседневным. Он был спокоен. Он был твёрд. Пётр Чернодеревцев никогда не вёл себя так, даже разговаривая с подчинёнными. Он всегда говорил свысока, пренебрежительно, но никогда в его голосе не слышалось действительной уверенности в себе. Он любил командовать, но от Марины никогда не ускользало, что Пётр командовал с некоторой оглядкой, с некоторой долей страха, что ли. Он всегда боялся перейти грань дозволенного, всегда был готов отступить, всегда боялся потерять своё лицо, своё кресло и свои деньги.
Но сейчас, стоя с ножом в руке, Пётр говорил совершенно иначе. В нём открылся другой человек. Пётр Чернодеревцев исчез, осталась только его внешность. Чернодеревцев! Вот оно — Чёрное Дерево! Почему он назвал себя так? Откуда это пришло к нему? Как он вообще нашёл любовников в лесу? Как он сумел добраться сюда верхом на коне? Нет, перед ней стоял не Пётр, не руководитель филиала фирмы «Рене», а хладнокровный дикарь, называвший себя Чёрным Деревом.

***

— Эй, да ты никак верхом? — удивился Сергей Лисицын, завидев Петра и понуро сидевшую на второй лошади Марину.
— Угу, — равнодушно кивнул Пётр, — тебя что-то удивляет?
— Удивляет? — растерялся Лисицын. — Думаю, что это не то слово. Ты вчера ещё еле в седле держался, а сейчас запросто едешь на несёдланом жеребце. Вот тебе и номер! Тут в самую пору язык проглотить от изумления... А что это вы в такую рань кататься отправились? Погода-то не прогулочная!
— Бывает, — неопределённо ответил Пётр и легко спрыгнул на землю.
Едва заметным жестом он велел Марине оставаться верхом, сам же прошёл в избу, где стояли ящики с провизией, хранившейся для непредвиденных случаев.
— Мариша, — Лисицын подошёл к лошади, на которой продолжала сидеть женщина, — ты что не спускаешься? Ты же промокла насквозь... Что такое? Что-нибудь случилось?
Внезапно она заплакала, раскачивая головой.
— Что стряслось? — настойчиво спросил Лисицын, беря лошадь под уздцы. — Пётр, что ли, финт какой выкинул?
— Он сошёл с ума...
— В каком смысле? — Сергей протянул руку, чтобы помочь Марине спрыгнуть.
В эту минуту в дверях избы появился Чернодеревцев. В одной руке он держал небольшой мешок, в другой нёс двуствольное ружьё. Через плечо был переброшен патронташ.
— Отойди от неё! — почти крикнул Чернодеревцев.
— Петя! — воскликнул Сергей.
— Эй! — послышался голос, и со стороны другой избы, где ночевала вся группа, появился инструктор Василий. — Ты какого хрена моё ружьё прихватил? А ну положь! Не балуй!
— Я на охоту, — мрачно ответил Пётр.
— На какую, твою мать, охоту? — не понял Василий. — Положь ружьишко немедля!
Пётр шагал к своему коню, не сводя глаз с Марины. Василий решительно двинулся ему наперерез. Сергей Лисицын молча следил за двумя сближавшимися фигурами, ничего не понимая, но ощущая стремительно нагнетавшееся в воздухе напряжение. Казалось, что невидимая электрическая нить натянулась между Петром и Василием и с каждой долей секунды натяжение усиливалось.
— Уйди! — пригрозил металлическим голосом Пётр и направил на Василия ружьё.
— Я тебе уйду! — возмутился тот. — Ты, сукин сын, тварь городская, будешь мне указывать, что делать! Сцапал мою двустволку и ещё пужает, стервец...
Василий продолжал надвигаться на Петра, и тут громыхнул выстрел. Сизоватый дым окутал Чернодеревцева. Василий отшатнулся назад, изрешечённый картечью, и шмякнулся в лужу, широко раскинув руки. Сергей вздрогнул, не веря в то, что только что произошло.
— Он сошёл с ума, — сквозь слёзы повторила Марина.
— Уйди, Лис, — Пётр направил оружие на Лисицына, и Сергей не посмел возразить.
Его отделяло от Чернодеревцева не менее пяти шагов, ни о каком рукопашном бое не могло быть и речи. Оставалось лишь повиноваться. И Сергей медленно пошёл в сторону, немного расставив руки и показывая Петру свои ладони.
