Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)

 - 

International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW)

Registration No 6034676. London. Budapest
МФРП / IFRW - Международная Федерация Русскоязычных ПисателейМеждународная Федерация Русскоязычных Писателей


Сегодня: 18 октября 2021.:
Константин Измайлов

Автобиографические записки - 2 (Старковы)

ИЗМАЙЛОВ КОНСТАНТИН ИГОРЕВИЧ




АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАПИСКИ – 2 (Старковы)




1


Мама из семьи конюха, Старкова Ивана Павловича. Его предки - отец, дед, прадед - занимались всю жизнь лошадьми, были коне-заводчиками, в девятнадцатом веке имели табуны лошадей. Подряжались на рудники, заводы, лесозаготовки Златоустовского горного округа: возили на подводах руду, металл, боеприпасы, изделия печного, архитектурного, художественного литья, лес, рабочий люд... Большая крепкая семья дедушки жила в селе Александровка Златоустовского уезда Уфимской губернии, где он и родился весной 1900 года. "Дедушка-то твой, Иван Павлович, апрельский - солнечный! - заявляла мне бабуся, Мария Андреевна, и вся светилась в этот момент. - А я вот февральская, зимняя..." - сразу чуть гасла она. - "И что, - парировал я с усмешкой, - значит, не солнечная, что ли?" - Бабуся в ответ смеялась: "А я всякая! Только дедушка-то и знал, какая я на самом деле!" - "Да уж, вы друг друга знали, - соглашалась с ней младшая дочь, Любовь (моя мама). - Одно целое были. Дня друг без друга прожить не могли. - И тут же добавляла, резюмируя: - Короче, вы - Иван, да Марья! И этим всё сказано!" - И все весело соглашались...
Испокон веков лошадников Старковых - крепких хозяев, работящих, надёжных, великодушных - все знали на земле Южно-Уральской, ведь на таких как они держалось дело горнорудное. Потому и уважали все - и высшие чины, и низшие, и богатые, и бедные. И зла на них никто никогда не держал. А после Великой Октябрьской Революции 1917 года благодаря добровольной сдаче новой власти нажитого трудом богатства Старковым удалось избежать кровопролития и сохранить главное - жизни. А ещё дорогих коней, хотя уже не табуны, конечно, но всё же...
Вообще, главной ценностью Старковской породы в отношениях с властьимущими и вообще с людьми, как я сейчас понимаю, была природная дипломатичность, врождённая тактичность, не конфликтность, а по сути, житейская мудрость. Именно житейская мудрость и спасла Старковых от истребления в лихие времена (к слову, папа всегда называл маму "великим дипломатом"). И ещё не могу не отметить две спасительные особенности Старковской породы - это великое терпение и великое трудолюбие. Мудрость, терпение и трудолюбие - вот главные жизненные органы Старковых. Воистину "терпение и труд всё перетрут" - любимая мамина пословица.
Всё, что знаю я о дедушке, Старкове Иване Павловиче, всё это рассказали мне родные и близкие люди, земляки, жившие с ним рядом и знавшие его не понаслышке. Всё это открыто мной из совсем немногочисленных дедушкиных фотографий и всевозможных других документов, к примеру, папиных рукописей, имеющих хоть какое-то отношение к нему и к тому жизненному пространству, в котором он жил. В общем, всё это плод моего любопытства, моих наблюдений, размышлений... Но в этом-то, как раз, и нет никакой моей заслуги, ведь всё, что мы узнаём о людях прошлого и вообще о прошлом, всё это, конечно, заслуга нашего природного любопытства, нашего естественного душевного беспокойства, нашего человеческого чувства ответственности за сохранение памяти. Оно - это чувство - обязательно возникает у каждого. И чем раньше оно возникает, тем лучше.
Итак, мне не пришлось застать дедушку живым, в отличие от моей родной сестры Нелли или других моих двоюродных братьев и сестёр. Потому-то я стараюсь бережно хранить его образ в своей памяти, сотканный по ниточке. Потому-то я так остро ощущаю потребность поделиться им с другими, а тем самым, зафиксировать его в народной памяти...
Иногда он представляется мне бравым молодцом, лихим, да смеющимся, да с длинными усами, закрученными в колечки. Он на пегом поджаром коне с пышной белой гривой, да жарком, да нетерпеливом, яростно бьющем ногами оземь. На высоком речном берегу в окружении тёмных гор, да лесов. А внизу река чёрная, да широкая, да шумная, видать, весна уральская в моём воображении случилась буйная, да своебышная! "Что-о, Маня-а-а?" - кричит он с тревожной высоты, да звонко, да нараспев, стараясь перекричать реку. - "Простокваши испей!" - нежно льётся снизу её голосок. Она бежит к нему по полянке с юной травкой, прижав к груди крынку. Тогда он тянет вожжи, и конь становится на дыбы, ржёт грозно, да страстно! А Маня уже тянет глиняный кувшин: "На вот, утром поспела!". Иван пьёт. Конь замирает. А хмурые тучи тяжело плывут...
А вот вижу его на санях в заячьем тулупе, собачьей шапке, огромных рукавицах, да в валенках выше колен. Щёки красные. Усы, брови, ресницы белые. И лошадка белая. Она скачет легко. Фыркает. Изо рта пар. Снег из-под копыт пушится. А кругом заснеженный спящий лес - белым-бело, тихо... Только копыта глухо стучат, да лошадка фыркает. Да сучья от мороза вдруг хлёстко затрещат, да сразу затуманятся мукой снежной. А так тихо... Рассвело уже. Небо нежное, белёсое. Солнце далёкое, яркое. На полянках снег серебрится. Иван Павлович жмурится. Сидит копной меховой на соломе. Тут же хворост, смольё. Он поглядывает по сторонам. Чуть подёргивает вожжами, а лошадка сразу понимает - чуткая. Сани летят плавно по снежному пушку, мягко. Не иначе, как не снег лёг под утро, а пух лебяжий... Вот он останавливает лошадку у рябинки. Прыгает в самый сугроб. Достаёт из-за пазухи топорик и срезает звенящую веточку с ледяными красными ягодками. Потом ещё веточку. Ещё... Смотрит на букетик. Ласково щурится. Улыбается довольный. "Ладный!" - качает головой. И обратно топорик - за пазуху, а сам - на сани. Дёргает вожжами: "Ну, родимая, домой!" - И лошадка ещё шибче бежит. А он всю дорогу поглядывает на букетик. "Ладный..." - всё приговаривает, а в глазах всё тот же прищур ласковый... А дома у окошка дети в рубашонках с нетерпением поджидают. Приглядываются, да прислушиваются, посапывают, да почёсываются. И вот, наконец, он входит в жарко натопленную избу. Дети вначале пугаются: не признают с белыми усами! Но быстро успокаиваются, услыхав тятьки голос: "А это вам гостинец от зайчика!" - И перед их глазами вдруг те самые веточки рябинки. Они берут их и замирают: зачарованно разглядывают. Глаза большие. Рты открытые. Только ёжатся немножко от веточек...
А вот вижу его сидящим в полутьме за столом в белой рубахе, да подштанниках. Голова взъерошена. Кончики усов опущены. Он сворачивает самокрутку. Табачок свой, ядрёный, ладный - сам садил. А за окном в сизой мгле ветерок гуляет - листья жёлтые кружит. Жена тут же хлопочет - хлеб уж в печи печёт. От печи дух добрый, сытный, богатый. "Маня, - обращается он к ней, взяв цигарку в рот, - дай огня!" Маня хватает из печи красные угольки и на ладошках ему их протягивает. Замирает. Ждёт. Он обстоятельно раскуривается...
А вот представляю его поющим. Он распластался на телеге. Руки, ноги раскинуты. Рубаха расстёгнута - жарко ему! Глаза влажные. Открыты широко на небо. А небо необъятное, чёрное, да звёздное. Он лежит, смотрит на звёзды, поёт. Поёт громко, с чувством, самозабвенно... Мимо проплывают рядком домики разноцветные. В окошках старушечьи лица - скуластые, да лица стариковские - бородатые. У кого любопытные, у кого улыбающиеся. Приглядываются, да перешёптываются. А он поёт себе на всю округу. Хорошо ему, душевно, ведь это душа его поёт... А лошадка идёт себе преспокойно, головой покачивает, спокойная, довольная, ведь впереди дом родимый...
А вот он тихо подходит к наряженной ёлочке на площади посёлка. Ему навстречу здоровенный гармонист. А Иван Павлович говорит ему с земным поклоном: "Доброго здоровья вам, сердечный человек!" Гармонист уже во всю смеётся, признав весельчака Ивана Павловича. Отвечает: - "И вам не хворать, добрый человек!". А дедушка стоит скромно, даже робко перед ним - детиной таким! И спрашивает его с вежливой улыбочкой: - Вы мне разрешите, добрый человек, сплясать у ёлочки, али мне мимо пройти?" - Гармонист машет рукой: "Разрешаю!" - И растягивает в звонкую улыбочку свою двухрядку. Дедушка тогда вмиг преображается: расправляет плечи, подкручивает усы, а глаза начинают шутливо искриться. Он скидывает шубейку, стряхивает варежками снег с валенок, чтоб "чистыми" были, и начинает залихватски плясать - народ веселить...
А вот он ходит за годовалой Неленькой - внучкой. Папа с мамой её уехали в Сочи отдыхать, а дочку оставили деду с бабусей. А бабуся-то вечно занята - ей не до внучки: то огород у неё не прополотый, то скотина не доенная, то квашня уж на печи поспела и надо тесто месить... Потому дед всё с ней. И вот Неленька его целыми днями водит за собой то во двор, то в огород, то за калитку на полянку, то снова во двор за червячком, то на речку камушки бросать, то в дом за корзинкой или куколкой, то снова во двор, то снова за калитку... К вечеру-то он уж еле идёт за ней, но роптать не смеет, внучка ведь. Только отстаёт от неё иногда. Тогда она кричит ему: "Деда, догоняй!" - "Бегу, бегу..." - кряхтит он ей старчески. Она дождётся его и дальше потопает. Он - за ней, согнувшись, еле-еле... Но роптать не смеет, внучка ведь...
А вот он встречает зятя (моего папу). Стоит супротив растопленной печи посреди кухни в валенках, да в одной широкой рубахе на выпуск. Весь красный, да жаркий, ведь озарён, да поджарен печным пожаром. Глаза сверкают. Кончики усов чуть колыхаются от печного горячего духа. А дверь уж тоненько скрипит. Тогда он кричит весело на всю избу: "Заходи, заходи, Игорь! Заходи, заходи!" - Крепко обнимаются. "Маня, сбирай на стол - зятя подчуй! Он у меня умной! Башка-то у него, как у Ленина!" Бабуся из печи котёл достаёт со щами. Наливает миску. Ставит перед зятем. Подаёт деревянную ложку. Ломает "витушку" хлеба. Чистит головку лука. Аромат щей разливается по всей избе. А дедушка бражку из бочонка цедит в глиняный кувшин, щурится. "Доброй получилась, - приговаривает он, - сильно работала на печи-то - ух, как гудела!" И хмельной тёплый аромат, вырвавшись из бочонка, смешивается с ароматом супа. А папа наесться щами не может - вкусные, да горячие, да с дымком, да под бражку!..
И снова представляется дедушка мне на коне, молодым, красивым, лихо скачущим по горящей на солнце реке! Он в белой длинной рубахе с расстёгнутым воротом, босиком. На шее - крест медный. Усы золотятся. Глаза искрятся. Смеётся! А лошадка его весело ржёт. Вся сверкает золотыми брызгами...
А вот вижу его несущимся на белом коне в тёмном дремучем лесу. А небо тёмное. И сам он какой-то тёмный. В глазах тревога...
В Великую Отечественную Войну погибли два родных брата дедушки и ещё многие из Старковых. Дедушка же не воевал. Как мне рассказывала бабушка, Мария Андреевна, с первых же дней войны дедушка каждый день ходил в военкомат и просился на фронт (мешок с сухарями и пожитками у него всегда лежал дома наготове). Но просился так, чтобы его забрали обязательно вместе со своим конём и обязательно в Армию легендарного Командарма Семёна Михайловича Будённого. Но как он ни уговаривал местного военного комиссара, его никак не брали в Красную Армию из-за геморроя, которым он страдал с юности, и плоскостопия. Но в один из дней, видимо устав от его назойливости, комиссар приказывает ему срочно доставить пакет особой важности районному военному комиссару. Понимая всю серьёзность положения, дедушка с пакетом летит на своём белом коне через тёмные таёжные дебри по горам и долам в районный военкомат. Наконец, вручив пакет районному военному начальнику, он, встав по стойке смирно, ждёт от него дальнейших приказаний. Комиссар, нахмурив брови, разрывает при нём пакет и громким суровым голосом зачитывает полученное донесение: "Доставивший пакет, Старков Иван Павлович, не годен к строевой службе по причине болезни и не подлежит призыву в Армию для отправки на фронт, о чём я вам неоднократно докладывал. В связи с этим, прошу вас приказать Старкову Ивану Павловичу не являться более в военкомат по месту проживания и не проситься на фронт, а продолжать трудиться в Леспромхозе во имя нашей победы!"...
Кони... Они всегда были с дедушкой. И жизни без них ему и не мыслилось. Ребёнком он под конское ржанье засыпал, под конское ржанье просыпался. А проснувшись, тут же с блестящими глазами и со счастливым воплем тянулся весь из люльки к огромным, пышным, жарким, златогривым существам, которые всегда были рядом такими добрыми, сильными, влюблёнными... Ещё и ходить не научился, а уже ровно сидел в седле. И лучшей для него забавы не было, чем покататься верхом на отцовских тяжеловозах! Ребёнком помогал отцу запрягать и распрягать коней, поил их, купал, ходил в ночное. А окончив церковно-приходскую школу, стал уже "робить" вместе с отцом, да старшими братьями, ведь как-никогда тогда рьяно, да борзо вершилось дело горнорудное на земле Южно-Уральской, так богатой земными сокровищами! И совсем не удивительно, что эти, по-моему, самые красивые животные сызмальства завладели душой дедушки. И так они и остались до конца его главной страстью. А ещё и всегда юной негаснущей влюблённостью, и любимой работой, и опорой семьи, и лекарством от всех недуг, и самой верной отдушиной... "Иван Палыч с конём родился!" - говорили односельчане. - "Не с конём, а на коне!" - уточняли многие.
Как вспоминала бабуся, всегда у него были только бело-пятнистые - пегие. Дедушка их так и называл - Пеганками. "Ох и красивые всегда были у него лошадки! - вспоминала бабуся, вся озаряясь. - Всегда, сколь помню, лёгкие, стройные! Грива всегда большая, да кудрявая..." Ей вторила старшая дочь, Екатерина: "Всегда любила посмотреть, как он скачет на своей Пеганке - специально из дома выбегала, как слышала цокот! Э-эх, как его Пеганочка шла! - легко, ноги высоко поднимала, а земли чуть касалась, ровно как на цыпочках! И что это у неё за шаг был такой, я не знаю. Ни у какой другой лошади больше такого шага не видела, а только у неё! Да не одна я, конечно, засматривалась - все!" - "Ага-ага! - живо соглашалась младшая дочь, Любовь (моя мама). - А грива, помню, у неё стоит, хвост поднят! О-о-ой, какая у него Пеганка была красивая - насмотреться не могла! А как я любила маленькой кататься на ней: посадит меня папа, поводья даст в руки, хлопнет ей по спине, и я поскачу, только подскакиваю, да слышу, как копыта подо мной цокают! Испугаюсь вначале, а потом смеюсь! Пеганка каждое моё движение чувствовала: чуть потяну поводья, она остановится. Дёрну - пойдёт. Бережно меня везла, ведь понимала, что маленькая..." - "Ох и любил он своих лошадок! - снова включалась в разговор бабуся. - Целовал их. Песенки им пел. Ласковые слова говорил. Иной раз скажу ему в шутку: "Мне-то ты не говоришь таких слов, а лошадям-то говоришь!" - А он и отвечает: "Тебя, Маня, я больше всех люблю, а в лошадей, - говорит, - я каждый день будто заново влюбляюсь!" - Вот какая любовь-то была..."
"Ох и весёлый был! - продолжала вспоминать бабуся. - Никогда не унывал. Чего бы не происходило, всегда с шуткой был, всегда песни пел, всегда радовался... Чему? - да всему! Никогда не кричал ни на кого. Никогда ни с кем не ругался. Никогда от него дурного слова я не слышала..." - "Да уж, - соглашалась Екатерина. - Всегда уж он с людьми по-доброму был, с уважением, с любовью..." - "Я даже не помню, чтоб он когда-нибудь голос повысил!" - добавляла мама. - "За что и уважали его все, - снова говорила бабуся. - Грамотнай был - читать, да писать умел. А писал-то уж больно красиво - все в деревне-то шли к ему, чтоб написал бумагу-то какую, хоть заявление какое, хоть ещё что... И покосы ведь он распределял - кому, где, какая делянка достанется. Ведь никому больше не доверили это дело, а только ему! А дело-то ведь важное... А считал-то как ловко! Даже в уме считал! Потому и счетоводом был. Любке-то только он решал школьные задачи!.." - "Да, - соглашалась мама. - Ведь никто не мог решить, а он решал! Да ещё каким-то своим способом. Потом учительница удивляется: "Я даже и не знала такого способа! Тебе кто решать помогал?" - Я признаюсь..." - "Безотказный был человек, - продолжала бабуся. - Всем помогал. Себе-то может и не делал что, а другим-то делал! Ну и угощали! А уж если выпьет, то сразу веселиться начинал - танцевать начнёт, песни петь! И никто ему не нужен был - сам по себе веселился! Всё свою любимую "Шутиху-машутиху" пел:

Ах, ты шутиха-машутиха моя,
Полюбила ты лоскутика меня!
Лоскуточки трепещутся,
Как осинки листья плещутся...

Ох, и весёлый был человек..." - "Да уж, - соглашалась Екатерина. - Ему выпивка-то на пользу только была, в отличие от некоторых..."
Гостям Старковы всегда были рады. Особенно по воскресеньям. "Заходи, заходи!" - кричал дедушка любому, кто появлялся на пороге. "Маня, давай угощай гостя!" - Бабуся угощала. Всегда у неё для гостей пироги были с пылу-жару, всегда щи из печи, всегда чай на травах, всегда брага... Весело всегда было в их доме! "Любашка! - кричал Иван Павлович. - Спой-ка нам, милка!" Шестилетняя дочка, Любашка (мама моя), забиралась на печь - с глаз долой, закрывалась там занавеской и начинала громко и старательно петь... "А что ты пела?" - спрашивал я. - "Да, что знала, то и пела - всё подряд! А все меня слушали, подпевали... Я как радио была. Потом папа крикнет: "Любашка, иди конфетку возьми!" - Я с печи слезу, откушу пол конфетки, а остальное оставлю: "Это капослему!" - скажу. - "Ух-ты моя милка!" - крикнет горячо папка. Головой тряхнёт. Кулаком пристукнет. Усы пальцем разгладит к верху. Колечки подкрутит. Сидит за столом довольный, смеётся, всё насмотреться на меня не может. А я снова - на печку! Закроюсь снова там и начну петь... А папа сидеть долго за столом не мог: выйдет на середину кухни и начнёт танцевать, да ещё запоёт свою "Шутиху-машутиху". Ну я уж тогда замолкала: "радио" больше не нужно было. Выгляну тогда из-за занавески - интересно..."
"Попивал, конечно, врать не буду, - вспоминала снова бабуся. - А как было не пить, коли всегда при лошадях-то был: людям подсобит, ане и рады угостить, а он безотказный был - выпьет. Потом едет с работы - песни поёт - далеко слыхать! Все кругом уж знали: Иван Павлович с работы возвращается! - смеялась она. - Иной раз лежит на телеге, песни поёт, поводья брошены - волочатся по земле, а лошадь-то сама идёт домой. Подойдёт к воротам, головой помашет мне, фыркнет - я впускаю. Распрягу, напою, овса дам. Его раздену, сапоги стяну, простокваши дам испить. Спать уложу. Если ругать начну, то всегда за ручку дверную держусь. И как только он двинется ко мне, я сразу - шурк за дверь на улицу! Потом тихонечко возвращаюсь. Снова начну его отчитывать, а сама за ручку-то держусь! И как только он ко мне, я снова - шурк за дверь! Так и бегала, хоть он мне ничего бы и не сделал, конечно: добрым ведь был, мухи ведь за всю жизнь не обидел..." - "А почему ты его трезвого-то не ругала?" - спрашивала мама. - "А-а-а, - склоняла голову бабуся, - трезвым-то я его боялась!" - "А любила его?" - "Любила!" - тут же следовал уверенный ответ...
Как только дедушка чуть заболеет, бабуся сразу котёл картошки варила, да баню топила. "Посажу его над котлом, - рассказывала она, - тулупом накрою. И вот он сидит там - дышит. Долго сидит, пока весь не пропотеет. А баня поспеет, в баню веду. Напарю его как следует. Потом, летом-ли, зимой-ли - всё одно, одену тулуп на него, шапку собачью - на голову, на ноги - валенки и веду домой. Сама-то босиком иду, в одной рубахе, а его-то укутаю всего!" - "Ох уж, ты его и кутала! - соглашалась мама. - И тулуп на него, и шапку, и валенки, и даже варежки оденешь ему! А сама босиком идёшь по снегу - ведёшь его!" - Бабуся смеялась: - "А мне не холодно было! Главное ведь, чтоб ему было тепло. А дома ещё натру его всего лекарством своим - "цветочками", напою чаем на травах с вареньем малиновым и спать в тулупе уложу, да ещё стяжённым одеялом накрою! Он сразу уснёт. А утром проснётся - как огурчик! И ведь всё делал, как говорила - полностью мне подчинялся, ведь знал, что на следующий день здоровым будет!" - "Да уж, нянчилась ты с ним, как с ребёнком!" - соглашалась мама. - "А хворать-то он больно уж не любил! Ох, не любил! - сокрушалась бабуся. - Не дай Бог! - "Всё, Маня, - говорит, - помираю!" - А у самого уж слёзки бегут. Я тогда давай его лечить! Он молчит, подчиняется... Зато уж выздоровеет, засмеётся, песни запоёт, запляшет! Утром побреется бритвой-то опасной, усы в колечки закрутит, сапоги кирзовые начистит, холодной простокваши кувшин выпьет и - к своей Пеганке! Ничего ему больше не надо было!.."
Когда дедушка незадолго до смерти ослеп, рассказывала бабуся, ему пришлось продать лошадей, но каждый день до самого своего последнего дня ранним утром он как обычно заходил в стайку, где когда-то жили лошади, и.… нюхал сбрую, гладил дугу, ласково разговаривал как будто со своей любимой Пеганкой. Долго он пропадал в стайке. Иногда, тихо подсматривая за ним, бабушка замечала на его щеках слёзы...
Да, деда своего я не застал: он скоропостижно умер за пять с половиной лет до моего рождения перед самым Первомаем. Похоронен на Магнитке рядом с сыном Дмитрием и братом. "Если дедушка дожил бы до твоего рождения, - говорила мне всегда бабуся, покачивая головой, - ух, как бы он тебя любил!" - И грустно замолкала... Она пережила его на двадцать семь лет, умерев во сне накануне Светлого Христова Воскресенья - Пасхи - в возрасте девяносто трёх лет...