— Я ухожу, Петя, ухожу, слышишь? — говорил Лисицын.
— Я не Петя, сколько можно повторять! — рявкнул Пётр. — Меня зовут Чёрное Дерево.
Тем временем из двери избы высыпали наружу туристы. Лица их выражали недоумение, быстро сменяющееся страхом.
— Никто пусть не двигается! — закричал Сергей. — Оставайтесь на местах!
Пётр ловко вспрыгнул на коня. Тот присел от плюхнувшегося на него грузного тела и тут же послушно тронулся с места.
— Езжай впереди меня, — велел Пётр и грубо толкнул жену в поясницу стволом ружья.
Через минуту всадники скрылись из виду. Пространство базы в одно мгновение наполнилось криками, все разом метнулись к неподвижному телу Василия.
— Что тут происходит?
— Вася! Что с Васей? Убит?
— Какой кошмар!
— Откуда ружьё?
— Кто стрелял?
— А где Женя? Кто видел Женю?
— Нужен врач! Срочно врача! Среди нас есть хоть какой-нибудь медик?
— Где Алексей Степанович? Скорее, Алексей Степанович, сделайте что-нибудь!
— Да что я могу?
— Вы же профессор!
— Но я совсем другой профессор. Я не медик, поймите меня...
Сергею Лисицыну было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что Василию помощь уже не нужна. Он протолкнулся сквозь сгрудившихся людей и медленно обошёл весь двор, раздумывая о чём-то и не обращая внимания на поднявшиеся крики. Он шаг за шагом восстанавливал в памяти всё, что видел, снова и снова всматривался в лицо Петра Чернодеревцева. Что случилось? Откуда это внезапное сумасшествие? Или это не безумие? Тогда что? Что? Что могло произойти с этим всегда уравновешенным и осторожным человеком? Что? Неужели...? Неужели действие проклятого препарата, который Пётр проглотил, приняв горошинки за конфеты? Но ведь он сказал, что выплюнул «эту гадость»... Или не всё выплюнул? Что-то осталось внутри. Он бросил в рот целую горсть, часть успел проглотить, часть выплюнул...
— Алексей Степанович, я бы хотел поговорить с вами, — Лисицын подошёл к профессору Митькину.
— Конечно, Сергей Владимирович, конечно. Как же это случилось? Какой ужас!
— Ужас, не то слово... Скажите мне, пожалуйста, сколько нужно вашего препарата, чтобы человек изменился?..
— Вы говорите про мемотрин?
— Да.
— На людях мы не проводили испытаний. Видите ли...
— И всё же? Одна горошина способна начать процесс изменений? — настаивал Лисицын. — Или надо больше?
— Одна из тех, что в моём флакончике? Конечно, но я не знаю, каковы были бы последствия, сколь глубоки могут быть изменения в человеке...
— Я думаю, что последствия мы уже наблюдаем, — задумчиво произнёс Сергей.
— В каком смысле? — не понял Митькин и взъерошил мокрую седину. — Вы что-то имеете в виду конкретное?
— Да, — Сергей кивнул, — видите ли, Алексей Степанович, мне кажется, что Пётр заглотил вчера несколько ваших горошин, приняв их за конфеты.
— Не может быть! Когда? — Профессор торопливо полез в карман куртки и поднёс к глазам склянку.
— Он сказал мне, что шарики показались ему горькими, поэтому он выплюнул их.
— Выплюнул? — Митькин с ужасом пялился на флакончик, в котором отсутствовала добрая половина содержимого.
— Он сказал, что выплюнул, — кивнул Лисицын. — Но ведь он мог проглотить часть того, что разжевал. Не так ли?
— Мог, ещё как мог. Мемотрин растворяется очень быстро...
— Я видел Петра ночью, его тошнило.
— Тошнило? Это наверняка действие препарата. Ох, какой кошмар! Что я натворил! — Митькин бессильно опустился на землю прямо в лужу. — Конечно, его тошнило! Если он столько проглотил... Как же вы не сказали мне сразу?
— Значит, препарат мог начать действовать? — продолжал настаивать Сергей, не обращая внимания на бесполезные теперь вопросы учёного.
— Мог начать? Бесспорно начал действовать... Но почему Пётр стал убивать?
— Вы же сами сказали, что у каждого могут начаться свои психические и физиологические процессы, которые вы не в силах предсказать.
— Не в силах...