2


Бабушка, Старкова Мария Андреевна, родилась в Златоусте в семье потомственного рабочего-металлурга, Андрея Дмитриевича. Как она рассказывала, отец её был из семьи уральских сталелитейщиков, знал секрет древней русской стали "булатной", который раскрыли ему отец и дед. Он и сам был как сталь: твёрдым внутренне и внешне, с несгибаемой волей и железной хваткой, был незыблемо верным слову, настырным и даже суровым в деле. Но с домашними был ласковым, заботливым отцом и мужем. Очень любил детей, особенно дочек - Марию и Анну. В воскресные дни обязательным было всей семьёй посещение утренней службы в величественном Свято-Троицком Соборе. А после Литургии празднично наряженная семья шла на базар, где отец, помимо всего прочего, обязательно покупал всем подарочки - сладости и обновы. И в этот воскресный день ограничения в лакомствах для детей не было - наедались до следующего воскресенья. "Дети-то сейчас не знают настоящих конфет, настоящих лакомств! - часто сокрушалась мне бабуся. - А вот в моё детство я поела всякой вкуснятины! Да-а, таких лакомств сейчас нет и больше не будет. Вы даже не представляете, как это было вкусно! Мне вас даже жалко..."
Она часто вспоминала какие раньше были ярмарки: яркие, весёлые, с представлениями в театральных балаганах, с песнями, да плясками, где всего было целые горы - горы сахарных голов, горы конфет, горы пряников, горы леденцов, горы калачей, орехов, ягод, фруктов... - горная лакомая страна, праздник, сказка - молочные реки, кисельные берега! Набирали продуктов мешками, чтобы ни в чём себе не отказывать. Нанимали подводу. Везли домой. А дома - воскресный праздничный обед с молитвой и белой скатертью. Во главе стола сидел отец. Он желал всем приятного аппетита, начинал трапезу и только тогда все остальные домочадцы приступали к еде. Ели в полной тишине, чинно, аккуратно, всё до последней крошки на тарелке. А после вкусного обеда, возблагодарив Господа, выходили во двор на солнышко, садились на лавочку и начинали лакомиться конфетами, орехами, пряниками, ягодами...
Праздничные воскресные дни... Бабуся вся озарялась, когда вспоминала их. Всегда, по её рассказам, в эти дни светило солнце, а небо всегда было голубым-голубым. Всегда по всему городу в эти дни слышались песни под гармонь, детский смех, весёлое пение птиц, резвый топот копыт по мостовым, игривые звоночки колокольчиков - динь, динь-динь! динь, динь-динь!.. - сопровождаемые женским смехом. А в унисон ему из поднебесья (с высоты семидесятиметровой колокольни Свято-Троицкого Собора) слышался благословенный колокольный звон. И получалось объёмное звонкое вдохновенное многоголосье. Отчего хотелось смеяться, радоваться, а ещё молиться, благодарить. В эти дни работать было грех и все красиво, празднично отдыхали: нарядными гуляли, принимали гостей, угощали, сами угощались, ходили в церкви, в гости, пели песни под гармонь, танцевали...
Отца все любили, очень уважали, домочадцы беспрекословно подчинялись ему, но не боялись. Родителей дети называли только на "вы". Родительское слово было законом. Отец и мать были священны! Строгая, любящая, заботливая мать всё делала по хозяйству и дочек приучала к домашнему труду сызмальства. Зато отец часто баловал. "Тятя меня больше всех любил! - часто хвалилась бабуся. - Я ведь была самой маленькой в семье..." Счастливое было детство у бабуси: дружная семья, любящие и любимые родители, сёстры, братья, кругом красивые родные люди, красивый родной город в окружении сказочных гор и озёр. Да, действительно, неописуемо красивая родная природа была кругом и невозможно было ею не любоваться! А ещё кругом красивые родные церкви, их святящиеся иконы, свечи с тоненькими дрожащими огонёчками, чарующий колокольный звон, громогласные бородатые батюшки и высокие молитвы. А ещё дивные ярмарки, весёлые праздники, забавные игры, удивительные представления, скоморохи и музыканты, вкусные угощения и народные песни... И даже сам Царь-батюшка Николай Второй с искрящейся на солнце саблей в руках из уникальной родной Златоустовской стали на перроне вокзала в окружении красивого русского родного люда... Она в тот день четырёхлетней сидела на плечах отца выше всех и всё видела - Царя видела со сверкающей в его руках саблей! И запомнила это событие, как одно из самых ярких событий своего детства... И во всём этом она росла. И земля была добрая. И пора была светлая...
Но отец рано умер и с двенадцати лет бабуся начала служить в господском доме - в благородной интеллигентной семье железнодорожного инженера. Вспоминала строгость в воспитании детей главы семьи, его немногословность, взгляд, которого боялись все домочадцы. Вспоминала большую библиотеку, перед книгами которой она трепетала, воздушные платья, шляпки с живыми цветами, звон хрустальной посуды, запах одеколона, сигар, шампанского... Но чаще всего она вспоминала вечерние чтения главой семьи детям и ей в том числе книг русских авторов. Можно предполагать, кого именно читал глава благородного семейства, но несомненно это были произведения Александра Пушкина. А ещё, должно быть, Михаила Лермонтова, Николая Гоголя, Фёдора Тютчева, Николая Лескова... Бабушка внимала каждому слову и даже проговаривала каждое слово за чтецом, пристально смотря на его губы. Быть может, не всё понимала, но ГЛАВНОЕ западало в душу и запоминала на всю жизнь...
В двадцать лет красавица Мария с длинной русой косой познакомилась с весёлым молодцом Иваном на осенней ярмарке в Златоусте. Он ей сразу приглянулся, признавалась она. И вскоре на одной из вечёрок (вечерние гулянья молодёжи), как она рассказывала, этот самый Иван, с закрученными усами, подсел к ней и спросил: "Что, Маня, грустишь в одиночестве, пойдёшь за меня?" - А Маня, потупив глазки и покраснев, тут же, не ломаясь, ответила: "Пойду" - "Так это... - чуть опешил Ваня, - я завтра сватов пришлю?" - "Ага"...
Сыграли свадьбу. Пару лет молодая семья жила в Александровке. Бабуся всегда с большим уважением и благодарностью говорила о свекрови и свёкре: "Они-то меня уму-разуму и научили. Особенно свекровь, ведь я была городская и деревенской-то жизни не знала. Свекровь, Царствие Небесное, всему меня научила и как за скотиной ухаживать, и как в огороде управляться, и как еду готовить, и как печь в русской печи, и как квашню ставить, и как лечить, и какие полезные травы сбирать, и как из их лекарства готовить, и как с мужем ладить, и даже как коня запрягать! Это ведь я от неё всему научилась! Что я знала о деревенской-то жизни, - разводила руками бабуся, - ничего, ведь была городской "вошью"! - смеялась она. - Я ведь даже не знала с какой стороны к корове подходить! По дому-то я ещё могла дела делать, а вот по хозяйству-то... А хозяйство-то было большое у их, крепкое - от отца ведь к сыну передавалось. Всё ведь трудом наживалось многие-многие годы! Трудом, да упорством, да верой! Ох, и большое было... Вот только благодаря свекрови-то, Царствие ей Небесное, и научилась всему. Ох, и хорошая была женщина, слов нет, просто золотая! А как она меня любила, как мать мне родная была! А свёкор-то какой был, Павел Иванович, - ох, и строгий! Но со мной был всегда ласковым: понимал, что я из городу, жалел меня. Любил тоже меня. Со мной был ласковей, чем со своими дочерями был! Царствие ему Небесное! Хороший был человек. Всех в кулаке держал, но справедливый был - никого не обижал. Сперва работников своих как следует накормит, а потом уж сами садились семьёй за стол. И попробуй за столом скажи что-нибудь - сразу ложкой по лбу получишь! А ложка-то большая, да дубовая - бо-ольно, - покачивала бабуся головой. - Раз получишь - на всю жизнь запомнишь! После ложки-то больше слова за столом не смеешь сказать: сразу понимаешь, с первого же удара! - смеялась она. - Да, хорошая у их была семья - большая, дружная, работящая. Дети-то с детства были приучены к труду. Парни сильные были, статные, красивые. А девки-то у их какие были красавицы! Но муж мой, Иван Павлович, всегда всем говорил: "Моя Маня всех красивше!" Вот так!.. Как только всходило солнце - они уже все в работе. Поначалу-то мне давали поспать немножко, ведь я же городская была - непривыкшая к деревенской-той жизни: жалели меня. А потом я сама стала со свекровью вставать. Ей стала помогать, у неё стала учиться. Да где Ивану Павловичу нужно было подсобить, где свёкру... Старалась, конечно, угодить всем, ведь сразу полюбила их всех - родными мне стали... Да, многому я научилась в их семье: мудрые были люди. Сейчас таких нет..."
А потом пришло время отделиться. Как рассказывала бабуся, свёкор, Старков Павел Иванович, выделил им подростка (жеребёнка), тёлку, бычка, остальной мелкой живности. И одними из первых молодая семья поселились в ещё зарождающемся шахтёрском посёлке Магнитка Кусинского района Челябинской области, что в предгорьях хребта Таганай. Выбрали самое лучшее место на высоком берегу реки Куса, за которой открывались волнительно красивые лесные и горные миры. Построились. Бабуся начала рожать: первенец, Екатерина (Лёля), родилась в 1922 году, потом родился Дмитрий, который годовалым умер от воспаления лёгких, потом родился Павел, потом Николай, Зоя, Анатолий и последней родилась моя мама, Любовь, - в декабре 1940 года.
"Братика, Дмитрия-то, я хорошо помню, - рассказывала тётя Катя. - Такой хорошенький был! Всегда всем улыбался. Как солнышко был в доме! Я и не помню, чтоб он когда-то плакал... Помню, лежит, смотрит на меня, улыбается, ручками машет мне, ножками дрыгает. Ой, какой был хорошенький! Мне-то самой было года три-ли, четыре-ли, а запомнила. На всю жизнь запомнила его! Так вот и вижу его... А когда он умер, так жалко было, так я плакала..."
Дети у бабуси все были грамотными. "Я, когда в школу-то пошла, - вспоминала мама, - Катя с Пашей уже взрослыми были, работали уже: Катя-то после семилетки на шахту пошла, а Пашка-то - в Леспромхоз. Раз, весной сел на машину-то с лесом, а не учился ведь - прав-то не было, и по неопытности-то утопил машину с лесом. Его и посадили, ведь тогда после войны строго было. А Коля с Зоей как раз школу заканчивали. Потом Коля в Армию ушёл на три года. На Дальнем Востоке служил. Где-то на аэродроме. Спирту там, видать, много было, вот и стал попивать... А Толя всё с шоферами пропадал! Ох, ему ничего не надо было, только дай на машине покататься! Он и не учился-то толком: всё убегал со школы в гараж. Матери-то пожалуются в школе, она побежит искать его. Поймает его где-то в гараже под машиной, приведёт домой, начнёт ругать. А ему хоть бы что - не боялся её! Мать отцу тогда говорит: "Ты бы хоть ремнём его раз постращал!" - Папа снимет со стены ремень, а Толька сразу - шурк под кровать - его и не достать! Походит отец с ремнём у кровати, постоит, снова походит, потом плюнет и повесит ремень обратно на стену. А на следующий день Толька снова весь день не в школе, а в гараже или на машине с мужиками! Мать увидит его, побежит за машиной-то, а он ей только ручкой машет! Но семилетку-то всё-таки закончил! А как закончил, так сразу на права стал учиться. А права получил, сел за "баранку" и так уж вот всю жизнь водителем и работает... А я была всегда сама по себе. Никогда ни от кого не зависела. И всегда старалась отличаться от всех. К примеру, терпеть не могла, когда все одеты одинаково! Вот сколько себя помню, всегда старалась выглядеть ни как все. Я даже фартук из-за этого не носила в школе. А вот не носила - и всё, чтобы не быть похожей на других. Так и ходила в школу в одном платье! Одна была такой на всю школу! Учителя всегда меня ругали, что фартук не ношу, а я всё равно не носила! Потому что не хотела походить на других. А если у кого-то видела новую вещь, всё - мне это уже не надо было! Другие же как, если что-то увидят у других, тоже хотят такое же, чтобы быть как все. А я наоборот - мне это уже не надо! Вот не надо - и всё! И всегда я от всех отличалась. И всегда была в стороне от толпы. В общем, была белой вороной. Ни к кому не лезла никогда, в подруги ни к кому не напрашивалась, ни в ком не нуждалась... В школе средненько училась. Как могла. Зато поведение у меня всегда было примерным. И аккуратная была - по чистописанию у меня всегда были пятёрки! А любила больше всего математику. Остальные предметы я как-то не долюбливала. А вот математика мне нравилась: как-то любила я складывать, вычитать, делить... Задачки любила решать. Это всё у меня от отца... Вот встану утром, соберусь, позавтракаю молоком парным с хлебушком, возьму портфель и пойду в школу. Раз пришла, а в школе никого. Тихо. Я стою, ничего понять не могу. А уборщица мне говорит: "Ты что пришла-то? Ведь отменили уроки-то: мороз пятьдесят градусов! Иди домой!" - Ну я развернулась и пошла... Помню, в тот день ещё гулять ходила, на коньках каталась. И ничего - не мёрзла!.. Да, помню, после школы приходила домой, одевала на валенки коньки и шла себе одна кататься на речку. И вот расчищу себе место, и катаюсь сама по себе. Думаю о чём-нибудь, песенки пою... Потом покатаюсь, иду домой уроки делать. Никогда ни у кого помощи не просила. Сама как могла, так и училась. Родители никогда не интересовались, как учусь, как мои дела. Только когда перейду в следующий класс, скажу матери, что перешла. А она ещё и не верит, спрашивает: "Что, правда, что ли?" - "Правда!" - А она не верит: ей казалось это чем-то невероятным, ведь сама-то никогда не училась. А поверит, долго удивляется: "Надо же, Любка в следующий класс перешла!" - А я возьму вилку и пойду на речку налимов колоть. Наколю, домой принесу, матери отдам, а сама в лес - за земляникой! И всё одна. Сама ботинки чинила себе, сама заплатки ставила. Коленки разобью, матери не говорю, сама лечу в тайне от неё "цветочками", да подорожником. Никогда ни у кого помощи ни в чём не просила, особенно у чужих, потому что уже тогда понимала, что попросишь помощь, а потом обязанным становишься. А я ни от кого не хотела зависеть. В общем, была не от мира сего..."
А бабуся всю жизнь была неграмотной и знала только первые четыре буквы своей фамилии, которым её научила старшая дочь, Екатерина. Именно этими буквами она и аккуратно расписывалась в ведомости, когда получала пенсию ("пензию" - говорила она), ставя после буквы "р" какую-то неказистую загогулинку. Однажды я спросил её в шутку: "Бабусь, а что это за загогулинка в конце?" - На что она со смущённой улыбкой ответила: "А мне Катерина так сказала делать. - И, пожимая плечами, абсолютно искренне добавила: - Не знаю для чего это надо делать. - И тут же спросила не менее искренне: - А что не надо?". В её паспорте был указан год рождения - 1902. Но она всегда уверяла, что это неправильно, так как на самом деле она родилась в 1900 году, просто паспортист, заполнявший паспорт, ошибся. А потом уж и не стали исправлять - махнули рукой, дескать, какая разница! "Я ровесница века!" - всегда произносила она с чувством гордости, после чего Екатерина часто задавала ей сложный для неё вопрос: "Ну и сколько тогда тебе уже лет?". Бабуся вначале терялась, а потом задумчиво затихала. По её выражению лица было понятно, что подсчитывает. И вдруг она вся озарялась, словно внезапно делала для себя удивительное открытие: "Девяностый год уж, что ли?" - "С какого девяностый-то? - осаживала её дочь. - Девяносто-то тебе, когда было? - И, не дожидаясь ответа, сама отвечала: - В прошлом году. А нонче какой год на дворе? - И снова, не дожидаясь ответа, сама же отвечала: - Девяносто первый. Так сколько тебе лет-то уже? - И снова, не дожидаясь: - Девяносто один!" - тыкала она пальцем в сторону бабуси. - "Да ну! - отмахивалась, не веря, та. - Неужели уж девяносто один?" - "А как жа, год-то сейчас девяносто первый ведь! А если ты, как говоришь, ровесница века, значит, не иначе, как девяносто один год тебе уже!" - Бабуся, ещё поразмыслив немного, соглашалась: "А и верно, девяносто первый же год-то идёт. Вот уж я какая старая-то..." - И, покачивая головой, печально улыбалась... Но не смотря на возраст, несмотря на то, что она была неграмотной и не то чтобы книги, а ни одной строчки в своей жизни не прочитала, она обладала необыкновенной природной мудростью. Все - и образованные, и не очень образованные, и стар, и млад - все и всегда её слушали, и слово или совет её был для каждого бесценным.
Помню, в начале восьмидесятых специально приезжал к ней какой-то советский писатель (к сожалению, не помню кто именно), такой внимательный, вежливый, вёл себя очень скромно и всё просил бабусю особенно не беспокоиться на его счёт. Бабуся старалась его угостить своей стряпнёй, да уральским чаем на травах, а он всё расспрашивал её о жизни при Царе-батюшке, о первых годах Советской власти на Магнитке, о зарождении посёлка, о людях, событиях. Бабуся ответственно и терпеливо всё ему рассказывала, живо вспоминала, очень волновалась, даже краснела от волнения. А писатель, как губка, впитывал каждое её слово и только успевал за ней записывать! Смотрел на неё очень внимательно, ничего не упускал, даже самую мелочь, словно читал её всю и запоминал. Я-то совсем ещё "щеглом" был тогда и не отходил от бабуси, с необычайным интересом изучая настоящего писателя! А писатель был ей очень благодарен. На прощание обнимал её, кланялся ей. И бабуся краснела теперь уже от смущения...
И ещё: до глубокой старости она помнила единственное стихотворение Александра Сергеевича Пушкина "Буря мглою небо кроет...", которое услышала в господском доме ещё будучи ребёнком. Услышала и запомнила на всю жизнь!
Помимо настоящей русской красоты, природа щедро одарила её ещё и прекрасными человеческими качествами: скромностью, неравнодушием, тактом. К любому человеку - знакомому или незнакомому, молодому или немолодому - она всегда была неподдельно внимательна, уважительна, тактична. И это выглядело всегда так просто, так естественно, так красиво! Она просто и не думала, что можно себя вести ещё как-то по-другому - неестественно. Она всегда и везде оставалась собой - открытой и бесхитростной. Никогда никакой натянутости не было в её поведении, наигранности, неискренности. Она даже и не помышляла, что можно ещё жить как-то не своей, а чужой жизнью, что можно ещё быть не собой, а ещё кем-то. Даже не помышляла... До самой старости оставалась она чистой, светлой, жизнерадостной, простой и застенчивой, как девица. И всё также она как девица краснела, смущённо улыбалась, отводила глазки... Даже меня - школьника! - смущалась...
Но самым главным её качеством, как я сейчас понимаю, было ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ. Именно оно делало её настоящей чистой счастливой русской женщиной!
С самого раннего возраста и до последнего своего дня она всегда благоговела перед людьми грамотными и образованными, всегда по-доброму завидовала им, считая их какими-то сверх просвещёнными людьми, и не сомневалась, что они Божьи избранники, ведь именно их, как она считала, Господь наградил возможностью и способностью стать таковыми. Она всегда таких людей почтительно слушала и не смела не то что их перебить, а даже слова им поперёк сказать! И даже меня - малолетку-школьника, только-только научившегося читать и писать, - она уже всегда внимательно слушала и никогда не смела перебивать!
Всю свою долгую жизнь она жила Верой в Бога. И Веру эту её совершенно не могло поколебать безбожное советское время. Она жила словно вне этого строя по своим незыблемым патриархальным законам. Нет, она никогда ничего плохого о Советской системе не говорила, но была абсолютно уверена (я-то понимал!), что всё это "советское" временно, что ему придёт срок и Вера к людям обязательно вернётся, потому что Вера не имеет срока...
А ещё она жила семьёй, хозяйством, лесом. И больше её ничего не интересовало. Каждый божий день она с самого рассвета и до заката была на ногах, ведь скотины было всегда всякой, да всегда было несколько огородов, да всегда была большая семья и всегда был рядом лес... "Маня, ты на ногах помрёшь! - говорили ей соседки. - Отдохни хоть!" - "На том свете отдохну!" - смеялась бабуся. Ей достаточно было днём поспать всего лишь десять минут, и она снова была свежей! И бежала в огород или к скотине, или к детям, или в лес... "Лесным человеком" называли её односельчане. Как только сходил снег, она уже бежала в лес за подснежниками. А потом уж и каждый день - за грибами, ягодами, лекарственными травами, смольём, хворостом... И даже "бегала" на гору "Дальний Таганай" за брусникой и голубикой, что в десяти километрах от дома - "будёнкой", как называла она. И ведь одна-одинёшенька - не боялась!



3


Как и в Злоказово, бежали мы с сестрой каждое лето на Магнитку! А на Магнитке бабуся со старшей дочерью, Екатериной, жили с марта по ноябрь (на зиму уезжали они в город Рудный Кустанайской области, где была у них квартира). Жили они в том самом доме, поставленном ещё молодым дедушкой, Иваном Павловичем, в котором родились и выросли, не считая умершего ребёнком Дмитрия, все бабусины дети, и моя мама в том числе. Дом этот (по адресу: улица "8 Марта", дом номер 2) стоял в сказочном месте: на высоком крутом берегу звонко поющей горной реки с чистейшей и всегда бодрящей водой. А на другом берегу гибко гнулись на ветерке растрёпанные ивы, распуская свои нежные косы по воде. А за ними дымились черёмуховые заросли. А дальше - железная дорога, по которой бегал от шахты нагруженный рудой поезд, маленький, словно игрушечный. А за железной дорогой цветущее поле, где паслись кони среди жёлтых или белых одуванчиков. А за полем пушистый лес, мохнатые горы, поднимающиеся холмистыми ступеньками - ёжиками - к самой величественной горе Таганайского хребта - Дальний Таганай - со скалистой короной на вершине, состоящей из трёх каменных горок, называемых "Каменными братьями", белых, словно сахарных. А за "короной" - небо, облака, солнце... луна, звёзды... И всё это с высокого косогора перед глазами!
Я просыпался от яростного треска дров в русской печи и бесподобного кисло-сливочного аромата бабусиной стряпни. К примеру, по воскресным дням с самого утра - свежие, румяные, пышные хлеба её были по всей избе, словно и сама изба превращалась в одну огромную, пышную, горячую, ароматную булку! Она пекла шаньги картофельные ("картофные" - говорила бабуся), творожные, сливочные, а ещё "посыпушки", "витушки", калачи, каравайчики творожные, картофельные, ягодные, пироги мясные, грибные, рыбные, пирожки с картошкой, морковью, яйцами, да любимые мамины пирожочки, называемые "подорожниками" с карамельками внутри. А мама ещё всегда просила бабусю: "Мам, сделай парёнки, как в детстве ты делала!" - "Сделаю!" - отвечала, заливаясь смехом, бабуся ("парёнки" - запечённые в печи кусочки молодой морковки - лакомство из маминого детства!).
Итак, просыпался. Русская печь трещала резко, звонко, даже пронзительно, словно в ней кто-то стрелял, абсолютно не давая ещё понежиться! Да и не только она, конечно, не давала, но и жирные солнечные капли за окном, медленно стекающие по листьям большого тополя и размазывающиеся по стеклу. И белые занавески, легко порхающие в утренней насыщенной свежести. И тот самый жирный шмель на флоксах, давно повадившийся по утрам у нас лакомиться... Да и просто не терпелось снова вырваться в этот дивный уральский родной мир! И я вскакивал. Прыгал в штаны. Выбегал на кухню. Обнимал бабусю, которая всегда первая встречала меня у печи. Целовал... На всю жизнь запомнился мне этот непередаваемый нежный молочный аромат её щёк! А потом выбегал из дома. Сбегал по косогору к реке. Бежал по берегу к "железному" (железнодорожному) мосту. Далее через мост - в поле, лес... Бегал среди медового разнотравья, ромашек и одуванчиков, среди стрекоз и шмелей, пчёл и бабочек, вокруг пасущихся коней вдоль реки и железной дороги, по полю и в берёзовой роще, по земляничным ямам и лесным тропкам. Бегал, любовался, заряжался ранним солнышком, обжигающей росой, бодрящим ветерком...
Набегавшись, возвращался. Занимался в своём "спортивном зале" на сарае: отжимался на самодельных брусьях, подтягивался, а ещё яростно, с воплями и рыками тягал гладкие бордовые булыжники, принесённые с реки. "Ой, милок, - сокрушалась всё время бабуся, глядя на меня страдающим взглядом, - и на кой тебе эти булыжники - надорвёшься ведь! Брось ты их, проклятых..." - "Отойди, бабуся, а-то зашибу!" - отвечал я ей, тяжело дыша. - "Ох, Господи, смотреть не могу! Ох, работник ты мой! Ох, мученик ты мой! Ох, смотреть не могу..." - И она, всё страдальчески охая, да причитая, уходила... А я, закончив утреннюю тренировку, сбегал к реке, окунался и бежал вверх по косогору на завтрак. А во дворе уже для меня был накрыт стол. И я приступал...
Ел овсяную кашу из печи с золотистыми пенками (вообще, был "кашником": любил все каши без разбору, но особенно приготовленные бабусей в старом чугунном котле в русской печи с толстыми молочными пенками!). Ел жаркие, тающие во рту блины из печи, щедро смазанные сливочным маслом и сметаной. Мягкие и хрустящие лепёшки из кислого теста. Пышные шаньги. Не менее пышные кислые оладьи, которые очень любил папа и всегда, когда видел их, в шутку говорил фразу из какого-то литературного произведения, только какого именно, я пока не смог выяснить: "Бывало мать напечёт оладьи, а я хожу вокруг стола, как дурак, а она не даёт!" (скорей всего эту фразу папа позаимствовал у Владимира Маяковского). А бывало ел пироги с рыбой, накануне пойманной, и грибами, вчера собранными. И конечно утренние огурчики прямо с грядки, свежий лучок, свежий творог с такой же свежей сметанкой, варенье из вчерашней земляники, ещё тёплое. И запивал всё это обязательно травяным чаем, ведь бабуся с тётей Катей были известными на деревне травницами: знали все лекарственные травы, собирали их, сушили, заваривали, поили, лечили. Главным их лекарством были "цветочки" - сок томлёных в печи подснежников. "Цветочки" были лекарством от всех болезней: ими и натирались, если болели суставы, грудь, спина, "бока", голова (натирали виски), их и принимали внутрь по чайной ложечке, если болели живот, сердце, горло...
А на обед и на ужин ел "толчёнку" (картофельное пюре), картофельную запеканку, знаменитые бабусины щи, "губницу" (грибной суп), "сухарницу" (крестьянское блюдо из сухарей), жареную картошку с грибами, пироги, конечно, шаньги, блины, каравайчики... "Не вкусно, милок?" - иногда спрашивала меня бабуся. - "Как не вкусно! - удивлялся я. - Очень вкусно!" - "Ну, уж сколько вкусно..." - всё равно не верила она. А бывало начнёт оправдываться, смущённо улыбаясь: "Я ведь по городскому-то не обучена готовить, котлеточки-то енти не умею делать! Я ведь всё только по-простому умею, по-деревенскому..." - "Да о чём ты говоришь! - чуть не падал я со стула. - Нужны мне эти котлеточки сто лет!" - "А я их тоже не люблю!" - соглашалась бабуся. - "Почему?" - "Не знаю. Организм не примат! Вот, не примат - и всё! А почему - не знаю..." А иной раз подойдёт специально ко мне и спросит: "Костюша, что готовить сегодня будем?" И ведь ни у взрослых мужиков спрашивала, а у меня - десятилетнего пацана! А орава-то была большая, ведь по тридцать человек, а-то и больше, собиралось в гостях: дети, внуки, невестки, зятья, братья, сёстры, правнуки... Ох, всех и не перечислить! Бабуся и её дом были, как центр притяжения, как центр Мироздания - все бегом бежали в гости, да ещё пытались перегнать друг друга! Весело было, шумно, тесно, горячо, смешно, влюблённо! И на всех хватало у бабуси сил, внимания, тепла, любви...
Часто папа просил её: "Мамаша, свари-ка свои бесподобные щи, что-то так их захотелось!" - "Сварю!" - махала рукой бабуся. Тут вспоминается мне забавный случай, который рассказывал папа... Когда-то, ещё по-первости, когда они с мамой ещё только начали жить, он наесться не мог тёщиных щей: уж так он их обожал, так любил, так ими восхищался! И всё время просил тёщу их приготовить. И вот один раз она ему говорит: "Сварю, только мяса нет. Иди во двор, заруби курицу!" Папа молча пошёл. Взял топор. Во дворе словил курицу. Положил её на пенёк, взмахнул топором и... Ещё взмахнул и... Потом ещё... Ещё... И вот так долго он покачивал топором над куриной головой. Всё покачивал и покачивал. Всё метился и метился... Вдруг откуда ни возьмись подбежала тёща, выхватывала топор с нетерпеливым возгласом: "Ай-да!" - И тут же - тяп! - голова куриная - в одну сторону, а тушка безголовая - в другую! Всё - дело сделано! Бабуся догнала "безголовую" и, смеясь, убежала с ней в избу. И всё это в пару мгновений. Папа даже сообразить не успел, что произошло...
Но вернёмся к моей жизни на Магнитке. После завтрака у меня начинался день насыщенный, интересный, неповторимый и каждый раз самый лучший! Меня, действительно, ждали чудесные дела! К примеру, ходили весёлыми компаниями в лес по грибы, да по ягоды. Это было у всех любимым занятием. Только собираться в лес не все любили, особенно тётя Катя (Лёля), которая всё время чего-то искала - то обутки лёгкие, да удобные, чтоб мозоли не натирали, то чулки не дырявые, то бидон алюминиевый литровый, то ножичек "ловенький", то платочек "не жаркий", да "не сползающий на глаза", то поясок, чтоб подвязать штаны без резинки или плащ широкий, то завязочки какие-то, которые она специально куда-то откладывала, то "шнурочки" какие-то, которые "так берегла!", то ещё чего. Весь дом они с бабусей перевернут! Кричат, ругаются, роются в кучах тряпья, да обуви, как навозные жуки. Ещё на вышку залезут - там начнут искать. "Ну что, нашла?" - кричит ей бабуся. - "Фу, ты батюшки! - горячится Лёля. - Нет, не нашла!" - "Ох, лихоманка! - ворчала тогда бабуся. - И куда ты их засунула?" - А Лёля: "Да вот сюда! Мам, я ведь хорошо помню, что сюда их клала, вот на это самое место! Вот здесь они лежали и никому не мешали! А сейчас их нет! Вот язвите, куда же оне запропастились-то!.." - Потом через некоторое время вдруг засомневается, то есть, работа в голове её происходила большая: "Или не сюда я их клала... А куда тогда? Вот голова моя, совсем уже ничего не помнит!.." В общем, сборы были долгими. И всё равно чего-нибудь они так и не находили! "Ой, жалко-то как! - ныла тогда Лёля. - Оне такие, помню, ловенькие были! Так оне мне нравились! Ой, надо жа-а-а.…" - А бабуся ей только устало рукой махала.
Обязательно бабуся готовила "тормозок" - свежие огурчики (её самые любимые), яички варёные, лук зелёный, хлеб, термос с чаем, спички, соль... Всё складывала в рюкзак. Рюкзак - на плечи. Платок шерстяной - на голову. Всегда плащ длинный одевала, неизвестно откуда ею приобретённый. Штаны натягивала, да подвязывала их завязочками. А плащ подвязывала верёвочкой. На ноги - сапоги или кеты, в зависимости от погоды. В общем, настоящий лесной человек или лесной солдатик получался! В одну руку брала ведро для грибов, да побольше, в другую - нож бывалый, да подлиннее. Всё - она готова! Да и все уж были давно готовы: все одеты были по-походному, у всех в руках были вёдра, корзины, бидоны, ножи... В общем, наконец, соберёмся. Пойдём. Спустимся к речке. Пойдём по тропке вдоль берега. Пройдём черёмуховый лес. Перейдём реку по "железному" мосту. Выйдем в поле. А там и лес! И лес нас захватывал, пленял, завораживал...