— Вот они и начались. Теперь главное для нас — понять, как Пётр будет вести себя дальше, — Сергей напряжённо потёр глаза. — Он называет себя Чёрным Деревом. Значит, его психика перестроилась на какой-то первобытный лад, он считает себя диким воином...
— Воином?
— Это лишь моё скороспелое предположение, — объяснил Сергей, — нужно ждать, смотреть, как он дальше поступит...

***

— Зачем ты забрал меня, Петя? — плача спросила Марина. Её мокрые волосы налипли на лицо, с них текла вода.
— Не знаю, — мрачно ответил он и поморщился, — и прекрати звать меня Петей.
— Но почему? Почему не Петя?
— Не знаю, — не меняя тона сказал он и посмотрел через плечо назад, не видно ли кого.
— Ты же всегда был Петром!
— Теперь я не Пётр, я точно знаю это, но не могу объяснить... Я ничего не могу объяснить... Со мной что-то происходит, — его голос сделался усталым и плаксивым, как у маленького ребёнка, который испытывает сильное недомогание, но не может сказать, что именно его беспокоит.
На мгновение что-то будто выключилось в его голове, он закрыл глаза и почти лёг на шею своего коня. По всему телу разлилась свинцовая усталость. Рука, сжимавшая ружьё, безвольно свесилась, пальцы разжались, оружие выскользнуло и шлёпнулось в сырую траву.
Марина оглянулась на звук и остановила лошадь.
— Тебе плохо? — спросила она мужа, не зная, радоваться ей или огорчаться.
— Сейчас... сейчас всё пройдёт, — ответил он знакомым голосом Петра Чернодеревцева. — Что-то происходит со мной... Я болен... Мне дурно... Голова бежит...
— Конечно происходит, Петенька, милый, остановись, пока не поздно...
— Поздно? — Он устало сполз на землю, держась за крутой бок коня. — Силы уходят... Сколько мы едем? Долго?
— Долго, Петенька, надо возвращаться, иначе мы заблудимся...
Он вдруг резко вскинул голову и посмотрел на жену покрасневшими глазами.
— Голова... голова кружится, земля плывёт... Подойди ко мне...
Марина приблизилась к сидящему в высокой траве мужу с явной неохотой, но ослушаться она не решилась.
— Повернись ко мне спиной, — процедил Пётр сквозь зубы, — сними свой ремень...
Марина повиновалась, и он крепко скрутил ей руки за спиной.
— Вот так...
— Зачем ты? — попробовала она заговорить мягким тоном.
— Чтобы ты не вздумала удрать... Сиди... Жди меня... Я скоро... скоро...
— Мне холодно, Петя, и руки больно от ремня... Слышишь меня?
Он не ответил. Посмотрев на мужа, Марина увидела, что он прислонился спиной к шершавому стволу сосны и свесил голову, будто лишившись сил. Волосы поникли, мокрые и тяжёлые, нависли тёмной прядью над сведёнными бровями. Пётр Чернодеревцев впал в забытье, бормоча непонятные обрывки фраз про кровь, шаманов и украденную душу.


КОРШУНОВЫ

— Чтоб им всем пусто было, — то и дело рычал Матвей, — вынудили-таки, сволочи, по тайге шнырять.
— Болтай поменьше, — рявкнул Павел, глядя себе под ноги, — да благодари Бога за то, что он нас от пули уберёг.
— Чего мне его благодарить-то? — огрызнулся Матвей. — Может, мне и за устроенную на нас засаду благодарить его? Нет уж, брательник, ты про Бога мне не впаривай. Я всю жисть лишь на собственные руки и ноги полагался и вот до сих пор на воле. Из всяких передряг целым выходил. И Бог твой тут ни при чём.
— Прикуси язык... Слышишь? — Павел остановился, насторожившись всем телом. Его заросшее лицо напряглось, глаза сверкнули. — Голоса вроде...
— Кажись, слышу что-то.
— Дождь мешает, сука проливная. Но голоса есть, это как пить дать. Где мы сейчас? — Павел осмотрелся, ноздри его шевельнулись. — Никак навозом конским тянет, чуешь?
— Есть малость. Тут, наверное, база, где туристы ночуют, — высказал предположение Матвей и встряхнулся, разбрызгивая во все стороны накопившуюся в одежде воду. — Верно говорю, Павло, тут где-то база должна быть. Мы ж сколько отмахали, аж до самого озера дотопали, а у них здеся тропа проходит от Ушлой Низины до Вороньей Горы.