Все расходились и только перекликались иногда, когда друг друга не видели: "Катька-а-а!" - кричала бабуся нараспев и высокий голосок её далеко разносился по живописным лесным просторам. - "А-а-а!" - откликалась ей в ответ тётя Катя. - "Иди сюда! - кричала бабуся. - Зачем туда умотала-то?" - "Я-то никуда не умотала, это ты понеслась, как ненормальная какая, равно, как с цепи сорвалась!" - Бабуся в ответ засмеётся. А Лёля не унимается: "Мам, ну разве не так, что ли? Как в лес ты зайдёшь, сразу тебя несёт куда-то! Дай хоть спокойно пособирать грибы-то!" - "Да нет здесь грибов. Надо к посадке идти, на ямы. Там должны быть сухарники..." - "Ничего, и здесь мне два сухарника попали..." - "Ну и хорошо, раз попали..." Или я кричал: "Бабу-у-усь!" - "У-у-у!" - откликалась она издалека. - "Я к тебе-е-е!" - "Опять убежала вон куда! - ворчала Лёля. – Всё, давайте отдохнём: устала я бегать за ней!"
И вот пособираем грибочки или ягодки, побродим по лесу и постепенно соберёмся отдыхать. Каждый покажет, сколько набрал - похвалится. К примеру, тётя Катя: "Вон какие я белые грибочки нашла - целую семейку! И все один к одному, как на подбор!" - "А я сухарников нашла, - парирует бабуся, - десять штук, вот так!" - "Сухарников? - спросит недоверчиво Лёля. - А-ну, покажи!" - "Пожалуйста, посмотрите!" - Тётя Катя заглянет ей в корзинку. - "И правда сухарники, надо жа..." - Бабуся торжествующе засмеётся. Сядем на пригорки, да пенёчки. Развернём газетки. Достанем "тормозок". Порежем огурчики, посолим их. Почистим яички... Бабуся возьмёт в рот огурчик и начнёт рассуждать: "Вот туда надо мне сбегать! - И покажет ножом на опушку. - Вот там я ещё не была. Там должны быть белые! А потом туда я сбегаю…" - "Мам, тебе лишь бы бегать! - начнёт горячиться снова Лёля. - Не можешь ты никак спокойно собирать, как люди нормальные собирают..." - Бабуся замолчит, засмеётся. Да, все засмеёмся... Перекусим. Передохнём. Послушаем лес. Полюбуемся кругом. Успокоимся. Поговорим о том, о сём, куда пойдём... Первая поднимется бабуся - ей не сиделось! "Ну, ладно, вы ещё посидите, а я вот тут недалеко пробегу - разведаю..." - "Опять побежала! - закричит ей вслед тётя Катя. - И всё-то тебя куда-то несёт! И всё-то тебе неймётся!" А бабуся уже далеко. А за ней и мы поднимаемся. И дальше идём бродить с палочками, корзинками, да ведёрками или бидончиками... А иногда на привале и костерок разведём, грибочки на палочке запечём... Хорошо в лесу посидеть у костерка - мило, душевно...
А ещё рыбачили. Заядлым рыбаком был двоюродный брат Сергей (младший сын дяди Толи), но и я старался от него не отставать. И вот Серёга возьмёт острогу, прыгнет на камень, качнёт его, приглядится. А из-под камня голова налима вдруг высунется. Он острогой по голове его - хвать! - налим уже на зубьях змейкой выгибается - ловко он его! Я улов на веточку вешаю. Дальше идём - прыгаем с камушка на камушек. Попрыгаем так, поколем... Глядь, а веточка уже, как гирлянда - вся увешана змеистой рыбкой! А бывало рыбачили с мамой банками, как она рыбачила в детстве. Ловили, естественно, всякую мелюзгу, но удовольствие получали бесконечное! А один раз мама увидала щуку, да как побежит испуганно из реки, крича: "Там щука! Вот такая здоровая! Ох, какая пасть у неё! Ох, как пасть-то она свою на меня разинула! Ох, как посмотрела-то на меня! Я чуть с испугу не упала!.."
А ещё был огород, конечно: собирали колорадских жуков в баночки с бензином, окучивали картошку, поливали огурцы, помидоры, клубнику. А ещё я поедал горох, бобы, смородину, малину... Обязательно были ещё пробежка на Протопоп гору (или "Лягушку", как её ещё называют в народе) мимо шахты, обогатительной фабрики, локомотивного депо, где всё время что-то сверкало, гудело, сыпались искры... А после пробежки - вечерняя тренировка. Естественно, после тренировки - купание в реке. А ещё был поход в кинотеатр... Да, не забыть просторный деревенский кинотеатр, в котором пересмотрел многие кинофильмы, ставшие любимыми, к примеру, "Вий" (режиссёры Константин Ершов и Георгий Кропачев), "Танцор диско" (режиссёр Баббар Субхаш), "Аты-баты шли солдаты..." (режиссёр Леонид Быков), "В бой идут одни старики" (режиссёр Леонид Быков), "Тегеран-43" (режиссёры Владимир Наумов и Александр Алов)... А ещё было чтение огромного количества журналов "Крестьянка" и "Работница", которые выписывала аж с сороковых годов (!) и аккуратно хранила тётя Катя. А ещё вечерняя поливка огорода (да уж, воду на коромысле поносил!), пилка-колка дров, хоть бабуся и тревожилась всегда, когда я в руки брал топор. "Ты больно отчаянный, милок! - испугано говорила она. - Того и гляди, по ногам себе топором-то попадёшь!" - И всё пыталась топор-то отобрать у меня, а я не отдавал - так и тянули его каждый к себе! А ещё были походы в магазины за хлебом, чаем, сахаром. А ещё кормёжка кроликов. Наконец, игра в лото...
В лото все любили играть, никогда никто не отказывался и даже бабуся первая садилась за игровой стол! И остальных долго ждать не приходилось: каждый знал уже своё место, все быстро рассаживались вокруг стола, раскладывали карты, ведущий тщательно перемешивал мешок с бочонками и начинался весёлый, захватывающий игровой вечер... В азарте игры совершенно не замечали время и засиживались, порой, до поздней ночи, когда уже и паровозных гудков у горы где шахта не было слышно, а на окошко уже во всю напирала одна только густая липкая мгла и лишь один изгиб реки вдалеке тускло светился матовым лунным светом.
Играли на деньги: ставили на кон по три копейки, докладывали по две копейки. Бывало, когда игра затягивалась, сумма на кону возрастала аж до рубля, а-то и больше! А вместе с ростом суммы, рос и азарт. Всех, конечно, переполняли чувства в ожидании своих заветных чисел: Лёля взволнованно чего-то причитала или издавала какие-то характерные тревожные звуки - хмыки, хрюки, рыки... Я нервничал, вздыхал, сгорая от нетерпения. Даже у бабуси краснели щёки от эмоционального перевозбуждения! "Помешай хорошенько!" - просила Лёля ведущего, к примеру, мою маму, которая в который раз начинала всяко перемешивать мешок. - "Да мешаю, мешаю! Уже руки устали мешать!" - жаловалась она. - "Люб, снизу бери!" - просила бабуся. - "Да, беру, беру! Куда уж ещё ниже-то!" - "Берёшь, да только не то берёшь!" - подначивала бабуся. - "Какие уж попадают, голубушка, я не виновата!" - Бабуся смеялась...
Наконец, мама доставала бочонок, называла число и... вдруг кто-то звонко пронзал раскалённую атмосферу, к примеру, папа: "Низ!" - Это было, как выстрел, как удар молнии! "Что, правда? - обескураженно спрашивала Лёля. - Где?" - Папа показывал и широкой пятернёй загребал себе медную горку из середины стола под разочарованные вздохи и восклицания проигравших, к примеру: "Ну надо жа! - причитала Лёля. - А у меня квартира давным-давно была. Я так на неё надеялась!" - "И у меня целых две было!" - вторила разочарованно бабуся... В конце игры каждый подсчитывал свои денежки, объявляя всем, сколько сегодня выиграл или проиграл. К примеру, бабуся: "Я рубь выиграла!" - "Надо жа! - удивлялась Лёля. - Вот, значит, кому достались мои денежки!" - "Были - твои, а стали - мои!" - отрезала ей бабуся и довольная складывала денежки в баночку. Да, денежки все складывали в беленькие пластмассовые баночки из-под зубного порошка. Эти баночки подписывали и всегда прилежно убирали их на свои места до следующей игры...
А в тихие ясные вечера, обычно по инициативе сестры Нелли, пели русские песни, романсы и записывали своё пение на кассетный магнитофон "Весна-202". Помню, бабуся, тётя Катя, мама, сестра в белых платочках садились рядышком, ставили перед собой микрофон и начинали петь "а капелла" своими тоненькими голосками, к примеру, "Старый клён" (стихи Михаила Матусовского, музыка Александры Пахмутовой), "Уральскую рябинушку" (стихи Михаила Пилипенко, музыка Евгения Родыгина), "Тонкую рябину" (стихи Ивана Сурикова, автор музыки не известен), уральскую песню "Белым снегом" (стихи Григория Варшавского, музыка Евгения Родыгина), а ещё "Отговорила роща золотая" (стихи Сергея Есенина, музыка Григория Пономаренко), "Белой акации гроздья душистые" (стихи Михаила Матусовского, музыка Вениамина Баснера), "На закате ходит парень" (стихи Михаила Исаковского, музыка Владимира Захарова), "Любовь и разлука" (стихи Булата Окуджавы, музыка Исаака Шварца), склоняя друг к другу головы, очень стараясь:

На закате ходит парень
Возле дома моего.
Поморгает мне глазами
И не скажет ничего.

И кто его знает,
Чего он моргает,
Чего он моргает,
Чего он моргает...

"Давайте вы начинайте, а я подхвачу!" - просила всех мама следующую песню, свою самую любимую. - "Нет, вы начинайте, а я за вами подстроюсь: голос-то у меня грубоватый - испорчу только!" - не соглашалась тётя Катя. - "Костюша, - тогда обращалась ко мне мама, - давайте вы с Неленькой начинайте, а мы подхватим!" - И мы тогда с сестрой начинали:

Ещё он не сшит твой наряд подвенечный,
И хор в нашу честь не споёт...
А время торопит - возница беспечный, -
И просятся кони в полёт!

Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,
Бубенчик не смолк под дугой...
Две вечных подруги - любовь и разлука -
Не ходят одна без другой...

Бабуся часто слов не знала, но, прислушиваясь, и глядя на губы других, двигала и своими. Но больше улыбалась с блестящими глазами, слушая и глядя на нас...
Заканчивали поздно. С улыбками вставали. С улыбками ложились. Только бабуся ещё на кухне шептала молитвы...
А следующий день как всегда начинался сверкающим и звонким утром с резким печным треском и без башенным петушиным криком, с довольным мычанием подоенных коров и хлёсткими "выстрелами" пастушьей плётки, вертлявым жужжанием того самого жирного шмеля над флоксами на окне и скрипом ведра в огороде, где Лёля как всегда старательно уже поливала свои любимые цветочки. Я вставал, целовал бабусю, которая как всегда первая встречала меня у печи: она стояла у открытого пылающего жаркого зева, опираясь на ухват, и вся светилась! А я выбегал из дома и бежал... вниз - к реке... Туман стелился над рекой. А под ним звенела бодрящая свежая вода. Я бежал то по тропке, то по камушкам. Пробегал спящую черёмуховую рощу, перепрыгивал то робкие, то задорные ручейки, вбегал на сырой "железный" мост и спускался в поле... Залитое свежими лучами поле... А в поле красный конь... Золотая грива... Точно как в песне ВИА "Пламя", которую мы тогда слушали на магнитофоне (стихи Михаила Пляцковского, музыка Марка Фрадкина):

На заре...
Ранним утром на заре за рекой
По траве
Ходит в поле красный конь...
Красный конь ходит!
Ярким солнцем залитой
Машет гривой золотой.
Моё детство - красный конь...