— Тогда валяем далее, — решительно сказал Павел.
Он был старше Матвея года на четыре, впрочем, выглядели братья почти ровесниками. Трудно было определить по внешнему виду, кого из них жизнь потрепала сильнее. Два глубоких шрама через всю левую половину лица Матвея придавали его внешности особую свирепость, но в облике Павла имелось нечто неуловимое, что заставляло думать, глядя на него, что он обладал более суровым и даже жестоким нравом.
Сейчас оба они, промокшие до корней волос, выпачканные по грудь в грязи, покрытые многодневной щетиной, источающие густой запах немытых тел — одним словом, внушающие всей своей наружностью подозрение, взяли ружья наперевес и приготовились к любой неожиданности.
— Вперёд? Ты хочешь, чтобы мы пошли на базу? — Матвей по-собачьи наклонил голову набок. Казалось, что уши его вот-вот встанут торчком.
— Ясный пень, на базу. Мне в тайге ждать неколи. Пожрём там с туристами, отогреемся. Нам пужаться нечего. Назовёмся охотниками, скажем, что заплутали во время грозы, с пути сбились. Чё тут гадать-то? — Павел перебросил ружьё через плечо. — Пошли. Авось выведет кривая.
— Рискованно это, Павло, — неуверенно покачал головой младший Коршунов.
— Ты башкой не тряси. У нас выбора нет. До Куюса нам ещё топать и топать. А здесь мы переждём чуток, сил поднаберёмся, может, что-нибудь разузнаем, лошадок прихватим и за пару дней спустимся в низину. Там осмотримся и, если всё чин чинарём, если легавые нас не заметут, то рванём дальше на север.
— Зря ты того инспектора порешил, — посетовал Матвей.
— Он сам на мой ствол вышел, к тому же меня на мушку подцепил, язва, — хищно оскалился Павел. — Мне теперь никак нельзя им в лапы даться.
— Это точно, — поддакнул Матвей и тоже бросил ружьё за плечо. — Пошли, что ли?
Они медленно двинулись вперёд, вслушиваясь в неясные звуки, доносившиеся откуда-то спереди. Вскоре они вышли на широкую, хорошо утоптанную тропу, поперёк которой тут и там тянулись могучие корни деревьев, скользкие, блестящие, омытые дождём и похожие на щупальца неведомых чудовищ. Минут через пять сквозь мокрую листву стала видна первая избушка, затем появилась вторая. На одной белел рогатый олений череп, стена другой была сплошь увешана ремнями и верёвками. Не менее десяти человек уныло бродили по залитому водой пространству между бревенчатыми строениями, негромко переговариваясь.
— Что-то они хмурые какие-то, — произнёс негромко Матвей, — туристы обычно шумнее ведут себя, веселее, беззаботнее.
— Да, мрачноваты они для отдыхающих, — согласился старший брат, — погода, что ли, придавила их?
— Не нравится мне это место, Павло, — скрипнул зубами Матвей. — Чует моё ретивое, что не дело нам сюда соваться.
— Выбирать не приходится, у меня живот от голода в узел свернулся. Пошли. Только ты язык не очень-то распускай и держи себя в руках. Норов свой поглубже запрячь, а то я тебя знаю, стервеца.
Они вышли на опушку спокойно, не таясь, надев на лица маски доброжелательных, но очень утомлённых людей.
— День добрый! — воскликнул Павел, приближаясь к туристам.
— Кому добрый, а кому и не очень, — донеслось в ответ сквозь негромкий гул голосов.
— Случилось что? — старший Коршунов довольно-таки естественно изобразил любопытство.
Навстречу шагнуло человек пять, и один из них, одетый в стёганку и мятые военные штаны, заправленные в высокие сапоги, сказал:
— Неприятность у нас случилась, человека застрелили насмерть.
— Как так?
— Турист наш тронулся, похоже, в уме. Ни с того ни с сего шарахнул из дробовика и убил Ваську, одного из инструкторов. Наповал... Врач уже не нужен.
За спиной человека в стёганке стоял седовласый старикан и бормотал что-то нечленораздельное. Он то и дело надевал на нос очки, затем снимал их и нервно крутил пальцами.
— Сегодня сорока у нас на задах с самого утра строчила — примета в руку: к гостям или к вестям. Вы проходите в дом, вон в ту избу, в этой мы покойника положили до приезда милиции, — сказал человек в стёганке.