Незабываемые картины детства...
Пойманных острогой или на столовую вилку налимов бабуся тут же на очаге или на печи во дворе жарила с яйцами - съедались рыбки моментально - ещё бы: свежие, да вкусные, да с дымком, да с лучком прямо с грядки! А из пойманных банками или на удочку бычков, пескарей, краснопёрок варили на костре уху... Собранные в лесу грибы тут же мыли в реке, делая из камней заводь, в которую из вёдер и корзин высыпали грузди, маслята, лисички, волнушки, кульбики, абабки, подосиновики, белые... Потом из них варили суп - "губницу", жарили их с картошкой, солили в вёдрах, сушили в русской печи - аромат в избе стоял бесподобный! В реке же мыли и посуду, устраиваясь где поглубже на камнях. И вот сидишь, песочком шаркаешь тарелки и кружки, а ноги нежно поглаживает вода, щекочут рыбки. А кругом птички влюблённо поют, деревья ласково перешёптываются, река звенит своими задорными колокольчиками и ослепительно сверкает на солнце. А солнце восторженно горит в голубом небе или игриво моргает в шелестящих сплетениях ив и черёмух. Хорошо! Где-то в черёмуховом лесу замычит корова, пройдёт по реке рыбак в огромных сапожищах и с длинным удилищем, проплывут на надувной лодке или на камере от самосвала "БелАЗ" пацаны с самодельным белым парусом...

Белый парус - тонкое крыло...
Только б это было, только б не прошло!
Белый парус детства моего.
Ты белей мой парус, больше ничего...

(эту песню ВИА "Верасы" (стихи Булата Окуджавы, музыка Евгения Глебова) мы часто слушали тогда. И с тех пор, как услышу её, перед глазами Магнитка, бабусин дом, косогор, речка, Таганай...)
...а ещё на другом берегу протарахтит вдруг мотоцикл или проскрипит телега. Какая-то баба в платочке выйдет на реку поласкать бельё или мыть ковры. Ребятня начнёт с разбегу нырять, а рыбка вдруг сделает кульбит...



4


Землянику собирали сразу за полем в лесу на ямах. Я ложился на живот и, ползая, собирал в кружку по ягодке. Бабуся, бегая по лесу, всё искала полянки, усыпанные земляничной манной. А тётя Катя ругалась: "Опять понеслась, пигалица, которой свет не видывал!" Но первую кружку бабуся набирала всегда быстрей всех! За малиной ходили или катились на телеге на выруба, благо дядя Коля работал на Конном дворе. Но дядя Коля всегда жалел лошадь и если встречалась на пути крутая горка, командовал слезть с телеги, объясняя: "Лошадь-то казённая!". Но вместе с этим "трогательным" отношением к казённым лошадям у дяди Коли был принцип - "только вперёд!". То есть, он никогда не сворачивал... В общем, с одной стороны было "весело" покататься на его телеге, но с другой - жалко было лошадь, когда она тянула телегу через дебри или бурелом. Да и страшновато было иногда, когда телега, накренившись под девяносто градусов, зависала над горной рекой! Здесь главное было удержаться - не вылететь перепуганным птенцом! Кстати, один раз всё-таки вылетели бабуся и тётя Нина (жена дяди Коли), но это на крутом повороте, когда не взнузданная и закусанная оводами лошадь бешено понеслась и никак нельзя было не то что её остановить, а даже придержать - вот какая силища! "Всё, Костя, тюрьма мне!" - сказал тогда поникшим голосом дядя Коля, когда мы всё-таки остановили лошадь и посмотрели на лежащие позади "трупики". Но через пару минут "трупики" вдруг стали проявлять признаки жизни, и дядя Коля уже смело заорал на них: "Я же говорил держаться, вашу мать!" - "А я держалась, Коля..." - отвечала жалким голоском тётя Нина с покарябанным носом, размахивая оторвавшейся от телеги доской, за которую она держалась. А дядя Коля в ответ уже во всю смеялся и пел какую-то свою особенно весёлую песенку: "Эх, прокачу я вас на саночках!.." Да, весело было... Там на вырубах иногда слышали и рычание медведя (в один из таких дней они и вылетели, кстати; скорей всего лошадь ещё и от испуга так понеслась прочь, почувствовав опасность, ведь, как и собаки, лошади живут обонянием) ...
За брусникой и голубикой ходили большими компаниями на самую массивную гору Большого Таганайского хребта - Дальний Таганай (1146 метров над уровнем моря) с тремя скальными холмами на вершине - "Каменными братьями" (мы эти три скальных холма называли "Короной" или "Каменными братьями"; есть ещё три скальных холма между горами Круглица и Дальний Таганай, называемые "Тремя братьями"). Накануне тщательно готовились, собирались. Выходили на рассвете и только к вечеру поднимались по звериным тропам на вершину, по пути собирая лосиные рога, замечая царственных сохатых в гуще леса, изящных оленей на скалах, наблюдая за зайцами и змеями, перебегающими и переползающими дорогу... И даже девяностолетняя бабуся рвалась всегда на Таганай, но сама же с грустной улыбкой понимала, что это уже невозможно, ведь даже её время уже прошло! Даже её... Зато семидесятилетняя тётя Катя шла, ведь она тоже всегда вся рвалась - рвалась вспомнить молодость, может быть, в последний раз.
Итак, на рассвете под первые петушиные крики спускались к пробуждающейся реке Куса и шли вдоль берега - Магнитка, черёмуховая роща, "железный" мост, поле, кони, лес... - река нас уводила в интригующие сказочные дали! Чарующий лес... Разно-лиственный, пышный, многоцветный лес... Он встречал нас и сопровождал свежим, широким, спокойным многоголосьем. Берёзовые рощи блистали и кружились в ослепительной пене восходящего солнца. Сверкали росистым пушком ещё дремлющие полянки, паутинки, стожки сена, земляничные ямы. А чуть поодаль дымился в нежной розовой дымке тёмный сосновый бор... Несомненно с этой бесподобной родной красоты писал свои лучшие картины Иван Шишкин! Я засматривался по сторонам, а река вдруг незаметно круто сворачивала влево, но нас уже бойко вела мягкая, гибкая, как змейка, смолянистая тропка...
Потом шли по жирному шоколадному тракту, по которому то и дело проезжали огромные лесовозы, везущие мачтовые сосны, или резво бежали лошадки, запряжённые в телеги с огромными возами сена, на которых по-хозяйски восседали конюхи, то больно серьёзные, то наоборот с утра пораньше уже слишком развесёлые. "Поберегись!" - грозно кричали они нам, залихватски размахивая плётками. Мы сторонились. А конюхи, уже не обращая внимания на нас, продолжали распаляться на всю лесисто-горную округу: "У-у-ух, свиристелка еблозадая, куда пялишься, храп через зад, не чуешь тракта, мать твою?!.." Или наоборот продолжали от души распевать:

Ах, мамочка, на саночках
Каталась я не с тем.
Ах, зачем я в полюшке
Повстречала Колюшку,
Ах, мамочка зачем...

Да, у конюхов песни были часто про саночки...
Потом переходили вброд буйную речку Шунга. У этой невозможно холодной, невероятно быстрой и шумной реки стоял всегда лагерь геологов: палатки, шалаши, срубленные навесы и длинные под ними столы с эмалированной посудой, скамьи, основательно выложенное камнями кострище, над которым всегда дымился большой закопчённый котёл. Дежурная, всегда симпатичная и приветливая девушка, как раз занималась готовкой еды: ловко чистила картошку, лук, резала грибы, месила тесто, лепила пельмени, вареники с утренними ягодками... И, не отрываясь от дела, с нами здоровалась, желала доброго пути, махала рукой, и вся искрилась улыбкой и глазами! А мы переходили речку, которая была хоть и покалено, но сохранить равновесие из-за её быстрого течения и скользких круглых камней было достаточно сложно даже для молодых. И даже через сапоги ногам становилось зябко - вот какая ледяная! Перейдя, немножко отдыхали. Осторожно освежались кристально чистой колкой влагой. Раздевались (солнце уже было высоко и становилось жарко, ведь с утра одевались потеплей). Немножко перекусывали. Но только немножко, ведь далее начинался крутой подъём. Да, начиналось главное восхождение. Все морально готовились. Шуточек уже не было. Лёля старалась выглядеть бодро, смело, весело и всё нетерпеливо, с плохо скрываемым волнением посматривала на тропку, круто уходящую в небо. Но усталости никогда не выдавала, ведь понимала, что это опасно: в следующий раз молодёжь может и не взять...
И снова в путь! И вновь впереди шёл ведущий с топором - в одной руке и радиоприёмником - в другой. А за ним гуськом - все остальные. И всё по узким звериным тропам, всё по лосиным, заячьим, медвежьим следам. Всё в гору, гору... Всё чаще начинали попадаться каменные кряжи, словно огромные бутоны экзотических цветов, сплошь усыпанные фиолетовыми полудрагоценными гранатами. Всё ниже становились деревья, словно их мохнатая небесная сила ровнёхонько подстригала (Таганайский горный хребет, хранящий в своей утробе магнитные руды, хорошо притягивает к себе и долго не отпускает от себя тучные небесные массы, тяжёлые, мохнатые, ватные, выжимая из них на себя, порой, все соки). А тропа ещё более сужалась. И в какой-то момент почти терялась в густеющем травянистом покрывале, в котором то и дело замечали зайцев с навострёнными ушками. А Каменные братья приближались, медленно, словно нехотя, разворачиваясь перед нами в лучах близкого солнца во всей своей сверкающей "коронной" красе, ведь мы с каждым шагом потихоньку, но верно и упорно обходили их, поднимаясь на вершину с противоположной от Магнитки стороны (единственный раз я поднялся на вершину напрямую, перевалив через центрального Каменного брата, в конце девяностых в компании двоюродных братьев и деревенских друзей детства, когда приезжал в отпуск). А воздух становился всё свежей. Мохнатое небо всё ниже, а птицы всё ближе. Подъём с каждым шагом становился всё круче, а темп наш - всё медленней...
Останавливались, отдыхали, смачивали горло из фляжек, поднимали глаза на "братьев", которые казались совсем близко, но до них - последний самый трудный "бой"! Перед вершиной в тёмном сосняке было совсем круто. Мужики помогали женщинам, взваливая на себя дополнительно ещё и их котомки, а-то и их самих! Шли медленно, сильно согнувшись, опираясь на колени, смахивая пот со лба и носа. Особенно сложными были последние метры для тех, кто накануне переборщил с количеством "су-статочек" бражки... "за Таганай", конечно, и "за успех предстоящего похода", конечно! Итак, шаг... ещё шаг... ещё... "Костя, - взволнованно обращалась вдруг ко мне сестра Нелли, - вот зачем ты соблазняешь старых людей ходить на Таганай! Вот посмотри, как Лёля уже устала!" - "Как устала! - откликалась сразу Лёля и вся сразу выпрямлялась. - Нет, я не устала! Наоборот..." - "Это ты скорей всего устала!" - говорил я тогда сестре и брал у неё котомку - слабая ведь девушка, я понимал... И снова шаг... ещё шаг... ещё...
И потихонечку поднимались. И вершина открывалась низенькими ёлочками, словно вдруг попадали в тундру. А ещё гранитными валунами, россыпями, махонькими неподвижными озёрами, моросью, плывущим туманом, таинственной тишиной, часто сурово воющей, зябким дыханием её и дыханием спящих "братьев", метеостанцией "Таганай-гора" - самой высокогорной на всём Урале... Да, с 1932 года на вершине всегда жили и работали метеорологи. Они то появлялись тихо среди своих замысловатых, как казалось, конструкций, производя какие-то определённые, известные только им движения, то исчезали... Да, вершина, наконец, открывалась! Открывалась и тут же захватывала нас своей неповторимой горной магией, ведь всё казалось необычным, таинственным...
С каким-то необыкновенно радостным чувством шли мы по вершине. Обходили метеостанцию. Выбирали место. Собирали дрова. Разводили костёр. Раскладывались. Устанавливали палатку. Готовили ужин. А я, если не было дождя и сильного ветра, поднимался на центрального самого высокого Каменного брата. Вставал на самый высокий его камень и весь Южный Урал открывался перед глазами (если была ясная погода)! Не описать словами это зрелище. Всё было как на ладони - города, посёлки, дороги, реки, озёра, горы, заходящее, часто алое, ещё более огромное, чем обычно, солнце... Ради такой красоты стоило много километров в течение целого дня идти, стоило подниматься - стоило жить! И стоит жить, чтобы ещё и ещё раз это увидеть. Вспомнились слова Владимира Ленина, которые он сказал Герберту Уэльсу: "О, Урал - обширная территория. Там можно вздохнуть свободно!" Да, там дышалось свободно! Там на самой верхней точке ни о чём не думалось: там все чувства и сознание полностью были поглощены восприятием земного чуда, сказочной земли, её красоты, необъятного пространства, воли! Там я окрылялся и парил птицей между небом и землёй! Там я переполнялся восторгом - весь Южный Урал был мой и я был наедине с ним! - я дышал им, впитывал его, упивался им, упивался Россией, Родиной. Там, как нигде более, ощущалось единение с вечной природой, с Вечностью... Не хотелось уходить - хотелось парить, смотреть, любоваться... На необъятном пышном зелёном ковре выискивал Кусу, Магнитку, бабусин дом... В небе пролетал самолёт, казалось, совсем невысоко. И я махал ему рукой. Наверное, и пассажиры меня видели, и мне махали... А я смотрел и смотрел на родной мир и не мог насмотреться! Незаметно пролетало там время и перезревшее уже солнце справа, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой, уже касалось "короны" и тени уже тихо подбирались ко мне. Скалы синели. Таганайский мир захватывала ночь...
Налюбовавшись в полном одиночестве миром и закатом, насмотревшись во все глаза, чтобы навсегда запомнить, и понимая, что всё равно не насмотришься, наслушавшись высокой песни самого вольного уральского ветра, я спускался. А меня уже ждали. Ужинали. Вкусный, тёплый ужин затягивался до глубокой ночи (в котелке готовили, к примеру, "скороварку": суп из тонко нарезанных мяса, сала, картофеля и других овощей - лучшее походное блюдо с горным таганаевским воздухом и дымком!). А потом и почти всю ночь сидели бок о бок вокруг костра: рассказывали смешные и страшные истории, пели песни под гитару, пили чай на таганаевских травах из больших оловянных кружек, мечтали, любуясь звёздным небом, вычисляли созвездия, смотрели на огонь... Дремота незаметно подступала и тогда главным было не угодить спящим в полымя, поскольку, дежурный всегда подкладывал дрова и костёр то вспыхивал, то угасал. Потому прожечь штаны или куртку было обычным делом. А в палатку я не уходил, уступая место женщинам. И дамы постепенно уходили спать, а у костра оставалась мужская компания...
А на рассвете, позавтракав, принимались за дело: собирали бруснику, голубику то на огненных, то на дымчатых полянах, на камнях, скальных выступах, иногда в густом тумане (когда ничего не видно уже через пару метров), в моросящем дождике, который наступал всегда внезапно, или в сладких солнечных лучах, словно сливочных, которые также внезапно вдруг пробивались сквозь ползущие по вершине белые или серые воздушные массы. Собирали среди аккуратных ровненьких ёлочек, усыпанных белыми капельками, словно бисером. У подножья скал. Вокруг метеостанции, озёр, как всегда таких глубоко задумчивых, таинственных... Иногда по-пластунски подползал к самому краю скалистого обрыва, заглядывал вниз - в пропасть - было восхитительно страшно! Тянуло прыгнуть и полететь над пропастью птицей! Но здравомыслие преобладало - отползал... Вновь тянуло на самую высь, но влажные скалы останавливали... Да и день неумолимо клонился к вечеру и нужно было возвращаться. Собирались. Напоследок подкреплялись остатками пищи и почти бежали домой (потому что с горки). Уже в сумерках возвращались, где нас ждали домашние, заботливо натопленная банька, ядрёная бражка, горячие щи, да бабусины пироги только-только из печи, свежий ароматный чай, тёплые постели... И наш удивительный поход заканчивался, хотя мы долго-долго ещё его вспоминали...
Вернувшись с леса, к примеру, после сбора ягод, отдыхали, перекусывали на скорую руку, к примеру, "сухарницей" (простое и вкусное крестьянское блюдо из сухарей, залитых крутым кипятком, со сметаной и овощами) или отваренными лесными пеканами со сметаной (помню, очень уж все любили их, особенно тётя Зоя, у которой даже слюнки текли, когда она их видела на тарелке, залитые сметаной), или варёной картошкой с зелёным луком и постным маслом, или только что принесёнными лесными ягодами с молоком. В общем, подкреплялись и начинали варить варенье на костре в яме, вырытой в косогоре прямо над рекой - земляничное, малиновое, голубичное. Тут же ложками ели пену, ароматную, воздушную, горячую, намазывая её на горбушку бабусиного хлеба. Порой засиживались до самой ночи, когда уже затихала деревня, круглая луна молчаливо зависала над бабусиным домом, а вокруг неё начинали сверкать серебристые звёздочки. И только треск дров, звон реки внизу, шелест листвы большого тополя у бабусиного дома, неугомонные сверчки и редкие паровозные гудки у Протопоп горы где шахта нарушали ночную тишину...