При упоминании о приезде милиции Павел Коршунов насторожился, но ничего не сказал и едва уловимо показал брату глазами, чтобы тот ничего не спрашивал.
— Я тут покамест за старшего, — объяснил человек в стёганке. — Меня Иваном зовут. Я на базе дежурил до приезда группы.
— Что ж так мало вас?
— Из инструкторов, которые с туристами приехали, здесь сейчас только Олегыч. Был ещё Женька, но запропастился куда-то, — пожал плечами Иван. — Боюсь, как бы его этот сумасшедший тоже не порешил. Олегыч сейчас бродит поблизости, ищет его... А вы откуда такие измученные?
— Оттуда, — Павел неопределённо махнул рукой вверх по тропе, — в грозу заплутались, теперь хотим до Куюса добраться... Перекусить не найдётся?
— Только что суп поспел, тушёнкой заправили, — без малейшего аппетита в голосе сообщил Иван. — Славно, что у вас ружья имеются. Мы теперь не знаем, чего от этого сумасшедшего ожидать. Он ведь умыкнул Васькину двустволку. У нас, правда, ещё два ружья есть, но всё-таки... Сумасшедший есть сумасшедший...
— Долго вы плутали? — подошёл к ним мужчина лет тридцати семи и протянул Коршуновым руку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Сергей Лисицын, друзья кличут Лисом.
— А мы, — Павел замялся на пару секунду, — Коршуновы... Павел и Матвей Коршуновы.
— Братья? — совсем не весело улыбнулся Сергей, думая о чём-то своём.
— Братья, — кивнул Павел.
— Не наткнулись ни на кого?
— В каком смысле? — насторожился Матвей. — Чего это нам натыкаться на кого-то? Мы сами по себе.
— Что вы так набычились сразу? — удивился Сергей. — Я имею в виду нашего Петра... Ну того, который спятил...
— Не-е, не видали никого, — решительно замотал головой Павел.
— Пойдёмте-ка суп хлебать. Слышите запах? Похоже, наши женщины сварганили недурственные щи, — Лисицын взмахнул рукой, — там и поговорим. Может, вы присоветуете что-нибудь. Вы, как я понимаю, люди бывалые, лес знаете.
— Это точно, — сплюнул Матвей, — сызмальства по тайге шныряем.
— И всё-таки сбились с пути, — хмыкнул Сергей.
— С кем не бывает...
Войдя в дом, Коршуновы устроились за длинным столом поближе к двери. В доме царила почти тишина, туристы, пришибленные сознанием случившегося на их глазах убийства, чувствовали себя потерянными. Они приехали в горы Алтая отдохнуть, но теперь ощущали себя почти заложниками обезумевшего человека. Они были отрезаны от цивилизованного мира, они всерьёз испугались за свои жизни.
Снаружи послышался топот копыт.
— А вот и Олегыч! — радостно воскликнул Иван, вытирая руки о стёганку. — Какие новости?
Коршуновы одновременно повернули головы к двери и увидели хмурого мужчину лет сорока. Пришедший обвёл глазами всех собравшихся и кивком головы пригласил Ивана выйти:
— Подойди, пошептаться надо...
Иван не заставил себя ждать и быстро выбрался из-за стола. Сергей Лисицын покрутил деревянную ложку в руке, облизал её и тоже поднялся, решив разузнать, что стряслось. Олегыч бросил на него короткий взгляд, когда он подошёл к нему следом за Иваном, но не прогнал, он чувствовал в Лисицыне человека серьёзного и решительного.
— Я нашёл Женьку, — сообщил Олегыч едва слышно, — он убит, два удара ножом в спину... прямо под сердце. Между прочим, моим ножом убит. Нож-то мой поутру пропал, видать, этот псих его спёр у меня...
— Дела... — протянул Иван и поскрёб ногтями заросший подбородок.
— А это кто такие? — тихонько спросил Олегыч, стрельнув глазами на Коршуновых.
— Не знаю, — пожал плечами Иван. — Назвались Коршуновыми. По мне, хоть Коршуновы, хоть Орловы, хоть Кукушкины. Лишь бы беды не принесли.
— С ружьишками пришли? Охотники, что ли? — уточнил Олегыч.
— С дробовиками, — сказал Сергей, не поворачиваясь к дому, — утверждают, что заплутались в тайге во время грозы.
— Может быть, — неопределённо пробормотал Олегыч, — всё может быть. Что нам с Женькой-то делать?
— Надо бы сюда его доставить, — не то предложил, не то спросил Иван.
— Надо-то, конечно, надо, — Сергей сжал руки в кулаки и хрустнул пальцами, — только ведь народ до смерти перепугается. Второй труп! Представляете, что это такое для обычных горожан?
— А ты сам-то не боишься, что ли? — полюбопытствовал Олегыч. — Мы-то хоть и не каждый день с такими делами сталкиваемся, но всё же разного понюхали в тайге.
— Мне тоже приходилось через кровь пройти, — кисло улыбнулся Сергей.
— Это у тебя пулевое? — Олегыч указал пальцем на расстёгнутую на груди Сергея рубашку; там виднелись два следа, похожие на желваки.
— Это давнишняя история, — отмахнулся Лисицын, — с войны осталось.
— Где случилось? — в глазах Олегыча вспыхнул неподдельный интерес.
— В Ченгремском районе. Меня свои ранили. Можно сказать, что убили.
— Чего ж так? Специально, что ли? — не поверил Иван. — Я многое про Кавказ слыхал, рассказывают, что там иногда наши наших же косили не то по глупости, не то по приказу...
— Нет, я случайно попал под пули. Мы на засаду напоролись, я журналистом там был, — пояснил Лисицын. — Офицеры с инспекцией ехали и нарвались на засаду. Всех покосило на месте, некоторых в голову добивали. Я под машиной залёг...
Перед глазами Сергея возникла картина из страшного военного прошлого. Он увидел грязное дно завалившегося на бок грузовика, услышал приглушённый стрёкот автоматов, разглядел неподвижные тела в простреленных гимнастёрках, битое стекло взорванного «уазика», чью-то фуражку под каплями дождя. И снова почувствовал тупой удар в грудь...
— И что? — вернул его к действительности Олегыч. — Все погибли?
— Думаю, что все. Очень всё быстро случилось. Затем на холме появился наш БТР и стал лупить из пулемёта, за ним шли спецназовцы. Тут меня и пришпилило к земле. А выходил меня, как это ни странно, один из тех горцев, что участвовал в засаде. До сих пор не знаю, что заставило его поступить таким образом. Он и сам не смог объяснить, сказал только, что так было нужно...
— Выходит, ты, Серёга, тёртый калач, — заключил Олегыч.
— Нет ли у вас чего горячительного? — гаркнул Матвей, выглянув из открытой двери.
— Водки, что ли? — откликнулся Иван. — Есть у меня маленько спирта.
— Не мешало бы дёрнуть чуток, чтобы оклематься после дождя. Угостишь, не зажмёшься? — ухмыльнулся Коршунов.
— Чего там зажиматься, — Иван залез на верхнюю полку, громыхнул жестянками и извлёк из глубины хорошенькую бутыль из чёрного стекла. Бутыль увесисто булькнула, показывая, что во чреве её плескалась отнюдь не малость спирта, а добрый литр, а то и более того. — Подставляй кружку, Матвей. Брат твой присоединится?
— В стороне от угощения не останусь, — подал голос старший Коршунов, — наливай.
— Воды зачерпните для запивки, — посоветовал Олегыч.
— Не-е, мы чистого махнём, дело привычное, — улыбнулся Матвей и запрокинул голову, одним махом влив в себя содержимое алюминиевой кружки. — Ах, славно дерёт!

***

Шум поднялся внезапно. Сергей сидел возле задумчиво курящего Ивана на лавке, представляющей собой широкую доску, приколоченную к двум вертикальным чурбанам, и вслушивался в звук падающих с деревьев капель, когда послышался внезапный грохот жестяных мисок и кружек, полетевших на пол.
— Да сколько же можно, уберите вы свои руки в конце концов! — женский голос воскликнул не столько возмущённо, сколько испуганно.
— Что там у них? — вздрогнул Иван и резко встал.
Нервы у всех были достаточно напряжены.
— Пойдём-ка туда, — откликнулся Лисицын и быстро вошёл в избу.
Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить всю обстановку. Коршуновы успели изрядно набраться, их разморило, и Матвея потянуло на развлечения. Судя по всему, он пытался приударить за одной из туристок, пышногрудой и голубоглазой. Сергей Лисицын обратил на неё внимание в первый же день приезда в Нижний Лагерь. Она не отличалась красотой, можно даже сказать, что была совсем простенькой, а то и невзрачной. Но… голубые глаза заменяли все остальные прелести, которыми обладают смазливые барышни. Её звали Тамара. Она всегда вела себя тихо, неприметно, как мышонок, будто старалась всячески избегать постороннего внимания. И вдруг на неё положил глаз пьяный, насквозь пропотевший мужик с грязными волосами и рожей, усеянной чёрной щетиной.
— Прекратите же лапать меня! — Она передвинулась уже на самый край лавки и прижалась спиной к стене.
— Да ладно тебе, — развязно отвечал Матвей, тяжело оглаживая широкой тёмной ладонью женское плечо. — Не маленькая небось, ничто, как говорится, человеческое...
— Прекратите! — Она попыталась встать, но Матвей больно впился крепкими пальцами в её плечо и усадил на прежнее место.
— Сидеть, соска! — внезапно повысил голос Матвей, и его рука властно скользнула с плеча Тамары на белую шею. — Эка от тебя славный дух идёт, чисто молочный...
Павел Коршунов тем временем пересел из-за стола на пол в угол избы на чей-то свёрнутый в рулон мягкий спальник и в блаженстве откинул голову назад, уперевшись растрёпанным затылком в стену. В ногах у него стояла очередная кружка со спиртом, рядом лежало ружьё. Вслушиваясь в голос младшего брата, пристававшего к Тамаре, он расслаблялся, словно внемля убаюкивающей песне.
От внезапно пробудившегося в Матвее буйства туристы оторопели, сгрудились, боясь проронить лишний звук. Весь мир превратился для них теперь в неукротимый кошмар, оскалившийся бешеными клыками и выставивший перед собой сизый срез ружейного ствола, от которого разило только что сгоревшим порохом. Несколько часов назад рехнувшийся Пётр застрелил на их глазах инструктора Василия. Теперь пришли эти двое, тоже вооружённые, напились, превратились в свиней и могли в любую секунду начать палить из всех ружей куда ни попадя.
— Отпустите же меня! — взмолилась Тамара, снова попыталась освободиться и полными отчаянья глазами взглянула на остальных людей.
Кто-то из мужчин неуверенно подал голос, деликатно попросив Матвея прекратить хулиганство, но тот лишь рыкнул в ответ. Его взор затуманился. Потеряв над собой контроль, он сгрёб Тамару в охапку одной рукой и выволок из-за стола, не выпуская из другой ружья. Девушка вскрикнула.
В это время и вошли в избу Сергей и Иван.
В два прыжка Лисицын покрыл пространство, отделявшее его от Матвея, и впился в его взъерошенную шевелюру. Пальцы ощутили жирность давно не мытых волос. Матвей удивлённо гыкнул, поддался сильному движению Лисицына, выгнулся, оскалился и в следующую секунду громко охнул: Сергей наградил его двумя короткими, неуловимо быстрыми ударами в поясницу. Матвей грузно опустился на пол, громко стукнувшись коленями.
— Ну, язва, щас я тя урою, — прошептал он.
Однако ему потребовалось не менее минуты, чтобы очухаться, Сергей же тем временем забрал у него двустволку и положил на стол.
— Нужно уметь себя вести, — начал было Лисицын, повернувшись к Матвею спиной, но в то же мгновение браконьер вскочил на ноги и бросился на него, выпучив красные блестящие глаза.
— Серёга! — только и успел выкрикнуть Иван.
Лисицын услышал шум позади и стремительно повернулся. Выпитый спирт заметно притупил чувства браконьера, только поэтому он смог столь легко прийти в себя. Однако движения его были неточными. Огромный кулак размашисто скользнул в воздухе, но не попал, как Матвею того хотелось, в голову Лисицына. Кулак стукнул в плечо. Сергей качнулся, продолжая разворачиваться, ловко упёрся руками в стол за спиной и оттолкнулся от пола обеими ногами. Его тело взмыло вверх, сжалось в комок на уровне груди Матвея и тут же распрямилось, как тугая пружина. Две сильные ступни одновременно ткнулись в грудь Матвея и отшвырнули его к стене.
Браконьер не упал, стена удержала его. Он рванулся влево, затем сразу метнулся вправо и выбежал в дверь, свалив могучим ударом возникшего на его пути Ивана. Сергей бросился за ним. Разбежавшись, он кубарем бросился Матвею под ноги и сбил его в лужу, подняв столб холодных грязных брызг. Браконьер быстро трезвел от сыпавшихся на него ударов и сам не плошал, отбиваясь тяжёлыми �