5


Иногда спали на сеновале, который располагался на сарае, где и мой "спортзал". А в самом сарае были поленницы дров, комната отдыха с кроватью и диваном, банька, а ещё там же жили свиньи, кролики... И вот попаришься в баньке, выйдешь отдохнуть, сядешь на диван возле поленницы берёзовых дров и наблюдаешь за неугомонными кроликами, "чикающими" выпирающими зубками свежую травку, и слушаешь деятельное хрюканье свиней, с их вечным радостным чавканьем, и спокойно вдыхаешь весь этот деревенский аромат всей грудью, и ощущаешь это бесконечное деревенское умиротворение, это истинное земное блаженство! А дома за столом бабуся поднесёт су-статочку прохладной бражки, нальёт миску томлёных щей из печи, подаст на сковороде запечённую в сливочном масле картофельную запеканку, кусок свежего грибного пирога, большую кружку чая с малиновым вареньем... А ночью - спать на сеновал. Если кто-то оглушительно храпел, будили (пытались разбудить), переворачивали (если могли) на другой бок, били по щекам, затыкали нос... Если не помогало, как это было, к примеру, с моим старшим двоюродным братом, Володей (младший сын тёти Зои), тогда одевали на его голову ведро. Помню, одевали ведро втроём: я, дядя Толя и Женька (его старший сын). Но от этого было только хуже: ведро от его храпа начинало звенеть! Тогда приходилось самим среди ночи с сарая уходить, ведь это было проще, чем его - сто двадцатикилограммового "борова" - выносить...
Каждый вечер поливали огород, нося воду в вёдрах на коромысле (у бабуси и тёти Кати от коромысла протирались на плечах халаты до дыр!). Еду готовили во дворе на печке. Во дворе же и ели всей весёлой, тесной, жаркой, шумной, задорной, всегда смеющейся, всегда счастливой многочисленной роднёй в тени тополей, рядом с кустами лилий, роз, шиповника, под пение птиц и звон реки. А когда заходило солнце, по всей округе разносился аромат Лёлиных ночных фиалок... Да, Лёля обожала цветы. Море нерастраченной любви своей отдавала она им. Благодаря ей двор и дом всегда утопали в буйном знойном ароматном букете из гладиолусов, флокс, астр, петуний, лилий, роз... фиалок... Зато к готовке пищи она не прикасалась - эта работа была полностью за бабусей. Но своё слово по поводу приготовленного она всегда говорила. К примеру, сядет за стол есть суп и объявит вдруг всем: "А я вот больше второе люблю, а не первое!" - И качнёт так набок головой, глядя на бабусю, дескать, не угодила. Или возьмёт горячую лепёшку из кислого теста и заявит вдруг: "А я вот больше люблю из постного теста!" - И снова качнёт головой, глядя на бабусю, дескать, снова ты промахнулась. Или возьмёт блин, смазанный маслом, и обязательно заметит бабусе: "А я вот больше без масла люблю, чтобы с печи и сразу - в рот!" - Бабуся только рукой махала ей в ответ. В общем, готовка пищи была не за ней. А вот уборка в доме, особенно генеральная, да ещё стирка - это было за ней. Это была её стихия! Ох уж и стиралась! Весь двор был в белье, тазах и вёдрах! А она стояла у стола и ожесточённо тёрла тряпки о стиральную доску - трр-трр-трр, трр-трр-трр... Потом с размаху окунала тряпку в таз с мыльным раствором и снова - трр-трр-трр, трр-трр-трр... И так целый день, яростно, настырно, даже ожесточённо. Никто к ней в этот момент подходить не решался! Тщательно стиралась, ничего не скажешь. А убиралась... Всех выгоняла из дому, ставила посреди избы ведро с водой, брала тряпку и начиналась свистопляска! Только столы гремели, да табуретки летали! Да уж, чистюля была ещё та!
Лёля... Не знаю точно откуда появилось это имя. Скорей всего оно появилось тогда, когда тётя Катя стала крёстной матерью своих первых племянников - сыновей тёти Зои - Бориса и Владимира, которые и стали её первыми так звать. Она никогда не была замужем, не имела детей. Поговаривали, будто в войну погиб её жених и так она и осталась одна... Почти всю жизнь прожила со своей матерью - с бабусей. А после смерти матери прожила ещё лет десять сначала одна, потом у брата Анатолия. Мы - её племянники - воспринимали её не иначе, как ещё одну свою бабушку после бабуси. Конечно, любили её, но не всегда осознавали всю глубину этой любви по причине своей детской неразвитости. И только со временем, когда её уже не стало, я осознал эту глубину. Чистая, наивная, открытая душа. Простая русская женщина. Абсолютно бесхитростная. Абсолютно доверчивая. Абсолютная бессребреница. Абсолютно искренняя в проявлении своих чувств. Она что думала, то и говорила. Не познавшая личного и материнского счастья, она счастлива была нами - своими горячо любимыми племянниками. Жила нами. Жила для нас. Жила всеми родными и близкими - все без исключения были её семьёй! И всем она щедро дарила своё внимание, своё тепло, свою заботу. Всем она без остатка дарила себя. Этим и была счастлива. Подвыпившие мужики часто между собой называли её святой. И они, конечно, были правы...
Никогда я не говорил ей ласковых слов, не признавался в любви. И никогда не слышал это от других. Но ей этого и не требовалось: ей достаточно было только наше внимание, наши поздравления с днём рождения, с праздниками, ей достаточно было только наших писем, открыточек, то есть, ей достаточно было, что мы её не забываем. Ей даже достаточно было только одного этого слова - Лёля - такого тёплого, сладкого, такого ласкового... Святая женщина, тётя Катя, Лёля, любимая и незабываемая...
Но вернёмся к её фиалкам. Её фиалки с заходом солнца вдруг появлялись во дворе розово-голубыми озерцами, стелющейся дымкой, туманом и буквально кружили голову своим тонким чарующим ароматом! Невозможно передать словами этот аромат - это было что-то неописуемое: тихий вечер, крупные звёзды, яркая луна, свежий ветерок, шелест листвы, река в лунном серебре, плотный сумрак там, где лес, там, где горы, там, где шахта... насыщенный, горный, речной, лесной воздух... и... этот аромат... И только продолжала звенеть внизу река, но уже задумчиво... И только продолжал шуметь большой тополь над бабусиным домом, но уже протяжно... И только продолжали раздаваться у горы паровозные гудки, но уже несмело... А я выходил за ворота на полянку. Вставал на край косогора (кстати, начинаю себя помнить именно с того, как стою на этой же полянке на краю косогора и мне очень хочется вниз - к реке; показываю пальчиком бабусе на реку и "вякаю", поскольку, говорить ещё не мог; бабуся, ворча, хватает меня в охапку и тащит вниз...). Итак, вставал на край косогора и вглядывался в сторону Большого Таганая, в звёздное небо... Слушал... Вдыхал... И представлял себя в центре Вселенной... И возникали вдруг первые стихотворные строки. А к первым вдруг возникали вторые. А ко вторым - третьи, четвёртые, пятые...

И вот я снова около тебя...
Всё та же тихая безлюдная сторонка...
Здесь предки жили до меня...
Любовью и заботой согревали эти земли...

Прекрасная краса раскинулась вокруг...
Близка ты и приятна мне, как песня...

А месяц уже начинал катиться по хрустальной Круглице, значит, пора было идти спать - "Ладно, завтра закончу!" - решал я... А вскоре, в июне 1986 года, в газете "Пионерская правда" прочитал стихи юных поэтов, на что заметил: "А я лучше могу!" - И выслал свои, те самые, которые так кстати откуда-то во мне возникли, и которые я всё-таки закончил:

Прекрасная краса раскинулась вокруг.
Близка ты и приятна мне, как песня!
Я восхищаюсь Господа твореньем -
Суровая и гордая моя...

Ещё два четырёхстишия и концовка:

И я горжусь тобой
Великая земля:
Ты - Русь,
А это Родина моя!

Вот так! Показал родителям. Папа от неожиданности несколько мгновений молчал с открытым ртом, а потом улыбнулся, сказал: "Первое стихотворение и о Родине - молодец!" А мама поражённо спросила: "Это ты сам что ли всё сочинил?" - Я скромно, но твёрдо ответил: "Сам!" - "Ой, и в кого ты у нас!"... Ответ с "Пионерской правды" не заставил себя долго ждать. В письме было примерно следующее: "Редакция с удовольствием прочитала твоё стихотворение несколько раз. Очень приятно, что ты так любишь свою малую родину. Молодец! Константин, а нет ли у тебя других стихотворений? Если есть, пришли, пожалуйста: нам очень хочется познакомиться с твоим творчеством! Желаем тебе..." Других у меня пока не было. Пока... "Творчество" только начиналось. Видимо, Господь только недавно так решил, ведь всё в Его воле, как говорила бабуся.



6


Именно бабуся мне впервые рассказала о Боге, поскольку, была очень набожной. В её доме на кухне висела древняя икона Богоматери, перед которой она постоянно молилась. Никогда не забуду, как среди ночи, когда я вдруг просыпался, дом озаряла яркая луна и в этом таинственном озарении я слышал её молитвенные шептания: "О, Пресвятая Госпоже, Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию..." Я тихо вставал, на цыпочках шёл к печи и заглядывал в кухню: бабуся перед иконой стояла на коленях, шептала молитву, старательно крестилась и кланялась, касаясь лбом пола...
Бывало у бабуси под иконой собирались соседки-бабули в разноцветных платочках - Тоня Белькова, Нюра Коёва, Рая Бартова, Вера Пургина, Тося Бекетова, а ещё Зоя, Фёкла, Фая, Мотя, Люся, Дуся, Нюся и Лёля тут же, бабуся, конечно, - посреди всех. И.… я, лет пяти, тоже тут же был! Старушки смирно сидели, чинно беседовали, чего-то рассказывали друг другу, пересказывали известное и повторяли что-то где-то услышанное, быстро соглашались, не всегда понимая, или не всегда расслышав то, с чем соглашались. Поражались, ахая, да жаловались, охая, особенно когда начинали обстоятельно беседовать о здоровье. В общем, мило "гутарили" немножко о своём - о том же самом, да шептались, когда секретничать вдруг начинали отчего-то и от кого-то. Они утирали носы концами головных платочков, мутные глаза - натруженными корявыми "клешнями", робко вздыхали худыми грудями, беззубо улыбались, а когда скромно посмеивались, рты прикрывали широкими и чёрными от загара ладонями, словно немытыми лопатами. Они покачивали маленькими головками, гладко и плотно прикрытыми весёленькими платочками, очень важными в их старушечьем положении. Шамкали ртами, кряхтели, когда двигались на табуретке или лавке в более удобное для своих "косточек" положение. И табуретки с лавкой им в ответ почти также скрипуче кряхтели, ведь такими же были старыми, как и они. А ещё они открывали уши и двигали ими друг к другу, которые, кстати, случалось, и тщательно чесали пальцами, чаще указательными, залезая на пол пальца внутрь... От всех пахло скотиной, молоком, мятой, огурцами, дымом, хозяйственным мылом и ещё чем-то. А я слушал, наблюдал, принюхивался...
А когда над домом вдруг раздавался гром, они все испуганно и почти синхронно крестились на икону, двигая тонкими синими "червячками" на лице вместо губ, и я понимал тогда их слова: "Богородица", "Заступница", "Владычица", "Дева Мария", "спаси и сохрани", "аминь"... И, что характерно, гром уходил, а проливной дождь прекращался. За окном мир снова тонул в солнечном море и резко звонко расцветал! И бабули снова успокаивались, жиденько вздыхали, цокали язычками, поражаясь бурным рекам и водопадам за окном. Сморкались, кто - в кончик того же самого платка, кто - в подол, а кто и - в носовой платочек, скомканный в колобок, старый и морщинистый, как и они сами. И продолжали тепло мило беседовать. А я слушать...
..."У Любы-то нонче корова отелилась. Звали меня, да я не пошла, прихворнула что-то, давление высоко - никогда такого не было!" - "К перемене погоды, небось..." - "Небось... Ничего делать не могла цельный божий день, вот только сейчас и отошла немножко. Ох-ох-ох..." - "Да-а-а, ох-ох-ох..." - соглашались все и затихали. - "А у меня, - вдруг кто-то начинал, словно проснувшись, - что-то корова хворать стала. Резать мне её, чёль..." - "А ты дай ей ботвы морковной..." - "Да моркови-то у меня нонче мало!" - "А ты приди ко мне - я тебе дам. Я всегда много сажу - ребяты-то с городу понаедут - всё подчищают! Что у их там в городе-то ентом! Всё ведь не своё, покупное..." - "Ой, не говори, Рая! Живут там бедненькие, мучаются. Ох-ох-ох..." - "Да-а-а, ох-ох-ох..." - "В городе-то много денег надо. А где их взять-то!" - "Работают, небось, на заводе?" - "На заводе, а денег-то всё равно не хватат: за квартиру-то - заплати, за воду-то - заплати, за уборку-то в подъезде - заплати, за это... как его... отопление-то паровое тоже - заплати..." - "И на кой оне там живут?" - "Работа там!" - "Так и в деревне можно робить. Что у нас работы чёль нет?" - "Не нравится, видать..." - "В деревне-то надо ещё больше робить: то огород, то скотина... За цельный день-то находишься, еле к кровати доползёшь. А на следующий день снова с самого утра на ногах!" - "Да её, работу-ту, не переделать!" - "Что верно, то верно, Нюра. Ох-ох-ох..." - "А без работы как дурак! - вдруг щёлкала языком бабуся. - Я вот совсем не могу без работы!" - "Да, Маруся, что верно, то верно: без работы болеть начинаешь!" - "Но когда слишком много работы, тоже плохо!" - "А работы всегда много!" - "Нет, Фая, когда погода приемлема, ещё ничего, а когда, к примеру, засуха, вот и носи енти вёдра-то цельный день!" - "Ох, да-а-а.… - соглашалась Лёля. - Я-то уж поносила... Ох, уж поносила - все плечи болят!" - "Вот я и говорю, польёшь днём, а к вечеру снова сушь одна! Не знаю, будут ли у меня нонче огурцы..." - "А у меня залипух-то много!" - "А у меня всё пустоцвет, всё пустоцвет!" - "Что, правда?" - удивлялась Лёля. - "Правда. Мы ещё толком-то огурцы и не ели!" - "А я пару баночек уж закатала!" - хвалилась тётя Катя. - "А ты банки вначале прожариваешь?" - "А как жа! Что ты, Тоня, конечно прожариваю! Надо обязательно прожаривать - над паром держать!" - "А я так... Вроде ничего. Вроде, не спортились пока..." - "А могут и взорваться! У меня раз взорвались..." - "Да может, огурцов-то не будет, так нечего будет закатывать. Может, дождь какой ядовитый был, а я парник не закрыла. Вот огурцов-то и нет..." - "Да сейчас с энтими ракетами всю погоду нарушили. Я не знаю, что уж оне так запускают-то туда энти ракеты-то свои? Что уж оне там ищут?" - "Вот и корова моя поела, небось, чего ядовитого, бензина-ли их или ещё чего солярного-то, вот и хворать стала!" - "Если хворат, значит, организм сопротивляется болезни-то - это хорошо!" - "Да, сколь уж хорошо... И ест плохо. И молока стала плохо давать... Резать мне её, чёль..." - "Если ест плохо, значит, так надо - организм очищается, не зря ведь посты существуют - люди-то раньше не глупыми были!" - "А я, как попощусь, действительно, лучше себя чувствую!" - "А отец Василий говорил на проповеди в прошлое воскресенье-то, что соблюдайте пост по возможности. Кто робит на тяжёлых-то работах, тому можно и не соблюдать совсем..." - "Ну, кто робит, то конечно, можно и не соблюдать. Вон шахтёры-то, если не поедят вовремя, упадут там в шахте-то..." - "Али в шахту!" - "Вот я об чём и говорю…" - "А я в прошлое-то воскресенье ездила в церкву в Кусу. Ох, слава Богу, причастилась!" - "Ой, как я люблю, когда лоб мне батюшка помажет миром маслом! - начнёт Лёля, закатывая глазки. - Оно так потечёт по лбу, а я не утираю - так приятно, так приятно!" - "Так вот я и говорю, что не всегда возможность-то есть ездить в церкву-то!" - "А я раз отца Василия пьяным видела. Ох, еле шёл, бедненькай, да за забор держался. Так мне его жалко стало!" - "Так оне ведь такие жа люди, как и все! - поясняла тут Лёля. - Оне ведь не святые! Такие жа обыкновенные, так жа выпить любят..." - "Так ведь это было на Пасху! Ведь сорок дён Пасха отмечается! Видно, больно отчаянно праздновал!" - "Да-а-а.…" - кивали все головами. - "Видно, все силушки оставил... Ох-ох-ох, бедненькай..." - "А отец Георгий со Златоусту-ту сказал, что первыми в ад священники пойдут, вот так!" - объявляла вдруг громко бабуся. - "Да уж, не долго осталось..." - "Да-а-а, не долго... Ох-ох-ох..." - "" будет дальше-то, как жить будем?" - "Мы-то ещё, слава Богу, пожили. А вот как дети наши, да внуки наши жить будут, по теперешней жизни-то?" - "Ой, не говори, Мотя! Мне их даже жалко: как оне жить-то будут, ведь всё хуже и хуже, ведь всё больше пьют и пьют…" - "Ведь уважения никакого не стало к родителям-то… Ох-ох-ох…" - "Да-а-а, ох-ох-ох…" - "А у меня ещё корова захворала, резать мне её, чёль..."
Иногда кто-то говорил мне: "Милок, и охота тебе сидеть среди старух-то? Шёл бы ты на речку купаться: посмотри, погода-то какая стоит - вёдра-то какие!" - На что я молчал, краснел, надувал щёки: мне совсем не хотелось покидать их такую ладную, такую душевную, такую трогательную компанию! А на речке чего я не видел? А тут... О-о-о, это же было интересней индийского кино! Где такое ещё увидишь и услышишь... Ведь они были людьми из другого мира. И меня какая-то неосознанная сила непреодолимо тянула к ним. Потому упорно сидел до последней бабули, когда уже за окном смеркалось и бабуся с хорошо скрываемым нетерпением её еле выпроваживала восвояси "с Богом!"...
В постные дни бабуся ела, в отличие от всех нас, только тюрю (крестьянская похлёбка из ржаного хлеба, воды и немножко постного масла). Хлебала с аппетитом, а папа, увидав её в этот момент, всегда весело цитировал Николая Некрасова: "Кушай тюрю, Яша! Молочка-то нет!.." - Бабуся смеялась... На Ильин день она всегда спозаранку ездила в Кусу "в церкву", поскольку, своего прихода на Магнитке тогда не было. Одевалась во всё лучшее, повязывала белый платочек, обувала тапочки "на выход", ведь "ехала на свидание ко Господу"! И как бы не была немощной, особенно после поста, она добросовестно выстаивала всю службу. "Мне только душно быват в церкве, - жаловалась она мне, ведь я всегда ездил с ней. - Воздуху не хватат!". Пару раз она только позволяла себе за всю службу выйти ненадолго на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, но как только начинала чувствовать себя лучше, возвращалась...
Молилась за всех нас: за внуков, детей, правнуков... за всех наших предков, родителей, за мужа... за живых и мёртвых... Никогда никого не заставляла молиться, ездить в церковь, соблюдать посты. Всё делала сама и за всех... Приезжала очень усталой, еле передвигалась, опираясь на завалинку. "Ну что, голубушка, силушек-то совсем уж не осталось?" - ласково спрашивала её мама. А бабуся еле-еле с чуть заметной улыбкой отвечала: "Была сила, когда мать носила!" - И смеялась...
Первые молитвы я узнал от неё: "Господи, помилуй и благослови!", "Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу!", "Святые Боже, Святые Крепки, Святые Бессмертный, помилуй нас!", "Отче наш", "Живые в помощи"... Их мне, по настоянию бабуси, аккуратно переписывала на листочек Лёля. Листочек сворачивали, клали его в кулёчек и отдавали мне. И я их уже с интересом читал. И всегда они у меня лежали в кармашке - всегда были со мной! А двенадцатилетним меня на Магнитке "погрузили" у "авторитетной" бабки втайне от отца (бабуся опасалась, что папа, член Коммунистической партии, будет против этого, хотя отец о вере в Бога никогда ничего плохого не говорил). А в семнадцать, после окончания школы и перед началом учёбы в университете, я крестился в Кусе на Ильин День в храме Казанской иконы Божьей Матери, стоящем рядом с роддомом, в котором родился...
Бабуся умела во сне, когда как обычно прилегла днём на десять минут. "Что-то пристала я. Отдохну немножко..." - Прилегла и больше не встала... А умерла она 17 апреля 1993 года - накануне Светлого Христова Воскресенья - Пасхи - на девяносто четвёртом году жизни. В народе говорят, что такой чести удостаиваются только святые...
Бабуся умерла. И как-то всё меньше и меньше стали ездить на Магнитку. И как-то всё меньше и меньше стало тянуть туда. И как-то всё меньше и меньше стали стремиться туда, рваться туда, бежать... Как-то пропал интерес, пропало вдохновение... Почему? А потому, что не стало её - бабуси, Старковой Марии Андреевны, - не стало этого объекта вдохновения, не стало этого центра притяжения! И дом её стал разрушаться, двор, да огород - зарастать... Сейчас ничего нет, только фундамент еле заметен. И только большой тополь, который садил ещё дедушка, так же стоит на крутом берегу горной звонкой реки и так же задумчиво покачивается, как когда-то в детстве, и так же тянет свою вековую мудрую высокую песню...

Между Магниткой и Злоказово не более шестидесяти километров. Между ними Куса - районный центр - мой родной городок. Вот я и ездил всё лето то к одной бабушке, то к другой. И всегда рвался то к одной, то к другой. И нельзя было представить лучших летних каникул! - да, золотое детство...


Санкт-Петербург, 27.09.2021

© Copyright: Константин Измайлов. Дата опубликования: 27.09.2021.

 
 

Оценка читателей

Добавить комментарийДобавить комментарий
Международная Федерация Русскоязычных Писателей - International Federation of Russian-speaking Writers
осталось 2000 символов
Ваш комментарий:

Благодарим за Ваше участие!
Благодарим Вас!

Ваш комментарий добавлен.
Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. Если у Вас его пока нет - Зарегистрируйтесь 

Для опубликования комментария, введите, пожалуйста, пароль. E-mail: Забыли пароль?
Пароль:
Проверяем пароль

Пожалуйста подождите...
Регистрация

Ваше имя:     Фамилия:

Ваш e-mail:  [ В комментариях не отображается ]


Пожалуйста, выберите пароль:

Подтвердите пароль:




Регистрация состоялась!

Для ее подтверждения и активации, пожалуйста, введите код подтверждения, уже отправленный на ваш е-mail:


© Interpressfact, МФРП-IFRW 2007. Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW).